* * *

Конан немало встречал на своем веку людей, ни разу не покидавших пределы родного города или деревни. Киммериец же принадлежал к людям совсем другого склада, к тем, кому не сидится подолгу на одном месте. Потому и довелось ему за свои восемнадцать лет жизни и странствий перевидать без числа всяких разных городов. Почти все попадавшиеся ему города были обнесены стенами. При их, стен, разнообразии (толще-тоньше, выше-ниже, с башенками, с бойницами или без того, без другого, еще без чего-нибудь) имелось одно общее: их возводили для защиты и, по крайней мере, стремились сделать как можно неприступнее. Здесь же... Стены, опоясывающие первый для Конана на этой незнакомой земле город, превышали рост северянина разве ладони на две. Зачем их вообще понадобилось строить, удивился киммериец, тратить силы, переводить камень, когда они защитить смогут лишь от нашествия диких баранов?

Варвар давно покинул тропу, несомненно выводящую к городским воротам, к которым идти Конану было уж совсем ни к чему. Преодолеть такую на редкость высокую ограду Конану составляло труда не больше, чем любому другому почесать за ухом.

По ту сторону стены подошвы сапог киммерийца нашли каменную мостовую, глаза — безлюдье спящих улиц, а уши — тишину. Дома начинались шагах в ста от ограды города. Вдоль самой ограды шла мощеная дорожка, от которой через равные промежутки отходили другие, тоже с настилом из камня, тянущиеся в сторону домов. Пространства между этими многочисленными дорожками заполняла трава, подстриженная, хотя и заметно неаккуратно. Местные жители заботятся о своих ногах больше, чем о красоте, подумал Конан. Варвар двинулся к домам, ему показалось неразумным стоять на открытом месте слишком долго.

Дома, к одному их которых Конан прислонился спиной, были сложены из бревен. В Шадизаре дома строили из камня или глины. Над головой простиралось не по-шадизарски малозвездное небо. Знакомые созвездия Конан или вовсе не находил, или они обнаруживались не там, где он привык отыскивать их, упираясь ногами в за-морийскую землю. Ночь касалась тела варвара свежестью и прохладой. Совсем как в Киммерии. И уж точно не так, как в Заморе с ее душными, сухими ночами. И земля не заморийская...

В общем, полно тешить себя пустыми надеждами. Как ни крути, он не в Шадизаре. А где?

Дома напоминали немедийские деревенские избы: бревенчатые, одноэтажные, приземистые. Вот только забором не обнесены, да не такие опрятные снаружи. Даже более того, здешние дома имели скорее неряшливый вид благодаря всяким мелким небрежностям в отделке, бросающимся в глаза из-за их большого числа. Но внимательнее рассматривать жилища аборигенов киммерийцу было некогда. Северянин чувствовал себя неуютно — в любой момент из дома или из-за угла могли появиться горожане и... Что это будет за этим «и», Конан не знал, но опасался его. Пожалуй, он сейчас выбрал бы что-то вроде сеновала с видом наружу сквозь щели в стене, где можно передохнуть, обдумать, что уже случилось, понаблюдать за обитателями города (кто они такие, что от них можно ожидать) и придумать что-то на будущее.

Конан двинулся вдоль стены (странно, но дом-то без окон!), добрался до угла дома — одновременно и до угла улицы. Свернул за угол на следующую улицу. Ему раскрылся обзор на короткий переулок, впадающий через каких-нибудь два десятка шагов в широкую площадь. Площадь эта была полностью вымощена камнем, а в центре нее красовалась статуя. Настолько примечательная статуя, что киммериец направился в глубь переулка, прижимаясь по-прежнему к стенам домов, только ради того, чтобы рассмотреть ее вблизи подробнее.

Конан постоянно оглядывался и прислушивался, но с того момента, как он проник в город, ничье присутствие не тревожило ни слух, ни зрение северянина. Город крепко спал.

Остановившись у выхода на площадь, вжавшись в стену углового дома, киммериец всмотрелся, насколько позволял лунный свет, в странное изваяние, что еще издали привлекло его внимание.

Статуя стояла прямо на камнях мостовой, даже подобия обычного в таких случаях основания не наблюдалось. Она была высотой всего в половину человеческого роста. Что тоже было крайне необычно. Если где в виденных киммерийцем городах и воздвигали статуи, прославляя тем самым своих богов, то делали их как можно выше, чтобы внушить трепет и почтение. «Да что, карлики они тут все что ли?» — удивился Конан, вспомнив и высоту городской стены. Но тут же поймал себя на мысли, что тот, на берегу, был роста нормального. Значит, объяснение любви местных жителей ко всему маленькому еще не найдено.

Добро бы только высота статуи изумила северянина. Еще оставалось то, что изобразили в камне местные ваятели. Видимо, местного бога. Паучье туловище, опирающееся на несколько десятков причудливо изогнутых, мохнатых ножек, заканчивающихся копытцами, а поверх того туловища, прямо посередине его — человеческая голова с четырьмя одинаковыми лицами, обращенными в разные стороны. И что-то знакомое померещилось Конану в этом одном, в общем-то, лице. В этой бороде, закрывающей пол-лица, в кустистых бровях, глубокой суровой складке поперек широкого лба. Наверное, бородатые — они все похожи, подумал киммериец.

* * *

— Будь добр, подожди. Я хочу кое-что спросить тебя об этой человеческой голове на паучьем туловище, — остановил Симур вопросом течение рассказа Конана.

— Спросишь после, — ответил киммериец, — если и так все не узнаешь раньше. Тогда я ушел с площади и забыл про образину на ней, но потом пришлось вспомнить. Впрочем, не забегаем вперед. Тем более па площади я увидел окромя ублюдочной статуи еще и одну сценку...

* * *

Самое обидное для северянина было то, что он не услышал человека прежде, чем увидел его. Человек-то объявился всего в двух десятках шагов от варвара, вынырнул из еще одного переулка. Единственное оправдывало и утешало Конана — человек очень старался ступать бесшумно. И варвар догадался почему. Мешок за плечами идущего, то, как человек вертит головой в разные стороны, — все это не оставляло сомнений, что перед киммерийцем его собрат по ремеслу местного разлива. Из-за мешка северянин не видел лица человека, но роста тот был обыкновенного, так что предположение о том, будто город заселен карликами, в очередной раз не подтвердилось.

Человек с мешком пересекал площадь, направляясь, как догадался Конан, к городской стене. Варвар сделал шаг назад и еще теснее прижался к бревнам углового дома. Даже с собратом знакомиться пока не хотелось.

Собрат же вдруг резко развернулся и замер, то ли вслушиваясь, то ли вглядываясь. И — побежал. Вернее, рванул с места, перейдя на какие-то странные скачки. Прыгнет, на миг приостановится, будто удивившись, что земля не разверзлась под ним, и новый прыжок. И как-то слитно, ладно и быстро у него получалось — выходил непрерывный бег, а не отдельные скачки. Конана зачаровали его движения, такого он, пожалуй, еще не видел. Зачарованный, северянин не заметил появления новых лиц. Вернее, понял, что они появились, когда в спину бегущего человека с мешком ударилось короткое толстое древко. Тот вскрикнул и упал лицом на камни.

