Итак, с «краткой теорией использования анахронизмов» мы ознакомились, вспомним теперь о важном термине «Literary credibility» — «Литературная достоверность». Давайте узнаем, каким образом профессор Толкин добивался прямо-таки уникальной достоверности своих текстов с помощью обычных слов.

По ближайшему рассмотрению, все очень просто — стоит лишь присмотреться. Самым первым пристально «присмотрелся» упомянутый Томас Шиппи, авторитет, с которым спорить невозможно. Я могу приводить лишь цитаты из работ Шиппи, и далее делать свои глубокомысленные выводы, которые вовсе не есть истина с самой последней инстанции...

Кстати, переведите на язык мира fantasy слова «последняя инстанция».

Получилось? И у меня не получилось. И ни у кого не получится. Почему? Пусть любой из вас объяснит, допустим, святому Бернару Клервосскому, жившему 850 лет назад, что такое операционная система Windows-2000.

Объяснили? Рад за вас. Тогда будем разговаривать далее.

* * *

Один из спорных законов литературы утверждает: истина — в избыточности, чем больше в тексте «ненужных» деталей, тем больше проза похожа на жизнь. Я с этим постулатом вполне согласен. Но прежде всего знать меру.

Вновь обратимся к классикам, только на время оставим профессора Толкина и вспомним книги отца приключенческого жанра Александра Дюма-старшего. Любая его книга — это немыслимый конгломерат помянутой «избыточности», оснащенный множеством подробностей и деталей в описаниях. Я прямо сейчас встал, взял первую попавшуюся книгу из собрания сочинений Дюма (оказалось — «Двадцать лет спустя») и раскрыл наугад. Отлично, глава XIX, повествующая о житии герцога Бофора в Венсенском замке — пример более чем показательный.

На протяжении доброго десятка страниц Дюма потчует читателя байками, которые не имеют ровным счетом никакого отношения к основному сюжету романа. Мы узнаём, как герцог Бофор рисовал, играл в мяч, дрессировал собаку, устраивал представления для своих тюремщиков и ругался с ними, и так далее, и так далее... Правда, во всех действиях Бофора прослеживалась его неприязнь к кардиналу Мазарини. На подчеркивание отрицательного отношения к кардиналу, автор извел уйму бумаги, с учетом огромных тиражей книг Дюма во всем мире, ее количество можно смело исчислять тоннами. И все это вместо того, чтобы просто написать одну фразу: «Герцог Бофор очень не любил кардинала Мазарини».

Однако, была бы нам интересна такая фраза, без объяснения причин этой нелюбви? Скажите какому-нибудь инопланетянину о том, что некто Джордж Буш очень не любит некоего Бен-Ладена и марсианин может подумать все, что угодно! Например посчитает, что понятие «Бен-Ладен» обозначает пищу, средство передвижения, телепередачу, диван, компьютер, лекарство или мусорный бачок, Все эти вещи можно «не любить»... И только при подробном объяснении станет понятна подоплека. Александр Дюма идет на максимальное «приближение к реальности» путем накрутки огромного количества подробностей — и вот, мы видим перед собой герцога Бофора почти вживую, знаем, какая обстановка была в его камере, чем он питался, как развлекался. И, конечно, мы узнаем характер описываемого человека. «Избыточность» превращается в «правдоподобие», а ведь романы Дюма исключительно правдоподобны, хотя к реальной истории имеют лишь касательное отношение — классик крутил историческими фактами как хотел, не утруждаясь подгонять свои сюжеты под реальные события, происходившие во Франции эпохи позднего Средневековья и Нового времени.

Другая история: лет несколько назад, некая девица пробовавшая свои силы в литературе, задала мне вопрос, вроде «как добиться достоверности». Я спросил любопытствующую мадемуазель:

— Как вы думаете, что делает человек, просыпаясь утром?

— Одевается, — разумно ответила литературная дева. — Умывается, завтракает...

