— Но я… не хочу к Итрану,— пролепетала тa, — мне нужен только ты!

Ллеу покачал головой.

— Запомни боль, которую ты мне причинила. Не они. Ты! И никогда больше не играй с людьми. Поняла? Ты всегда будешь любить меня,— он коснулся ее груди,— и помнить,— его рука легла на лоб Адды.— Ради этого обещай, что никому не причинишь зла, ни один человек больше не пострадает по твоей вине. У меня свой путь. Мы не можем быть вместе. Вернись к тем, кому ты нужна, и подари им счастье; я же пойду к тем, кто без меня погибнет. Прощай, Адда! И спасибо тебе.

Девушка более не пыталась преследовать их. Она остановилась, точно завороженная словами Ллеу, и осталась стоять неподвижно, только огромные прозрачные слезы медленно скапливались на ее ресницах и никак не могли пролиться. Забыть его?! Да ведь с нею никогда не случалось ничего, подобного тому, что произошло в эту ночь. Адда хорошо помнила, как прокралась к двум незнакомцам, отправившимся отдыхать после потасовки в «Ястребе», желая поманить за собой младшего из них, а если уж совсем повезет, то обоих спутников вместе.

Черноволосый гигант крепко спал, а второй, так поразивший ее воображение умением драться, едва лишь заслышав шорох, приподнялся и сел; в полумраке девушке почудилось, что глаза его сияют, словно зеленоватые звезды; он сидел, подогнув под себя одну ногу, небрежно бросив руку на колено другой, чуть склонив голову к плечу, и смотрел на приближающуюся к нему Адду серьезно и грустно.

— Пойдем,— девушка неслышно скользнула к нему и взяла за руку. Зеленоглазый легко поднялся и вышел с нею, не произнося ни слова.

— Хочешь любить меня, герой? — игриво paw смеялась Адда, положив руки ему на грудь и жарко дыша.

— Тебя многие любили,— возразил Ллеу, не думая однако отстраняться,— но мне жаль, что сама ты пока не знаешь, как это бывает по-настоящему.

— Так покажи мне! — призывно прошептала красотка, увлекая его за собой.

— Ты в самом деле этого хочешь? — юноша чуть приподнял брови, будто подобное предположение показалось ему весьма странным.

— А чего же, по-твоему, я еще могу желать?!

— Это больно, милая,— серьезно предупредил зеленоглазый.

Адда не поверила его словам. Этот красавчик был седьмым по счету из тех бедолаг, которых ей удалось завлечь, — и она могла бы поклясться, что самым лучшим!

Что ж, если он окажется еще и более расторопным, чем его предшественники, то, возможно, успеет овладеть ею прежде, чем Гаттар с Итраном разыщут ее убежище. До сих пор это никому не удавалось… Но едва очутившись в объятиях Ллеу, девушка почувствовала странное ощущение. Великие боги, это был не он!

Черты склоненного над нею лица стремительно менялись, и Адда отчетливо видела не зеленоглазого красавца, но тех, кто был с нею прежде. Вот Оль, почти мальчик, смотрит на нее иссиня-черными глазами, совершенно ошалев от счастья… она тянется к нему, прекрасно помня однако, что Гаттар проломил ему голову, застав их вместе… Вот Саур, рыжеволосый и молчаливый, что много лун сходил с ума по Алле, она сделала, наконец, вид, что уступила ему и этим самым тоже предала в руки отца — потом Саура нашли с переломанными ребрами и выбитым глазом, а прежде он был отличным стрелком…

На мгновение Ллеу вновь стал самим собой! но девушка уже отчаянно билась в его сильных руках, приняв на себя все душевные и физические муки тех, кого погубила своим сладострастием. Он ничего не делал с нею, просто смотрел в глаза, но Адда кричала, не умолкая. Лица менялись все быстрее, бешено кружилась голова, сердце, ставшее огромным от немыслимой, горькой любви, разрывало грудь, раздвигало ребра. Ллеу был с нею нежен и осторожен, он вовсе не спешил овладеть девушкой, но то, что он творил нею, было страшнее самых жестоких ударов.

— Ты хотела любви? — прошептал он с печалью в голосе.— Так люби же… как они тебя, и страдай, как они страдали, Адда!

Самым невыносимым было то, что она знала вот-вот здесь появятся отец с Итраном, и весь ужас повторится снова. Девушка пыталась предупредить Ллеу, она кричала ему: — Уходи, беги… Они уже близко, они убьют тебя!..

— А разве ты не за этим меня сюда привела?! — возразил он. — Не к этому стремилась?

И Адде нечего было возразить. Еще увидела она — или это ей просто почудилось?! — будто от головы, рук, всего обнаженного тела Ллеу исходит голубоватый ровный свет, сияние, что озаряло мрак убогой заброшенной хижины — и тьму ее собственной души. Девушке стало страшно, как страшно! Не за себя — за него… И когда все случилось именно так, как она ожидала, и две пары жестоких рук оторвали от нее Ллеу, она закричала:

— Не-ет, нет! Не его — меня убейте!