Взгляд киммерийца ухватил еще одну любопытную деталь — прежде, чем ноги унесли его прочь, подальше от нежелательных встреч, — а именно: угодившее в спину древко оканчивалось не острием, а тупой насадкой из металла. Добежав до другого конца переулка, Конан, до того, как свернуть за угол и потерять из виду площадь, оглянулся еще раз. К лежащему теперь бездвижно человеку подходили двое, у одно из которых в руке имелся точно такой же тупоносый дротик, как и тот, что валялся на мостовой. Одинаковые одеяния и вооружение, бляхи с какими-то знаками на груди, их действия, — все указывало на то, что это стражники в ночном дозоре. Значит, надо Конану уносить ноги поскорее и подальше.

«И опять же, очень уж бесшумно они появились. Или я оглох по дороге в эти края?» Да, было чему удивиться. Чтоб два раза подряд слух варвара так подводил его, позволяя неизвестным подобраться незамеченными почти вплотную! Да среди полновесной тишины спящего города!.. Беда!

Все это не добавляло радости и веселья Конану, торопливо уходящему вдоль глухих стен этих странных домов, подальше от стражников на площади. Северянин искал место, которое хотел найти, едва попав в город: безопасное, где можно заночевать и откуда утром можно будет понаблюдать за местными жителями, до поры не обнаруживая себя. Улицы перетекали одна в другую, но пока — лишь дома, тесно прижатые друг к другу, без намека на сеновалы, без каких-либо выходящих на улицу сараев, нежилых пристроек, конюшен. Никаких тебе двориков.

Страх, что он вот-вот может столкнуться с очередными стражниками или с бессонными горожанами, которым ночной скиталец может совсем не показаться, терзал киммерийца, усиливался. Позорный пот заструился по телу.

А, вот — кажется, то, что надо. Сарай, сквозь плохо пригнанные друг к другу доски которого Конан не без труда, но разглядел, что внутри. Там громоздились инструменты, столы, камни-заготовки, готовая к укладке брусчатка. Северянин понял, что перед ним — мастерская, где обрабатывают камни для мощения улиц. Сколько еще он будет искать место получше — неизвестно, а усталость и боязнь города, который не успел понять, к которому не успел привыкнуть, давили и требовали отдыха в тихом месте.

Конан не думал, что у него возникнут трудности с проникновением в сарай. Оказалось, что их и не могло быть. Дверь, не запертая снаружи, была не заперта и изнутри. Проникнув в мастерскую, киммериец догадался о причинах такой небрежности. Ни один вор, даже самый завалящий, не нашел бы, что можно стянуть из этого сарая хоть с какой-то пользой для себя.

В углу северянин заметил груду пустых мешков. К ним направился, на них лег, на них же и забылся тут же крепким сном смертельно уставшего человека.

Раннее утро с его восходящим солнцем, с его радостным птичьим многоголосием, со стуками, звяками и переговорами первых проснувшихся в этот день людей разбудило киммерийца. Он подбросил свое мускулистое и одновременно гибкое тело с отслужившей свое «кровати» и как можно бесшумнее пробрался к выходящей на улицу стене сарая. Многочисленные щели между досками позволяли рассмотреть то, что происходит снаружи. Конан увидел группу людей, стоящих вдалеке от его укрытия, на той стороне улицы, и о чем-то беседующих. Люди эти, видимо, только что покинули дом напротив, судя по открытой нараспашку двери рядом с ними, и сейчас, похоже, собирались на какие-то ранне-утренние работы. Варвар с его великолепным зрением мог разглядеть лица этих зевающих и потягивающихся горожан. Он и разглядел...

— Кром с Нергалом! Задницы небесные! — с трудом сумел перевести рвущийся из груди крик в шепот пораженный киммериец...

* * *

— Сам не знаю, отчего я тогда впал в такое изумление, — сказал он Симуру. — Уж вроде как всяких чудовищ и уродцев к тому времени перевидал достаточно. Встречались образины, припоминая которых до сих пор трясусь от отвращения. А эти... Вроде бы и ничего. Люди как люди. Только вот глаза у всех зашиты. Как у того старика на берегу. Стоят эти слепцы, переговариваются, смеются над чем-то, никакой скорби на лице. Неужели, думаю, они все здесь безглазы? Куда я попал?

— Причина твоего изумления, Конан, мне ясна, — приостановил рассказ киммерийца Симур. — Ты привык к тому, что уродство встречается редко и присуще либо темным колдовским созданиям, либо людям, которые тяготятся им, а тебя самого при этом тешит мысль, пускай подспудная, что ты-то, слава богам, здоров, нормален. И вдруг ты осознаешь, что попал в мир, где уродство норма, а ты сам вроде как изгой, урод. Осознание этого тебя и напугало. Так?

Конан как-то странно посмотрел на собеседника и неуверенно кивнул.

— Наверное, так. А тогда я подумал, ну и что мне дальше делать? Неизвестно до чего б я додумался, только вдруг вижу, что один из этих безглазых что-то сказал другим, и они все посмотрели в мою сторону. Тьфу ты, не посмотрели, конечно, а... э-э... навострили уши, завертели головами так, что я понял — их интересует сарай. А в сарае-то я сижу. Видать, шумнул я ненароком, любой зрячий такой шумок и впритык стой не услышал бы, а у этих, чую, вместо зрения слух развился, как у кошек. Постояли они, значит, повертели головами, а потом направились всей толпой к моему сараю. Другого выхода кроме как на улицу из этой западни нет, я еще раньше осмотрелся. Остается или сидеть тише тихого, надеясь, что не услышат, не нащупают, или выскакивать на улицу да бежать от них со всех ног. Да: прятаться или убегать... Никогда прежде не приходилось делать такой постыдный выбор.

Конан ненадолго замолчал — видимо, тот свой позор был ему неприятен до сих пор. Хотя и колдовством из его сердца удалили храбрость, а все же...

Киммериец тогда предпочел бегство. Он подскочил к двери, распахнул ее, шагнул на улицу и...

— Я чуть замешкался, выбирая в какую сторону бежать, и эти... повели себя удивительно. Я-то думал, они меня за вора принимают, а тут вдруг...

* * *

Вдруг они все как один радостно вскрикнули. Кто-то вскинул руки в приветственном жесте. Их лица покинула напряженность, на смену пришло выражение счастливого ожидания. И они остановились, резко, будто наткнувшись на стену. Конана такая перемена обстановки заставила отложить бегство, но непроизвольно он сделал несколько шагов по улице и... И еще раз ему пришлось удивляться. Потому что люди с зашитыми глазами разом, словно по команде, попадали на колени с криками восторга: «Всезнающий Бог, точно, Бог! Мы любим тебя!»

«Вот тебе и на!» — только и смог подумать киммериец.

После чего ноги сами понесли его прочь от этого сарая, от этих слепых сумасшедших, которые, поднявшись с колен, провожали его улыбками осчастливленных людей.