— Да ничего подобного! — возмутился я. — Один только процесс надевания сапог можно расписать на целую страницу! Представьте, что герой вечером пришел вдребезги пьяным, один сапог зашвырнул под шкаф и теперь его надо оттуда вынимать, в процессе изъятия сапога из пыльных недр пространства под шкафом, можно найти золотую монету, закатившуюся туда полгода назад (и с ее помощью полечиться от похмельной головной боли, купив на следующей странице пива), в другой сапог приятели героя засунули шутки ради дохлую мышь, потом выясняется, что оба сапога — правые, а куда подевался левый, еще надо подумать... Хоть целую повесть сочиняй про сапоги!

Дева сказала, что ей все понятно и теперь пишет длинные плохие романы.

Итак, первое правило достоверности мы определили: разумная избыточность деталей. Главное — не увлекаться. Кстати, издатель однажды отверг мой роман, посчитав его неинтересным из-за того, что там были описаны события всего двух дней...

Учитывая психологию современного читателя, становится ясно, что воссозданию мира древних легенд (от Средиземья до Хайбории) мешает почти непреодолимое препятствие — характеры героев. Мы сейчас смотрим на Зигфрида, Хагена, Беовульфа или Сигурда скорее иронически, чем почтительно — наше время, наше «бюргерство» не приемлет героизма. Отлично помню несколько истерическую передачу компании NBC, вышедшую в ужасном сентябре 2001 года — там повествовалось о том, что «герои нашего времени», голливудские кинозвезды, поминутно спасающие мир на экранах, после атаки на США 11 сентября наглухо заперлись на своих виллах, отказавшись от полетов на самолете, визитов и путешествий. Испугались, что никак не вязалось с привычным для обывателя стереотипом героя боевика, благополучно перенесенного на обычных, в общем-то, людей — актеров. Конечно, испугаешься тут...

Сработал безусловный рефлекс бюргера, свойственный нашей благополучной цивилизации — в кино геройствуй, сколько влезет, а вот в реальной жизни это сделать куда как сложнее. Я и сам, чего скрывать, находясь на другом краю света, последовал данному рефлексу — на встречу с издателем в Штаты не поехал, боялся. Эпоха героизма закончена, мы не герои. Современная цивилизация не умеет порождать настоящих Хагенов пли Кухулинов — сам слышал от студентов, изучающих древние саги в Университете такое мнение: «Да я бы на месте Нибелунгов первым бы сбежал из дворца Этцеля, где была подготовлена засада»! А вот персонажи «Песни о Нибелунгах» предпочли смерть, пускай и был путь к отступлению...

Какой выход? Как поступать автору «героических» романов, чтобы и не иронизировать над своими персонажами, и не пренебречь возможной реакцией современного читателя? И снова решение отыскал Дж. Толкин, создав универсальную схему используемую поныне.

Толкин придумал «связующее звено» по имени Бильбо Бэггинс, который в мире героев представляет собой чистейший анахронизм и (по меньшей мере в начале тетралогии о Средиземье) играет ярко выраженную роль посредника между эпохами.

Т. Шиппи прямо говорит: «Бильбо воплощает и зачастую высказывает современные мнения; он страдает собственными слабостями, его никогда не тянет отомстить; он не мыслит себя героем, не может «ухнуть два раза филином и один раз совой», как предлагают ему гномы, почти ничего не знает о внешнем мире и не может даже освежевать кролика, ибо в таком деле привык полагаться на мясника. Однако в древнем мире находится местечко и для него, в тексте есть намек на то, что все его усилия (равно как и наши) не могут полностью отделить его от прошлого».

Анахроничность и «внегероичность» Бильбо проявляются буквально во всем. Хоббит прямо-таки гордится своей обыкновенностью и прозаичностью, своим «бюргерством» и смотрит на все необыкновенное свысока — чего только стоят его слова, обращенные к Гэндальфу:

«— Не тот ли вы Гэндальф, который подбил стольких наших мальчишек и девчонок очертя голову ринуться навстречу приключениям — лазать на деревья, ходить в гости к эльфам. <...> Прошу прощения, но я даже подумать не мог, что вы продолжаете заниматься подобными делами».