Но ее никто не слушал… Никто. Ллеу дрался против двоих, но не как вечером в кабаке, он двигался как самый обычный человек, и конечно, Итран и Гаттар быстро повалили его на землю, но каждый удар, что они наносили ему, стократно отзывался в сердце Адды, таком живом теперь… и точно так же каждый удар, который юноша обрушивал на них. Прекратить этот ею самой начатый кровавый ужас, который больше уже не казался ей, как прежде, забавной игрой — вот все, чего девушка желала… но не могла. Поздно!..

Теперь же, стоя перед Ллеу и в последний раз глядя ему в глаза,— она точно знала, что в последний, что более их земные пути никогда не пересекутся,— прочитала в них Адда невиданное: прощение и приказ. Он отсылал ее прочь, не презирая.

«Иди к Итрану!» Да… девушка словно очнулась. Итран! Как она могла до сих пор быть с ним такой жестокой?!.. Адда кивнула, развернулась и бросилась бежать назад со всех ног. Ллеу снова улыбнулся.

— С двумя не справился…— бросил между тем через плечо киммериец.— Щенок!

— Я победил,— убежденно возразил юноша.— Я знаю.



* * *



Но если в случае с Аддой страшные опасения варвара не оправдались — так или иначе, ситуация оказалась вовсе не такой уж трагичной,— то в дальнейшем та самая сила, названия коей он еще не знал, забывать о своем существовании не позволяла почти ни на день.

Рыбацкий поселок, в котором киммериец рассчитывал встретиться с Халаной, словно вымер, покинутый людьми, за исключением нескольких стариков, которым, видимо, было уже все едино, где и как окончить свои дни. Прежняя старуха, столь неприветливо встретившая когда-то — не так уж и давно, впрочем! — Конана и шемита Иаву, была, тем не менее, жива и на сей раз куда более разговорчива. Относительно Халаны он правда, не могла сказать ничего внятного, тол ко бормотала, как заведенная:

— Птицы! Птицы из-под земли… Создавалось полное впечатление, что старая карга окончательно помешалась. Добиться от н более понятных объяснений удалось не сразу. По ее словам выходило, что на рыбацкий поселок обрушилась страшная беда.

В одну из ночей откуда-то, словно в самом деле из внезапно открывшейся дыры в земле, появились неведомые существа, которых она хоть и называла «птицами», но это было не совсем так. Целая стая их, черными силуэтами закрывших самые звезды небесные, пала на мирно спящие дома. Когти и клювы, словно выкованные из стали, крушили стены и двери.

Проникая в жилища, птицы с коричневыми перьями хватали людей, как мужчин, так и женщин, а тех, кто пытался им сопротивляться, убивали на месте. Причем выбирали они лучших, самых здоровых и сильных, не проявив интереса к детям и глубоким старикам,— прочих же уволокли в изогнутых когтях своих, а куда и зачем — неведомо.

Причем на вторую и третью ночь они возвращались, выискивая себе новые жертвы, но, разочарованно покружив над разоренным поселком, покинули его. Все произошло внезапно и очень быстро. Живы ли те, кого унесли чудовища, старуха не знала, пока некоторые из них не пришли назад — но это уже были не прежние люди.

Выглядели они так, словно в них не осталось крови, и ничего не могли объяснить — при попытке заговорить женщины начинали истерически рыдать, а мужчины… их было-то всего трое, вернувшихся… однажды утром вышли на лодках и море и потопили их вместе с собой;

Варвар и Ллеу молча выслушали эту страшную историю. Старуха иногда замолкала так надолго, что казалось, будто она уже больше не заговорит. Но потом, словно очнувшись, она продолжала рассказ.

Иппа когда-то оказался прав: эта карга была местной колдуньей. Она утверждала, будто кара пала на весь поселок за то лишь, что кто-то из местных помог Конану и шемиту, дав им лодку, чтобы они могли добраться до Желтого острова. Некто жестоко мстил за Гориллу Грина, послав для расправы мерзких бурых чудовищ, чьи перья были цвета запекшейся крови. Ллеу слушал, окаменев от ужаса. Потом он прошелся по опустевшим домам, прикасаясь ладонями к предметам уцелевшего нехитрого скарба, принадлежащего, прежде тем, которые были похищены, и долго не выпуская их из рук…

— Эти люди живы,— произнес он наконец, — и мы сможем вернуть их назад. Только не всех. Есть такие, которым уже ничем не поможешь.

— Но мы не можем преследовать этих птиц или кто они еще там такие, не имея понятия, куда они улетели. И откуда появляются.

— Это нам и не нужно. Чудовища явятся сами. Надо только подождать… и я не думаю, что очень долго.

Ллеу не ошибся.