Но оказалось, что такими же слепыми и сумасшедшими полон этот город...

 Глава вторая

Очень неуютно чувствовал себя Конан на странных улицах странного города. Будто голышом вышел в шадизарские Торговые ряды. Каждый обращал на него внимание. Прохожих в этот час было немного, но и те редкие ранние пташки, что попадались киммерийцу на его бесцельном пути, едва заслышав тяжелую поступь варвара, хлопали в ладоши, принимались истово кланяться чуть ли не до земли и шептать — всякий раз одно и то же: «Благослови меня, Всезнающий Бог, благослови...»

Конан морщился, торопился свернуть на какую-нибудь боковую улочку между некрашеных домов... но и там не удавалось избежать встречи с аборигенами. Ему хотелось запрятаться в дыру поглубже и потемнее, там дождаться сумерек, а уж потом... Впрочем, что потом? Ведь они все слепые! Им что день ясный, что безлунная ночь — все одно. Всяко узнают.

Хорошо еще, к его, Конана, божественности местные относятся пусть и благоговейно, но, в общем-то, спокойно, не хватают на месте и не волокут в храм, чтобы денно и нощно молиться сошедшему с небес божеству. Будто настоящий бог каждый день прогуливается по этому городишке и раскланивается со смертными обитателями. Хотя — почему бы и нет? Тут все может быть... Но он-то, Конан, богом не был. И если настоящий бог прознает о существовании шарлатана, что тогда будет?

Даже подумать страшно, что тогда будет... Надо немедля что-то придумать. Замаскироваться, что ли...

Единственное, чем киммериец отличался от местных жителей, были его глаза. Зрячие глаза. Но как горожане распознавали в нем зрячего, будучи сами слепы?

Только одним образом: по походке. Хотя центральные улицы и были вымощены со всем тщанием, камушек к камушку, почти без зазоров, щелей и мусора, местные по ним ходили весьма своеобразно: ногу над землей высоко не поднимали, ступню ставили в несколько приемов, точно пробуя болотистую почву, точно проверяя, нет ли какой преграды на пути, потом уже твердо опирались на эту ступню и подтаскивали другую ногу.

Конан попытался подражать им, однако у него ничего не получилось: он быстро запутался в собственных нижних конечностях и чуть было не растянулся на пыльной мостовой. Горожане же передвигались быстро, уверенно, будто с малолетства учились ходить таким манером. Возможно, так оно и было. Киммерийцу оставалось только запрятаться в какой-нибудь захламленный проулок, каких между центральными улицами полным-полно, и не шевелиться. Но — сколько? Час? Сутки? Год?..

Итак, в этом сумасшедшем городе его принимают за бога. Что ж, не самый плохой вариант. Могло быть и хуже. Его, например, могли принять за врага или лазутчика, и, в лучшем случае, засадить в подземелье — до тех пор, пока власти не выяснят, кто он такой и что делает в этих местах. И что они выяснят? Что сможет Конан объяснить им? Что бог Бел отправил его в «земли, которые лежат совсем неподалеку, но одновременно недосягаемы» — для того, чтобы он, Конан, отыскал там самого себя? Даже слушать дальше не будут. На плаху сумасшедшего чужака — и все.

От таких мыслей северянину стало вовсе неуютно.

Он свернул в узкий переулок, куда горожане не заглядывали по причине беспорядочных груд мусора, наваленных равномерно между глухими стенами домов.

Шепотом кляня свою судьбу, Конан пробирался среди нагромождения полусгнивших досок, перелезал через кучи обломков строительного камня, огибал пирамиды пустых, развалившихся ящиков; несколько раз буквально из-под его ног шмыгали с коротким визгом крупные, отъевшиеся крысы, и тогда Конан начинал клясть все на свете в голос.

Он не знал, зачем полез сюда, куда направляется. По крайней мере, тут нет слепых аборигенов. Кто ж из них сунется сюда? Только ноги переломает, если сунется...

Однако — сунулись: когда киммериец находился шагах в десяти от противоположного выхода из переулка, там, у этого выхода, возникла фигура молодой женщины в простой одежде; стройная, светловолосая, с по-крестьянски крепким телом, она могла показаться привлекательной, если б не уродливые стежки ниток, которыми были зашиты ее веки.

— Слава Всезнающим Богам, наконец-то! — воскликнула она, заслышав Конана, и привычно хлопнула в ладоши. — Ты пришел! Мы ждем с самого наступления тепла. И уж начали думать, что ты вовсе у нас не появишься. Откажешься почтить церемонию своим присутствием...

Конан открыл было рот, чтобы ответить, ничего для ответа не придумал и рот закрыл.

Женщина между тем продолжала тараторить, заламывая руки:

— Какой был бы позор для всей семьи! Ужасно, ужасно... Но теперь все будет в порядке. Соизволь же разрешить мне проводить тебя. Все ждут. Родукар нервничает...

Дом, в который незнакомая женщина привела Конана...

* * *

— Почему я пошел с ней? — переспросил погрузившийся в воспоминания Конан, когда Симур своим вопросом прервал повествование. — Сам не знаю. Наверное, я подумал, будто... То есть решил, что... Великий Кром, как это объяснить?! Ну, вот я оказался в городе слепых психов, совершенно один, никого и ничего тут не зная, без денег и пристанища, не понимая, зачем я здесь и что делать дальше.. И подходит ко мне женщина, и говорит, что, дескать, меня давно тут ждут и чтобы я быстренько шел за ней. Что я, по-твоему, должен был думать? Ясно дело, я решил, будто она знает о поручении Бела и собирается мне помочь. Вероятно даже, привести меня к этому... ну, к родственнику моему в том мире. А что еще мне было думать? Все прочие слепцы только тупо кланялись мне и называли каким-то богом... Сет, Адонис и Нергалова селезенка, лучше б я навсегда остался в переулке этом загаженном, лучше б вовсе не видел то, что довелось увидеть в доме Хайри...

* * *

Дом, в который женщина привела Конана, стоял в конце тихой улочки неподалеку, где отовсюду тянуло сладкими ароматами выпечки. Ни одной вывески на строениях, конечно, не было, но варвар смекнул, что здесь, в основном, обитают пекари.

— Прошу сюда, пять шагов налево и две ступеньки вверх, — сказала женщина, дергая Конана за рукав в направлении одноэтажного небогатого домика без единого, как и все сооружения в городе, окна. — Будь осторожен, умоляю: верхняя ступенька шатается, а притолока невысокая.

Увлекаемый хозяйкой, киммериец поднялся на крыльцо. В предупреждениях женщины смысла не было: каждый бы еще издалека увидел, что верхняя ступенька держится на честном слове, а дверной проем слишком низкий даже для невысокой спутницы Конана... Стоп. Каждый бы увидел? Вот уж нет: только не местные.

А вдруг, подумал северянин, не только жители проклятого городишки, но и все обитатели этого мира — слепые?..

— Хайри! — На пороге появился высокий мускулистый черноволосый абориген в кожаной лоскутной безрукавке на голое тело и свободных полотняных штанах. — Где тебя носит?