Лазание по деревьям и приключения у эльфов для Бильбо — явления одного характера. Все это неприемлемо для респектабельного представителя среднего класса, что в консервативной Британии, что в не менее консервативном Шире! Однако, по представлению Толкина, сердце Бильбо находится «там, где и должно быть», он щедр, основателен, не трус, гордится своим предком Волынщиком, который однажды победил гоблинов — в душе Бильбо помнит о прошлом и уважает его. Посему у него есть «пропуск» в обе сторсны — хоббит выступает и как представитель нашей эпохи, и в то же время не владеет нашей циничной иронией, соединив в себе казалось бы несовместимых «бюргера» и «героя поневоле»; героем Бильбо становится только тогда, когда его к тому вынуждают обстоятельства. Он одновременно там и здесь, в сказке-саге и реальности. Его показательная двойственность становится звеном, соединившим разорванную цепь времени.

Как автор «Саги о Конане» я тоже вынужден действовать но этой схеме — чтобы соединять читателя образца XXI века и древность Хайбории мне приходится вводить в тексты близких нам персонажей, реалистов до мозга костей — сотрудников тайных служб, бюрократов, которые могут произнести слова (анахронизмы!) «чиновник» или «канцелярия» без ущерба для сказочности-легендарности-мифологичности, купцов, которые могут поговорить о profit-выручке... Так или иначе значительную часть персонажей следует адаптировать к мифологическому пространству Саги и нашему времени одновременно, чтобы отыскать «связующие звенья».

Положение осложняет тот факт, что Хайборий-ский мир слишком многолик, он соединил в себе чересчур много эпох. Тут вам и помянутые гирканцы-монголы, и нордлинги-викннги; одновременно с ними мы видим цивилизацию приближенную у Древнему Египту (Стигия), подобие арабского халифата (Туран), выраженную позднероманскую культуру (Аквилонии) или аналог древних кельтов начала Первого тысячелетия (Киммерия). Аля каждого региона Хайбории надо изыскивать правильные слова и находить связь с нашим временем, иначе вместо читабельного романа мы получим уже известную историю про консулярный трибунат, цензора и аэтрарий с консилиями плебса.

С историческими произведениями все более-менее понятно — зная историю, можно вполне достоверно описать соответствующие события и передать «колорит эпохи». Все романы о Риме пишутся «с точки зрения римлян» («В триклиний вошел номенклатор облаченный в тунику и лорику. Постукивая калигами, доставшимися ему от родственника-ауксилария, он подал табулы и стилос своему патрону»), о средневековье — с точки зрения крестоносцев («В здании командорства заседал капитул Ордена Храма, на котором держал речь магистр, отдав приказ великому приору и туркополье захватить казаль, ныне принадлежащий сарацинам»); книги о Второй мировой повествуют о событиях от лица союзников или немцев («В бункере рейхсканцелярии фюрер наградил гау-лийтера железным крестом с мечами и дубовыми листьями, а потом завел разговор о люфтваффе и вермахте)...

Видите, на первый взгляд все довольно просто!

А теперь представьте, что надо написать роман с точки зрения киммерийца-кельта, отягощенного традициями и менталитетом своего времени — тем, что мы обычно называем «предрассудками». Во-первых, историческим обоснованием для такого произведения могут служить лишь единичные кельстские саги, дошедшие до нашего времени. Во-вторых, оные саги описывают только подвиги и приключения, ничего не говоря о том, как и чем жили обычные люди в Каледонии (Шотландии) или Гибернии (Ирландии) две тысячи лет назад. В-третьих, записаны саги были гораздо позднее времени своего создания и уже не отражали всего колорита эпохи... Как прикажете поступать автору?

Правильно, придется опять использовать «связующие звенья» в стиле Бильбо Бэггинса. А еще можно создать «впечатление глубины», как это делал Толкин.

* * *

Любимые словечки Толкина, как рассказчика — «конечно же» и «разумеется». Однако данные слова используются в сочетании с чем-либо необъяснимым или непредсказуемым, наподобие: «...с драконами, конечно же, именно так и следует разговаривать», или «...разумеется, игра в загадки, вообще говоря, дело святое». Случается, что подобные ремарки несут в себе некую полезную информацию, но гораздо чаще они создают впечатление, что за пределами рассказываемой истории кроется нечто большее и что за рамками текста существуют некие накрепко установленные «правила игры», на которые автор только намекает. Эпитеты наподобие «легендарная Белладонна Тук», «сам великий Торин Дубощит» или утверждение: «Гэндальф! Если вы слыхали хотя бы четвертую часть из того, что слыхивал о нем я, а слыхивал я разве малую толику того, что о нем говорилось, вы бы наверняка уже приготовились к какой-нибудь замечательной истории. Истории и приключения, причем свойства самого необыкновенного следовали за Гэндальфом по пятам...» — все это создает впечатление исторической и мифологической глубины. А фразы типа «...какой же паук не возмутится, когда его называют лупоглазым!», образуют иллюзию глубины опыта — хоббит якобы «знает» о методах общения с пауками Чернолесья.

Обиходные замечания в адрес существ мифологических — «Известно, что кошельки у троллей очень вредные» — смазывают опыт реальности в сторону опыта волшебно-магического, а вопросы «Да и как прикажете себя вести, когда к вам без приглашения является незнакомый гном и вешает плащ у себя в прихожей?!» очень напоминают вопросы типа: «А вы уже перестали грабить банки?» Аналогичные приемы писатель использует не только в «Хоббите», но и во «Властелине Колец» — по тексту разбросаны упоминания «жутких чудовищ», от которых оберегают Шир Следопыты, хотя ни одно такое чудовище на страницах книги не описано. Мы лишь «знаем» о том, что эти чудовища «существуют» и через это «знание» подсознательно ощущаем глубину мира Средиземья.

То же самое происходит с топонимами — впервые прочитав «Властелина» много лет назад, я поражался гигантскому количеству упомянутых географических названий или героев «средиземской» мифологии, так или иначе увязанных между собой, причем увязанных накрепко. О том, кто такой Мелькор-Моргот в книге почти не говорится, но Толкин многократно намекает, что именно с него-то вся история и началась, а главный «враг», Саурон, был у Мелькора «только одним из прислужников»... Читателю предлагается самому представить, чем же являлся Мелькор, если его «прислужник» теперь стал главным страшилищем мира Средиземья. Мороз по коже, честное слово!

Таким образом Толкин возложил на себя, как на рассказчика, миссию выражения своего отношения к мифологически-архаичным декорациям мира fantasy: автор говорит о них вскользь, как о само собой разумеющемся, естественном и неоспоримом факте, более того — говорит насквозь равнодушным тоном, благодаря чему накрепко усыпляет бдительность читателя. Писатель с помощью этого приема помогает своему фантастическому миру, его персонажам, обстановке и законам, преодолеть современные барьеры недоверия и даже возможного презрения «взрослого человека», которому читают «сказку».

Дело-то в том, что Бильбо Бэггинс изначально не знает правил игры (точно так же как и читатель) — персонаж-всезнайка в современной повести недопустим, он сразу вызовет недоверие. И посему, не зная правил, хоббит становится вторым «я» читателя. Например, Бильбо запросто ловится на факте, который он (и читатель) предвидеть не мог — оказывается, кошельки у троллей могут разговаривать! Из-за говорящего кошелька хоббит попадает в «приключение», из которого живым выйти невозможно, но его спасают два других «факта» установленных автором правил — способность Гэндальфа к чревовещанию и особенности троллей, которые при восходе солнца превращаются в камни.