— Тише, Савгор, тише. Я привела Бога.

— Да?.. — Лицо горожанина осветила улыбка. Глаза его тоже были зашиты. Странно, но сей факт уже не удивлял и не ужасал Конана: он начал привыкать к этому миру.

Тот, кого назвали Савгором, хлопнул в ладоши, потом вытянул руку и почтительно коснулся груди варвара.

— Наконец-то, Всезнающий Бог! Да благословится в веках имя твое, имя снизошедшего до церемонии причащения отпрыска бедного пекаря...

«О Митра, и эти меня за Бога принимают... — подумал Конан, увлекаемый Савгором внутрь и жалеющий, что не сбежал от женщины еще там, в переулке. — И что теперь делать? Чего они от меня хотят? Кром, помоги мне...»

Просторное помещение без окон, куда привели северянина, было тускло и освещено несколькими факелами, установленными на табуретах вокруг большого обеденного стола. В их колеблющемся свете Конан разглядел более чем скромную обстановку жилища: мебель грубая, некрашеная, стены голые, доски пола, хоть и ошкуренные, но пригнанные друг к другу не аккуратно, без всякого вкуса, разномастные — тисовые, дубовые, сосновые и даже еловые. Скрипучие безбожно на все лады. Чуть в стороне, на сооруженном из четырех лавок импровизированном помосте пустело деревянное кресло. Откровенной нищетой дохнула на киммерийца эта обстановка.

* * *

— Потом лишь я подумал: почему, собственно, нищетой? — сказал варвар внимательно слушающему Симуру. — Ну и что с того, что дом без окон, стены драпировкой не укрыты и никаких прочих украшений нет, одежда у всех, как на рыночном скоморохе? Зачем все это — слепому-то? Пол скрипит разноголосо, точно старая повозка — и хорошо: знаешь, куда ступаешь и с какой стороны к тебе человек подходит... Впрочем, это всего лишь досужие рассуждения. А дальше началось самое страшное.

* * *

Вокруг обеденного стола сгрудились пятеро горожан: две держащиеся особняком пожилые пары в просторных одеждах и невысокий, нервный толстячок в длинном плотном балахоне до пят, сияющий в свете факелов потной лысиной. (Надо ли говорить, что глаза у всех также были незрячи?) При появлении Хайри, Савгора и незнакомца все пятеро одинаково склонили головы набок, прислушиваясь.

В душе Конана вновь холодной скользкой змеей зашевелился ужас: замкнутое полупустое помещение, освещенное лишь неверными отблесками светильников, и — пятеро неподвижных слепцов, чутко прислушивающихся к каждому движению Конана.

«Интересно, — некстати подумал варвар, — а зачем им факелы, коли они слепые? Для меня, что ли, стараются?..»

— Господин Родукар! — опять затараторила Хайри, оставаясь на спиной Конана; зарождающаяся паника в душе киммерийца отступила. — Он пришел! Бог здесь! Я же говорила, что не может такого быть, чтобы наш первенец остался непричащенным!..

Савгор успокаивающе положил руку на ее плечо.

Только сейчас варвар увидел девятого участника этой непонятной встречи: в центре покрытого чистой скатертью стола, в центре колеблющегося круга оранжевого света, совершенно обнаженный, лежал младенец отроду не более недели. Ребенок беспорядочно сучил ногами и руками, весело гукал, пускал пузыри... и с умным видом разглядывал окружающих.

Да: разглядывал. Ребенок был зрячим. Кареглазый малыш смотрел на слепых взрослых.

Конан не успел удивиться этому обстоятельству: лысый в балахоне, которого Хайри назвала Родукаром, повернулся к гостю и нахмурился.

— Прости меня, Всезнающий Бог, — неуверенно сказал он раскатистым басом, — но твои шаги мне почему-то незнакомы. Кто ты? Как твое имя?.. Извини за подобные оскорбительные вопросы, однако я теряюсь, поскольку не знаю того, кто оказывает нам честь своим участием в церемонии причащения...

— Родукар, — испуганно прошептала Хайри, — остерегись, что ты несешь!.. Это же один из Богов!

Конан про себя отметил это «один из Богов». Ага, значит, бог здесь в одиночестве не скучает. Это уже легче: во-первых, можно выдать себя за какое-нибудь новенькое божество, а во-вторых, там, где толпа, там наличествуют разногласия и междоусобицы — пусть даже толпа эта из одних богов состоит. Стало быть, всем скопом эти таинственные боги на меня не кинутся, а сначала десять раз подумают: что за тип, зачем он тут и как бы его, меня то есть, повыгоднее использовать — коль местные смертные самозванца за высшее существо принимают. Ха-ха, храбрость храбростью, но смекалку-то я не потерял! Что ж, будем играть по местным правилам. Да и что эти слепцы неуклюжие могут мне сделать?

Приободрившись немного, Конан медленно, по возможности спокойно, взвешивая каждое слово, ответил:

— Любезный Родукар, имя мое — Конан, и прибыл я сюда по приглашению этой доброй женщины, Хайри, чтобы принять участие в церемонии причащения. — И учтиво поклонился. Скрипнули складки его кожаной куртки.

Услышав этот скрип, Родукар машинально поклонился в ответ.

— Всезнающий Бог по имени Конан, позволь представить тебе, — радостно обратилась к варвару Хайри. — Вот мои родители: достопочтенный ткач Нигум и его жена, моя мать, благочестивая Париан. — Пожилая пара слева негромко, в унисон хлопнула в ладоши. — А вот — родители мужа моего, Савгора: достопочтенный пекарь Лизисе и жена его, моя свекровь, благочестивая Виртида. — Тот же жест повторила пожилая пара справа.

— Спасибо, Всезнающий Бог, что почтил этот дом своим присутствием, — подобострастно пробормотал Нигум. Остальные промолчали.

Конан не придумал ничего лучшего, как вяло тоже хлопнуть ладонями и выдавать из себя:

— Очень рад.

При этом он чувствовал себя полным болваном. Хотя, казалось бы, ничто ему пока не угрожает... Впрочем, он заметил, что лысый Родукар внимательно и в высшей степени неприязненно прислушивается к его словам.

— Может быть, пора начинать? — переминаясь с ноги на ногу, несмело предложил Савгор и тут же стал оправдываться: — А то соседи интересуются, когда же наш малыш станет настоящим человеком. Всезнающий Бог Конан, соблаговоли занять подобающее место...

— Момент, уважаемый Савгор, — вдруг жестко перебил его Родукар. Он повернулся лицом к киммерийцу и, казалось, вглядывался в него слепыми глазами. А потом медленно проговорил: — Согласно древним законам, которые никто не отменял, я, причащающий, имею право на сомнение.

Слова эти, бессмысленные для Конана, потрясли аудиторию. Родители мужа и жены замерли как истуканы, Хайри судорожно всхлипнула. Савгор крепко сжал ее плечо и выдавил из себя:

— Почтенный Родукар, как ты смеешь...

— Законы никто не отменял, — повторил лысый. — А я дорожу своей благородной работой. И ты, Всезнающий Бог, надеюсь, не будешь противиться правилам, которые установлены твоими же братьями?

Не зная, что сказать на это, Конан промолчал. И поступил, как оказалось, мудро: приняв его молчание за согласие, Родукар вынул из широкого рукава тонкое изящное лезвие длиной и шириной не больше мизинца взрослого человека, поднял его над головой и вопросил:

— Кто может сказать, что я держу в руке? Слепой Савгор протянул было руку, чтобы коснуться предмета, но, услышав его движение, Родукар отступил на шаг, в сторону свекра и свекрови.

— Так что же это?

Все настороженно молчали.

Тогда Родукар вновь повернулся к Конану:

— Никто не может сказать, что я держу в руке, пока не дотронется до этого. Такое знание принадлежит только Богам. Итак, Всезнающий Бог, называющий себя Конаном, можешь ли ты сказать, не касаясь, что я вынул из рукава?

«Их боги зрячи, вот в чем заковыка! — вспыхнуло в голове киммерийца. — Ах ты, хитрый лысый пень, сейчас я покажу тебе, кто тут есть бог...»

И, шалея от собственной смелости, Конан проговорил:

— У тебя, любезный мой Родукар, в руке нож. Небольшой, но вполне достаточный для того, чтобы раскровенить нос достопочтенному ткачу Нигуму, если ты сделаешь еще один шаг назад.

Ножик исчез в рукаве столь быстро, как и появился.

— Родукар, не хватит ли? — тихо сказала Хайри. — Если Бог рассердится...

Родукар казался растерянным. Впрочем, он быстро справился с собой и вежливо поклонился Конану:

— Прошу извинить меня за сомнение, Всезнающий Бог, — проговорил он. — Но не мы придумали законы и не нам не следовать им. Любой может присвоить себе звание Бога, но не каждый может выдержать испытание сомнением... Просто я никогда раньше не слышал тебя, хоть и проводил церемонию тридцать восемь раз. Надеюсь, ты не обиделся на меня.

— Закон всегда закон, — осторожно ответил Конан. — И я доволен, что ты чтишь его. — И подумал: «Ах ты, старый лис, не зря ты показал мне именно нож. Если б я не увидел его, то наверняка почувствовал бы между собственных ребер... Однако — еще те боги у этих ребят!»

— Ну, а теперь, когда сомнение разрешилось, — подал голос нетерпеливо топчущийся позади Савгор, — не пора ли начать церемонию?

— Да-да, конечно, — засуетился Родукар. — Извольте занять подобающее Богу место, светлейший Конан. — И он указал рукой на импровизированный трон.

Вжившись в роль бога — была не была, — киммериец с достоинством поднялся на помост уселся на холодное деревянное сидение. Передвинул мешающий меч из-за спины к плечу. Отсюда прекрасно был виден стол и младенец на нем.

— Начнем, — к самому себе обратился Родукар.

* * *

— И началось, — поморщился варвар, заливая горечь воспоминаний терпким вином Симура. — Многое я на свете я повидал, уважаемый мудрец, но такое мне пришлось лицезреть впервые. Этот «причащающий», Родукар плешивый, напоил младенца какой-то пакостью из рожка. Ребенок сначала захныкал, но потом утих: видно, сонным зельем шарлатан его напичкал. А папашка с мамашкой и ихние родители смотре... ну, то есть слушали очень внимательно, будто чудо какое-то происходило.

* * *

Когда младенец уснул, Родукар вынул откуда-то из складок своего балахона тонкую портняжную иголку, в которую уже была вставлена завязанная на узелок на конце нитка. И только тут Конан сообразил, что сейчас произойдет. И до боли в пальцах вцепился в подлокотники кресла — чтобы не закричать от ужаса. Но не смотреть он не мог.

Словно заколдованный, киммериец смотрел, как Родукар, нащупав длинными чуткими пальцами веки младенца, занес над ними зловеще поблескивающую в свете факелов иглу.

Все остальные, кроме Конана, тихо затянули медленный, щемящий душу вой:





В боли рождался,
И в боли становишься ты человеком,
Пуповина матери перерезана,
Пуповина твоя зашита.
Мать твоя страдала, но это было недолго,
Страдаешь и ты, но этот будет недолго...




Игла ткнулось в левое верхнее веко новорожденного, пронзила плоть; натянулась нежная кожа, лопнула, и в сопровождении капли крови иголка вышла с другой стороны. Родукар вытащил иглу, потянул вверх; за иглой последовала обагрившаяся нитка.

Младенец захныкал, но не пошевелился. Капли крови покатились по его пухленьким, розовым щекам.

Семейство запело громче:





Мать твоя зачала тебя в радости,
А родила в страданиях;
Ты становишься человеком в страданиях,
А жить будешь в радости...





Родукар деловито продолжал работу. Игла проткнула левое нижнее веко младенца. Нитка затянулась. И игла вновь ткнулась в верхнее крошечное веко. Балахон истязателя окропился кровью.

* * *

— И так раз за разом, — рассказывал Симуру Конан, монотонно покачиваясь на стуле, прикрыв глаза, сунув руки под ягодицы. — Стежок за стежком, сначала левый глаз, потом правый. Иголка вверх-вниз, вверх-вниз. А я пошевелиться не могу. Смотрю, будто завороженный, как эта сволочь младенцу глаза зашивает. А что сделать? Закричать: не надо, не надо, что ли? А вдруг у них так принято — и неспроста? Вдруг без этого... причащения... человек сразу погибает, или в Серые Равнины отправляется, или, не привели Кром, в Мир Демонов попадает? Кто ж знает, что у них за порядки мировые такие... Только, короче, долго я не выдержал. Когда третий стежок на правом глазе затянулся, я вскочил со своего кресла — бог я или нет? — и заорал...

* * *

На самом деле, Конан только собрался закричать: «Остановитесь, я запрещаю!» — но тут входная дверь без стука распахнулась, и на пороге, в окружении трех слепых воинов возник силуэт невысокого, крепко сбитого человека в сиреневом, сшитом из одного куска материи наряде, похожем на тунику. Оружия при нем не было.

— Дорогу Всезнающему и Всемогущему Богу Адонису! — дружно рявкнули охранники и в унисон брякнули длинными тонкими мечами.

Участники гнусной церемонии испуганно отшатнулись. Конан почувствовал себя более чем неуютно.

— Прибыл сюда я, в присутствии дабы моем таинство причащения новорожденного сына великой страны Дзадишар было по правилам освящено, — размеренно, замогильным голосом проговорил новый персонаж этой сцены, предварительно хлопнув в ладоши. — Ведомо мне, что лекарь искусный, прославленный врач Родукар находится тут, а также младенца родители, а также родители тех, кто его породил, а также...

Тут он запнулся, забыв закрыть рот: взгляд его остановился на восседающем на троне киммерийце.

Повисла пауза. Боги молча смотрели друг на Друга; настоящий — удивленно и остолбенело, поддельный — испуганно и напряженно. Да, Конан оказался прав в своих догадках: бог, названный Адонисом был зрячим. Взор его глубоко посаженных темно-карих, почти черных глаз, прячущихся под кустистыми бровями, приковал северянина к креслу.