Вот вам последний, сокрушающий удар по «реализму»»! Обо всех этих «общеизвестных истинах» никто не знает, да и вообще истины эти никакие не истины, а вымысел рассказчика, говоря грубо — ложь. В традиционном «сказочном» повествовании этот прием вызвал бы у читателя ехидную усмешку и неприятие, но у Толкина объединенное невежество Бильбо и читателей запросто перевешивается непоколебимой уверенностью и знаниями соединенных в одном лице троллей, гномов, Гэндальфа и самого Толкина, которые, оказывается, все-все «знают». Основной отличительный признак произведений Толкина — все, о чем идет речь в книге приходит «извне», из самого мира Средиземья, и образует всеобщую взаимозависимость истории, «фактов», языков, людей и не-людей. Взаимозависимость всего, что происходит в Средиземье, не менее прочную, чем та, что существует в нашем не-героическом и не-сказочном цивилизованном мире.

* * *

Фактически, мы выяснили основные правила написания «достоверной» книги в жанре «историко-этнографической фантастики», как часто расшифровывают термин fantasy. Снова перечислим главные постулаты: привлечение в текст «правильных архаичных слов»», сочетание «анахронизм плюс привычность», разумная «избыточность в деталях» как путь к истине, персонаж «связующего звена», создание «ощущения глубины мира» и роль рассказчика, как создателя и единственного знатока «правил игры».

Возможно, это кого-то шокирует, но в Хайбории ни единое из данных правил до последнего времени не действовало — спасибо классику, Роберту Говарду. Из многих моих предыдущих статей вы знаете, что мое отношение к Говарду весьма далеко от восторженного почитания — он лишь очертил схему, создал Героя и на том успокоился, предоставив неисчислимой орде последователей самостоятельно прорабатывать хайборийский мир. Абсолютное большинство авторов придерживались старой, говардовской схемы

— Конан прибыл из точки А в точку В, совершил подвиг и отправился далее в точку С. Схема Говарда — это театр теней, без декораций, музыки и слов. Повторюсь: для своего времени такой принцип построения мифологического мира был приемлем, равно как и немое кино, но после появления гениального Дж. Толкина и других авторов fantasy, действующих по созданным Толкином принципам, прежняя Хайбория стала выглядеть серой и скучной, словно бы замороженной. А сами авторы частенько срываются в дикую словесную неуклюжесть и полное свинство описываемого — примеры общеизвестны

Главная проблема Хайбории — невозможность установить общие правила игры, по которым могла бы развиваться история этого мира. Как прикажете объединить писания нескольких десятков авторов Саги, живущих сейчас, живших до, и которые будут жить после? Да никак! Думаете я позволю кому-нибудь использовать персонажей, которых я сам придумал и прорабатывал на протяжении тридцати с лишним романов, написанных за последние годы? Конечно, не позволю. А персонажи других авторов мне неинтересны, поскольку они для меня «не-живые», чужие и незнакомые. Вот и получается, что «двор короля Конана» у Олафа Локнита имеет один состав, а у Н. О\'Найт совершенно другой (кроме «статичных» персонажей типа Просперо, Публио или Паллантида, выдуманных Говардом и много лет кочующих из романа и роман и от автора к автору).

Кроме того, если например я или Керк Монро из Канады являемся ярыми сторонниками толкиновской схемы «построения мира», то некоторые другие авторы работают но схеме говардовской или пытаются создать свою схему. Так мы и получаем множество «отражений» Хайбории, где у каждого автора свои любимые персонажи, своя география и свои понятия об «архитектуре Вселенной».

«Унификация» Хайбории практически невозможна, что бы там не говорили редакторы или критики — прикажете собирать всемирную конференцию авторов Саги и устанавливать на ней единые правила написания текстов о Конане? Зуб даю, мы там все переругаемся, а может и подеремся! А потому, я остаюсь в «своей собственной» Хайбории, в которой, как вам уже известно, все было совсем не так, как у Говарда.