Надо отдать должное местному богу: Адонис быстро взял себя в руки, мельком глянул на младенца, уже почти полностью ослепленного, и продолжил тем же гулким голосом/» от которого по коже бежали мурашки:

— Помыслы божьи людям простым не дано угадать. Радуйтесь же, родители новорожденного сына могучей страны Дзадишар! — Он распростер длань над ребенком: — Великую честь мы с братом моим оказали дому сему и в нем проживающим людям: сегодня ваш отпрыск был причащен в присутствии не одного, но двух одновременно Богов! О, взор погружая в грядущее, вижу: ему уготованы слава великая и непобедимого воина лавры! Радуйтесь, радуйтесь, мать и отец героя, чье имя не будет забыто в веках!

— Благословите нас, Боги Всезнающие! — нестройно ответили участники церемонии, а мать ребенка даже прослезилась — то ли от гордости за сына, то ли от благоговения к богам, то ли от страха.

— Благословляю, — милостиво ответил Адонис. — Однако теперь мы с братом моим должны гостеприимное ваше жилище оставить. Мне ведомо: врач Родукар сумеет достойно закончить святой ритуал причащения и нового, славного жителя нашей страны явить горожанам.

Человек в тунике повернулся к замершему на деревянном кресле Конану. Нахмурился, исподтишка вытянул в его сторону указательный палец, потом ткнул тем же пальцем в сторону двери и им же быстро чиркнул себя по горлу. Жест, понятный во всех мирах: «Быстро наружу, не то...»

— Брат мой, Всезнающий Бог, — обратился к киммерийцу Адонис, — должны мы сейчас удалиться, поскольку дела безотложные требуют, чтобы вернулись немедля в Обитель Богов мы. Спеши же, мой брат. Я уверен, что врач Родукар завершит то, что начал, без нас.

Конан подчинился. А что ему оставалось делать? Перед ним стояли трое вооруженных, пусть слепых, но воинов. Северянин в его теперешнем состоянии с ними бы не справился.

Они покинули жилище Савгора и Хайри, оставив ошарашенных неожиданным поворотом событий слепцов в полном оцепенении.

Щурясь от яркого дневного света, Конан спустился по ступеням крыльца, и тут крепкая рука Адониса схватила его за плечо и развернула к себе лицом.

— Урод, ты откуда взялся? Ты кто такой? — яростно не прошептал, но прошипел бог. Макушка Адониса едва доставала киммерийцу до подбородка, но столько власти, столько силы слышалось в его голосе, что Конан растерялся. Растерялся и испугался. Слепые стражники почтительно замерли неподалеку — так, чтобы почтительно не слушать беседу Всевышних, но мигом вмешаться, если почувствуют, что их владыке угрожает опасность.

— Я... Я приплыл сюда... — пролепетал варвар. — Ночью... Я не знал...

— Не знал он, выродок! Тебе разве неизвестно, что вашим можно появляться здесь только на Северном причале и только в конце каждого месяца? Почему у тебя оружие? Тебе разве неизвестно, что оружие в Дзадишаре запрещено? А? Отвечай!

— Я...

— Звать как?

— Конан...

— Тупица ты, а не Конан! Почему я тебя раньше не встречал? Ну ладно. В Обители разберемся, что ты за фрукт. Эй, — вдруг поглядел Адонис куда-то поверх плеча Конана, — а это еще кто такие?

Будь Конан прежним Конаном, он бы на эту детскую уловку не попался. Но Конан нынешний бесхитростно обернулся в ту сторону, куда посмотрел бог. Разумеется, за спиной никого не было. Зато на затылок варвара неожиданно обрушился страшный удар, в глазах вспыхнули тысячи солнц и мир погрузился в бездну.

Последнее, что услышал теряющий сознание северянин, были слова Адониса, обращенные к стражникам:

— Мой брат захворал. Возьмите его и отнесите в нашу Обитель Богов, чтоб там излечиться он мог...

 Глава третья

Вот уж не знаю... Но, Митра, тебе же известно, что утром двое слухачей Харакхты сообщили, будто по городу расхаживает кто-то из наших. А поскольку все мы были здесь и поскольку мне так и так нужно было участвовать в причащении, то мы с Иштар и порешили: прогуляюсь-ка до церемонии по улицам, погляжу, как и что. Ну и прогулялся. Каюсь, немного опоздал к началу причащения. Захожу в дом — а там этот тип сидит на моем месте, зенки свои поганые таращит.

— Надеясь, Адонис, никто ничего не заподозрил? — раздался мелодичный женский голосок.

— Конечно, нет, Ашторех. Я разыграл целый спектакль и вытащил этого недоумка из дома раньше, чем они слово успели вякнуть.

— Ладно, — вздохнул мужской хрипловатый голос. — Хватит об этом. Давайте подумаем, что нам делать. Кстати, Сет, ты приказал умертвить стражников, которые тащили сюда этого... этого человека?

— Ясное дело, Митра.

— Добро. Эрлик, так ты уверен, что неизвестный — не с материка?

— Абсолютно, Митра. Я внимательнейшим образом изучил строение его тела и черепа и волосяной покров и с полной уверенностью утверждаю: если где-то в мире и существует такая раса, то живет она в недоступных районах. Великолепно развитая мускулатура, громадный рост, непривычный для обитателей материка цвет волос и глаз, а также...

— Ладно, ладно, Эрлик, хватит. Как же он появился тут?

— Понятия не имею. Голос Адониса:

— Он говорил, что приплыл ночью.

— Откуда?

Едва слышный шорох, по-видимому, вызванный пожатием плечами. Женский голос:

— Не о том думаешь, Митра. Кто он, зачем и откуда — знать нам не обязательно. Главное, что он здесь, и сейчас необходимо решить, как поступить с ним. Я предлагаю немедленно умертвить пришельца — пока он не нарушил все наши планы.

— Тебе бы, Деркэто, только глотки резать. А если это лазутчик и скоро сюда заявятся армии захватчиков? Представляете, как наши причащенные будут воевать со зрячим неприятелем? Нет, прежде чем убивать, надо допросить его, выпытать правду.

— Ты, Харакхта, слишком уж мрачно смотришь на вещи. Неужели настоящий лазутчик стал бы разгуливать по улицам этого города в открытую?

Голос Иштар:

— Тише, друзья, кажется, наш гость приходит в себя.

Если бы Конан был прежним Конаном, то боль (даже не боль, а так... неудобство, онемевший локоть) не заставила бы его пошевелиться, выдержал бы он, перетерпел ради того, чтобы еще послушать интересный разговор. Он жалел (ему только это и оставалось), что не услышал больше.

Его рывком подняли с пола, на котором он, оказывается, лежал и посадили, прислонив спиной к стене. Киммерийцу уже ничто не мешало открыть глаза и осмотреться.

Просторное помещение, высокие своды, много светильников и света, по стенам — огромные, цветастые ковры, на них висит оружие, всякое разное, в том числе и незнакомое ему. Пол из мраморной плитки. В центре залы — огромнейший стол на массивных ножках, на изготовление которого угрохан, не иначе, целый лес. Вокруг стола — стулья ему подстать, как троны богов. Впрочем, эти придурки и мнят себя богами. Вот и они сами: стоят у стола, опираясь на спинки своих стульчиков, видать, только что оторвали от них свои задницы, ну а двое, мужик и баба, устроились по обе стороны от него, от Конана. Один из этих двоих — его старый знакомый, Адонис. Именно он отводит ногу и сильно бьет под ребра.

Конан вскрикнул от боли.

— Это удовольствие — по сравнению с тем, что с тобой будет, червяк, попробуй ты смолчать или обмануть нас. Мы сейчас будем спрашивать тебя.

«Что ж ты стихами не говоришь, гнида», — подумал, но не сказал киммериец. А для веселой компании (Конан подсчитал «богов» — восемь, пятеро мужчин, три женщины) он издал жалобный писк, дабы показать свой испуг и готовность отвечать на все вопросы правдиво и подробно.

Вопросы не заставили себя ждать.

Опять же Адонис, будь он неладен:

— Кто ты, выползень, и откуда?

Спрос не застал северянина врасплох, не заставил лихорадочно перебирать в уме пригодные ответы, подыскивая наиболее спасительный. Едва очухавшись и сообразив, что он пока что не на Серых Равнинах, а все еще на Не Пойми Каких Равнинах, а потом послушав о чем толкуют сумасшедшие, называвшие друг друга именами богов, Конан понял, что ему не отвертеться от допроса. И ясно, как день, было, чем поинтересуются в первую голову. Тем, чем и поинтересовались. Могли бы, кстати, и не бить. Ибо киммериец уже приготовил, опираясь на подслушанный разговор, ответ и, между прочим, не собирался молчать.

— Имя мое Конан. Я из Киммерии, — с показной охотой заговорил северянин, умело, надежно связанный прочными веревками по рукам и ногам. — С острова, что лежит по другую от вас сторону материка. Недавно нас впервые посетили люди с материка и поведали о земле, где живут боги, которым мы поклоняемся. Мы не мореходы, мы никогда не уходили далеко от берега на своих триерах. Но последний год принес нам столько несчастий! (Конан изобразил на лице Подлинную Скорбь) Мор, неурожаи, пожары сыпались на наши головы одно за одним. Мы поняли, что в чем-то прогневили богов. И узнав, что можно доплыть до их Обители, мы снарядили триеру, нагрузили ее дарами, коими надеялись умилостивить Властителей Судеб людских, и пустились в плавание.

Северянин облизнул пересохшие губы. Во время его длинной речи никто из «Властителей Судеб Людских» не проронил ни слова. Они обжигали говорившего взглядами, а на их лицах читалось: у одних — замешательство, у других — явное недоверие и злоба, у третьих — живой интерес.

— Мы плыли по указанному людьми с материка пути. Много дней мы провели в море. Все, казалось, благоприятствует нам. Но вчерашней ночью наша триера налетела на что-то или что-то пробило днище нашего корабля — мы так и не узнали причину постигшей нас беды. Мы ничего не успели предпринять, как вдруг после страшного удара, триера пошла ко дну. Мне повезло — я выплыл, ухватился за обломок мачты и потому не утонул. Этой же ночью мачту волны выбросили на ваш берег. Мои товарищи, боюсь, все погибли.

По щеке рассказчика скатилась крупная слеза.

«Не переиграть бы», — подумал Конан.

— Складно наплел, — хрипловатый голос. Вроде бы, припомнил варвар, именно его обладателя величали Митрой.

— Не нравится он мне, — с редкой для женщины злобой прошипела та, что стояла рядом с пленником, коротко остриженная, светловолосая, крупнотелая, и носком изящного сиреневого сапожка неожиданно ударила киммерийца в подбородок. Варвар насилу успел отклонить голову, и сапожок всего-навсего скользнул по щетинистому подбородку.

— Сядь, Деркэто, не мельтеши, — сказал Митра. Конан рассмотрел его — невысокий, кряжистый, с курчавой черной бородой, лет сорока.

— Мы с ним еще не договорили. Итак, Равные, — он обвел взглядом всех своих в зале, — кто-то еще хочет о чем-то спросить у... нашего гостя? Эрлик?

На это имя отозвался высокий, сухопарый мужчина с орлиным носом и глубоко посаженными глазами. По его облику и голосу угадывалась сильная, уверенная в себе натура.

— Я никогда не слышал ни о какой Киммерии, — буравя взглядом пленника, произнес Эрлик. — Каким богам вы там поклоняетесь? Конан стал перечислять:

— Митра, Иштар, Деркэто, Харакхта, Адонис, Ашторех, Эрлик, бог тьмы Сет и — Подумав, киммериец добавил: — Кром, бог богов.

А потом северянин разыграл внезапно прозревшего идиота:

— Я же слышал имена Деркэто, Адониса и Эрлика. Боги! Значит, я попал к богам! Какое счастье!

«Еще неплохо бы воздеть руки при этом, да ведь связали, гады», — горько усмехнулся про себя варвар.

— Мне повезло, я доплыл, ах, как не повезло моим товарищам, они не доплыли, — причитал киммериец.

— Тихо ты! — рявкнул на пленника Адонис.

— Он мог слышать наш разговор, пока притворялся, что валяется без сознания, — заметил маленький человечек, почти карлик с лысой, похожей на яйцо головой.

— Верно, Харакхта, — кивнул Митра, — мог.

— Так оно и было! — взвизгнула Деркэто и вцепилась Конану в волосы. — Говори, грязный кобель, правду! — клочья иссиня-черных волос киммерийца полетели в стороны.

— Боги! Я ни в чем не виноват! — вопил Конан, которому и в самом деле было больно. — Смилуйтесь, великие! Простите наш народ!

— Прекратить! — рявкнул Митра. — Адонис, оттащи ее!

Адонису не без труда, но удалось сделать это.

— И ты заткнись! — приказал Митра пленнику, продолжавшему скулить и бормотать что-то о любви к богам. Похоже, Митра любил тишину и спокойствие.

— Я знаю, чего она так взбеленилась, — ехидно усмехнулся высокий, стройный, белокурый красавчик. — Испугалась, что Иштар увлечется этим самцом и ей будет еще тяжелее добиться расположения любимой Иштар.

Деркэто, зарычав, бросилась к красавчику, несомненно собираясь выцарапать ему глаза. Ее остановил вставший на пути Харакхта, которому и досталось кое-что из того, что предназначалось красавчику.

«Еще те боги», — вздохнул про себя киммериец.

— Убью того, кто будет мне мешать! Угроза Митры возымели действие: «боги» немного утихомирились.

— Значит, так, — устало продолжил Митра, — только вопросы. Судьбу пленника решим после. Ясно?

Вроде бы, всем было ясно.

— Кстати, — задумчиво произнес яйцеголовый карлик Харакхта, — о Кроме мы не говорили. Правда, его имя он мог слышать на улицах города.