После выхода в свет двухтомника «Полуночной грозы» и четырехтомного «Алого пламени», где я кардинально пересмотрел роман Р. Говарда «Час дракона», любящие коллеги поименовали меня «ревизионистом» и «прагматом», с чем я совершенно согласен. И вот, ревизионист Олаф Локнит предлагает вниманию благосклонного читателя новую переделку Говарда — на сей раз я прошелся тяжелым сапогом по рассказу «Под знаменем Черных Драконов», повествующем о перевороте в Аквилонии, который привел Конана к власти.

В процессе написания возникли несколько сложностей, которые следовало преодолеть. Перво-наперво, мне пришлось решать, от чьего имени придется вести рассказ. Выбор пал на начальника тайной службы Аквилонии и его первого помощника — они-то и стали тем самым «связующим звеном» между миром fantasy и современной реальностью. Эти двое господ, такие же «государственные люди», как и их визави в древних Вавилоне, Египте или Риме.

Только не говорите мне, что в этих государствах не существовало аналогов ЦРУ, КГБ, МОССАД или МИ-6! Существовали, да еще какие! Сотрудники тайных служб древности были виртуозами своего дела — в их распоряжении не было сложной аппаратуры, они полагались только на свой разум и логику. Я могу привести несколько примеров того, как в Средневековье работали секретные ведомства — наиболее знамениты византийская разведка или Конгрегация по Чрезвычайным Церковным Делам (не путать с инквизицией — это другое!), которая занималась обеспечением безопасности Апостольского престола Римского Папы. Тут весь набор: шпионаж, физическое устранение политических и идейных противников (поинтересуйтесь на досуге, как погибли некоторые вожди еретиков-богомилов в XII веке), подкуп государственных деятелей, финансирование крупных военных операций, наподобие Крестовых походов. И свои Джеймсы Бонды тоже были, и работали так, что о них помнят которое столетие...

Итак, связующее звено найдено. По тотчас возникла трудность номер два: подбор «правильных слов». Нельзя же употреблять в Хайборийском мире слова «министерство обороны» или «государственный бюджет»!

Поскольку роман в значительной степени «бюрократичен», пришлось полистать словари и вывести несколько новых понятий. Если королевство Аквилония у нас является неким аналогом франко-романской цивилизации, то и названия, по моему воззрению, следует подобрать соответствующие.

Таким образом «министерство» у нас превращается в «коллегиум» (collegium, лат: «деловое сообщество») или «управу», «акции компаний» становятся «векселями торговых домов» (а первые банки и биржи придумали римляне две с лишним тысячи лет назад), «генералы» самым волшебным образом становятся «легатами» и так далее. В принципе, эти наименования уже мелькали в моих прежних текстах, так что ничего очень уж необычного вы не увидите. Тем более, мы уже выяснили, что правила игры устанавливает автор.

Точно так же я давно заменяю «наши» географические понятия «Север, Запад, Юг, Восток» на «Полночь, Закат, Полдень и Восход» соответственно, по кругу солнечного обращения. Месяц изменяется на «луну», «неделя» на «седмицу», час на «колокол», четверть часа на «квадранс»и так далее.

Что характерно, данные понятия взятые мною из исторических хроник, отлично прижились в Саге. Таким образом, я вполне могу поименовать русское издательство «Северо-Запад», выпускающее мои книги в Санкт-Петербурге, как «Полуночный Закат», а канадскую фирму «Норд», у которой покупаю качественную бумагу для домашнего принтера, как «Полночь». Вот вам и перевод всем известных слов на «язык fantasy».

Признаться, я бы с огромным удовольствием однажды составил «англо-хайборийский» словарь, чтобы раз и навсегда установить «перевод» большинства режущих глаз анахронизмов в более приемлемую архаичную форму. Время, время... Именно его и не хватает.

Но ведь не все авторы Саги примут разработанную мною номенклатуру, правильно? Такая задача мне не по зубам. Посему, все архаизмы употребленные в моих текстах, я оставляю для себя и только рекомендую использовать их другим писателям.

(Прим. переводчика: следующий абзац по необходимости дается с моими примечаниями, данными в скобках.)