«Вот так, значит, и Кром у них также имеется. И его не забыли. Как я угадал!» — беседовал тем временем сам с собой северянин.

Посыпались вопросы. Властители Судеб Людских допытывались, как выглядели те люди с материка и их корабль, какие имена и названия упоминали, какие товары с собой привозили, что у них там в Киммерии за порядки царят, и еще о многом другом спрашивали и спрашивали...

Конан отвечал. Говорил о том, что там у себя в Киммерии он не великая сошка, так, рядовой воин, и потому к людям с материка его очень близко не подпускали, беседовали с ними, разумеется, его киммерийские вожди; ну, он сам, конечно, кое-что тоже видел, самую малость, о чем сейчас расскажет. И рассказывал, вспоминая те крохи подслушанного разговора, которые давали хоть приблизительное представление о том, что могут из себя представлять люди с материка, а больше действуя наугад, полагаясь на чутье, да на везение.

* * *

— Знаешь, приятель, лучше два раза по столько времени мечом отмахать, чем переносить такой допрос, — признался собеседник Симура. — Не помню уж, когда так уставал. Но — гляжу на рожи обступивших меня, и вроде как на них не проскальзывает торжество: мол, ага, гаденыш, вот мы тебя и подловили. Значит, думаю, ничего лишнего не ляпнул. Хотя, конечно, вряд ли мой рассказ звучал уж очень убедительно. Слишком много всяких «не знаю», «не видел», «не доверяли — не допускали». Наконец они иссякли...

* * *

Наконец «боги» иссякли.

— Я думаю, Равные, надо его сейчас отправить в Убежище Оступившихся.

И остальные согласились с Митрой.

— Я препровожу его. То сказал Адонис. После он велел Конану подняться на ноги, плотно завязал ему глаза черной материей и вывел из залы.

— Вперед, налево, ступеньки вниз, ступеньки вверх, направо, — слышал варвар голос Адониса и повиновался ему, что помогало в нелегком передвижении с завязанными глазами.

Киммериец переступал мелкими шажками, ощупывая перед каждым шагом ждущую его ноги поверхность. Он опасался, что его могут вести к какой-нибудь ловушке, вроде провала с заостренными кольями на дне. Но... но ему не оставалось ничего другого, как положиться на удачу и на то, что Убежище Оступившихся не означает «приговорен к смерти». Ноги киммерийца нащупывали каменные плиты, потом песок — тогда, когда свежий воздух и ветерок указали на то, что они выбрались на улицу. Потом они вновь вошли в какое-то здание и опять возобновились каменные плиты под ногами. Иногда Адонис коротко командовал «Остановись!», северянин останавливался, Адонис подходил вплотную, командовал «Вперед!» и сам направлял движение пленника, разворачивая за плечи. Конан подумал, что его проводят через какие-то ловушки.

Наконец после очередной команды «Стой!» Адонис обошел ведомого, впереди лязгнул запор, и несильная, но властная рука куда-то втолкнула Конана. «Не иначе, в темницу», — решил киммериец. После того, как запор лязгнул второй раз, он уже не сомневался в этом, а скоро просто-напросто убедился...

* * *

А в зале шел «божественный» разговор.

— Что скажете, Равные? Именующие друг друга Равными сидели на массивных стульях, расставленных вокруг круглого стола. Старшего у Равных не было, но уже давно повелось, что предводительствует Митра.

— Убить! На этот приговор, произнесенный Деркэто.

Сет, белокурый красавчик, криво усмехнулся. Заговорил Эрлик:

— То, что поведал нам пойманный, может быть правдой. Люди с материка любят путешествовать на своих кораблях. Они могли оказаться в этой, как ее... Киммерии, а дикари вроде нашего друга могли додуматься отыскать своих Богов, то есть нас с вами. Я считаю такое возможным.

— И что с того! — взвилась Деркэто. — Зачем эта скотина нам нужна!

— Я могу сказать, зачем, — зазвучал за столом мелодичный голос Иштар. Все повернули головы в ее сторону. — Семь восходов назад от нас ушел в Мир Покоя тот, чье место за столом сейчас свободно. Бел. До следующей полной луны мы должны среди младенцев отобрать Достойного...

— Мы знаем Закон, — с ухмылкой вставил Сет.

— Я знаю, что вы знаете. Вы также знаете, что в последнее время доносят слухачи. Все больше и больше сомневающихся. Некоторые высказывают неверие, что Боги приходят к ним из Мира Покоя. Мы можем разубедить сомневающихся, укрепить веру. Предъявив причащенным нового Бела. В ближайшие дни.

Все догадались, что предлагает Иштар.

— Ясненько, — протянул Сет с вечной ухмылочкой. — Наша милочка Иштар приглядела нового согревателя постели. Я надоел ей давно, Адонис — недавно... Что прикажете делать?

У Иштар дрогнули губы, но она ничего не сказала в ответ. Сказал Митра:

— Это очень серьезное предложение, очень. Такого еще никогда не было. Это... не по Закону.

— А не кажется вам, Равные, — задумчиво произнес Харакхта, — что наш новый друг не слишком умен? Хотя... Может, он просто неотесан, и через какое-то время из него что-нибудь да получится.

— А если вдруг объявятся его соплеменники? — вступила в разговор Ашторех.

— А если он не тот, за кого себя выдает? — вопросил Эрлик.

— Закон священ и незыблем. Нарушать его нельзя. Убив чужака, мы поступим по Закону, и неприятностей у нас не будет.

— А Деркэто все о своем, убить да убить, — вошел в залу Адонис. — Чужака я отвел.

— Садись, Адонис, ты быстро поймешь, о чем у нас тут идет разговор. — Митра огладил кучерявую бороду и продолжил: — Я думаю сказанное Иштар достойно самого серьезного обсуждения. Закон священ и незыблем — да, но... Но нас всего восемь, а причащенных сами знаете сколько, и хотя им не увидеть того, что видим мы, однако... Эх, и о спокойствии в умах причащенных мы должны беспокоиться не меньше, чем о незыблемости Закона.

Адониса, занявшего свое место за столом, быстро посвятил в суть беседы сидящий рядом Харакхта.

Тем временем Митра говорил:

— Я считаю, что пока мы не вправе предпринимать никаких поспешных шагов. Через четыре дня месяц закончится, к Северной пристани придет караван с материка, как обычно с месячным запасом пропитания для наших дорогих причащенных. Вот у тамошних моряков и узнаем, есть ли на свете страна Киммерия и возможно ли, что бы человек оттуда попал к нам. А пока пусть посидит в Убежище.

Равные еще немного поговорили, не сказав друг другу ничего нового, и в конце концов сделали так, как предложил Митра — оставили разрешение судьбы Конана из какой-то там Киммерии на некоторое время. До прихода кораблей с материка.

 Глава четвертая

Адонис, поганец, повязку с глаз не снял. Придется как-то это делать самому.

— Эй, дружок, ты кто? Не узнаю что-то.

Не принадлежащий никому из «богов» голос. Тоже заключенный?