Третья и последняя трудность, которая доставит множество тяжких проблем переводчикам. Если в английском языке существует единая форма обращения к человеку «уои» (ты/вы), то в прочих языках наличествуют различия в вежливой форме («вы») и фамильярной («ты»). То есть немец или француз, не знакомые с английским будут путаться. Существует большая разница между французским «vous» («вы») и «tu» («ты») или «официальным» немецким «ihr», «Sie» (фраза: «...мы с ним на Вы», соответственно переводится на немецкий как «...wir sagen SIE zu\\einander») и дружеским «du» («...быть с кем-то на ты» — «jemand DU(zen)»).

Специально для переводчиков и не англоязычных читателей поясняю: общее мнение, что в Хайбории все и каждый обращались друг ко другу на «ты» (то есть в фамильярной форме), ничем не обосновано. Вежливая форма обращения существовала всегда и во все времена, только в английском языке она отмечается не двумя разными словами, а способом построения фразы.

Можно сравнить «Excuse me, my lord» и «Sorry, frend» («Прошу простить, мой господин» и «Извини, дружище») и, учитывая дальнейший строй фразы, уважительный или фамильярный варианты, следует переводить фразу соответственно. Обращаю особое внимание переводчика и читателя: в моей Хайбории, никакой повсеместной «фамильярщины» нет и быть не может — нижестоящий по отношению к вышестоящим всегда будет говорить «вежливо», что должно быть отражено в переводах на другие языки!

Представим, как немец, француз, русский, испанец или японец обратится к ныне занимающей трон Великобритании королеве Елизавете II (которая, номинально, является и королевой моей страны, ибо Новая Зеландия входит а Британское Содружество, возглавляет которое монарх Туманного Альбиона) примерно таким образом: «Привет, твое величество!»

(В оригинале: «Неllо, majesty!» «Свойское» и фамильярное отношение подчеркивается не только отсутствием слова «Your» («ВАШЕ величество»), но и написанием слова «Majesty» не с прописной буквы, а со строчной).

Что по-вашему подумает королева? Поняли, что я имею в виду?

А теперь вообразим, что некий захолустный дворянин, приехавший на прием к королям Конану, Нимеду, Страбонусу или Фердруго, сделал нечто похожее. Опала, ссылка, плаха... Хайбория — это тебе не проникнутая общечеловеческими ценностями Британия, там с хамом церемониться не будут! Вот вам и самый последний пример статьи, посвященной словам — каким многоликим может быть простенькое и всем известное английское обращение, обычное слово — «you»!

(Прим. переводчика: пожелание О. Локнита в данном романе учтено, различия обращения «ты» и «вы», отраженное стилистикой в оригинале, полностью сохранено.)

Ну что ж, будем заканчивать. Надеюсь, роман читателю понравится. Напоследок сделаю важную оговорку: этот текст написан от лица людей предвзятых, способных кое-что приукрасить, кое о чем умолчать, а то и откровенно приврать. Сами знаете, что сотрудникам спецслужб доверять надо с оглядкой. Очень может быть, что история свержения Нумедидеса в реальности выглядела совсем по-другому... и здесь меня интересовали более всего не события истории, а люди, которые данную историю творили — посему в романе больше зарисовок о людях, чем о событиях.

Вообще-то, я вскоре собираюсь описать первые месяцы королевствования Конана, чтобы закрасить пробел между переворотом, случившимся в ночь на 10 мая 1288 года, до начала Полуночной грозы, первые проявления которой были замечены в сентябре. И эта история тоже будет отчетливо попахивать самым радикальным ревизионизмом.

Словом, отдаю себя на суд читателя. 15 мою задачу входило только записать рассказ этих двоих людей, а верить или не верить им — это уже личные трудности человека, купившего данную книгу. Меня теперь может исправить только топор палача.

Каждому из вас я искренне желаю удачи!

Олаф Бъорн Локнит,

Окленд, Новая Зеландия,

Мая 2002 года.