Ближе к вечеру хлопанье множества крыльев возвестило о приближении чудовищ, которые, в самом деле, появлялись не с неба, а словно выныривали откуда-то из-под земли, стремительно взлетали и камнем падали на берег, в последний момент разворачивая огромные, не менее пяти локтей в размахе, темно-бурые крылья.

Впрочем, почти половина птиц имели иную окраску, которую можно было определить как грязно-белую: такие казались меньше по размеру и держались чуть в стороне. Самым ужасным было то, что все они были человекоподобными и вместо птичьих голов имели людские лица, только глаза были так широко расставлены, что казались расположенными почти на висках, носы напоминали загнутые вниз кривые клювы с ноздрями в виде круглых отверстий в верхней части, а рты выглядели как безгубые провалы.

Крылья их оканчивались человеческими же кистями однако с четырьмя пальцами и крепкими острыми когтями, ноги же ничем не отличались от собственно птичьих, как у орлов или ястребов.

Впечатление птицелюди производили на редкость отталкивающее, особенно учитывая источаемый ими отвратительный запах.

Бурые уселись на берегу, образуя полукруг: они с явным интересом разглядывали киммерийца и Ллеу, по-птичьи поворачивая головы и изредка моргая нижними, лишенными ресниц веками.

А грязно-белые, возбужденно взмахивая время от времени крыльями, начали приближаться, стремясь захватить обоих спутников в кольцо.

Относиться к этому можно было единственным образом — как к явному нападению. Количество же человеко-птиц было весьма впечатляющим — порядка полусотни особей, поэтому даже безрассудно отважный варвар понимал, что, вступив с ними в открытый бой, ничего не стоило поплатиться за это жизнью.

Однако, похоже, что пернатые агрессоры не ставили своей целью убивать людей — у них были какие-то свои планы.

— Самки,— тихо сказал Ллеу.— Белые — это их самки.

— Какая разница? — спросил киммериец.— Они тебе кажутся более привлекательными, и тебе больше понравится быть разорванным на части как раз ими?

— Я вообще не намерен позволить себя разорвать. Думаю, что и ты тоже. Но здесь силой не взять — тварей слишком много. Кроме того, даже если удастся их прогнать, они улетят, а о судьбе тех, кого они уволокли с собой, мы ничего не узнаем,— до сих пор голос юноши звучал не громче шепота, но после этих слов Ллеу неожиданно поднялся и пошел навстречу белым человеко-птицам, не сводя глаз с одной из них, и восхищенно воскликнул, так, чтобы они его услышали: — Боги, какая красавица! Ни одна человеческая женщина не смогла бы с тобой сравниться!

Та, к которой он обращался, в замешательстве замерла на месте, а потом с комичной гордостью встряхнулась и расправила хвост; прочие же, наоборот, недовольно заклекотали, хотя тоже не без удивления.

Очевидно, твари привыкли к тому, что самый их вид пугает людей до безумия и способен исторгать лишь вопли ужаса и отвращения. Этот же человек вел себя совсем по-другому.

— Ты же не сделаешь мне ничего плохого, верно? — продолжал Ллеу, подходя еще ближе.— Да и зачем? Посмотри: у меня нет ни когтей, ни жестких перьев, как у тебя, но я и не собираюсь с тобой драться. Мы ведь и так легко договоримся миром.

Произнося эти слова, юноша страстно мечтал временно утратить обоняние, ибо чем более он приближался к белокрылым чудовищам, тем непереносимее делалась исходящая от них вонь, похожая на запах подгнившего лука.

Конан поддержал его не лишенный оригинальности замысел и, в свою очередь, принялся обхаживать еще одну пернатую дрянь, злорадно отмечая, как это выводит из терпения тех, что остались без внимания.

Стравить этих тварей между собой — а там дело пойдет куда проще!

— Понимаю, ты не можешь назвать свое имя, прекрасная дочь земли и небесных высот,— гнул свою линию Ллеу, стараясь ни на секунду не прекращать свои хвалебные речи,— но я ведь должен как-то обращаться к тебе. Как же обычно тебя называют?

Он приблизился к своей «избраннице» вплотную и, пересилив отвращение, нежно коснулся мерзких перьев на ее груди.

— Ро-А,— голос птицы прозвучал не мелодичнее вороньего карканья, но чувствовалось, что страхолюдная тварь полагает его звучащим по меньшей мере торжественно и горделиво.

— Ро-А! — повторил юноша.— Звучит превосходно! Ты, верно, хочешь, чтобы я полетел вместе с тобою туда, где вы все обитаете? Тебе нравятся человеческие мужчины? У тебя прекрасный вкус, Ро-А, и я бы ничуть не возражал совершить такое путешествие, вот только у меня нет таких замечательных крыльев…

В ответ Ро-А развернула крылья и накрыла его ими, словно обнимая. Ллеу задержал дыхание, рискуя в противном случае потерять сознание от невыносимого смрада. По счастью, объятие было кратким.

Человеко-птица отпустила его — чтобы, слегка взлетев над землей, перехватить поудобнее, зацепив когтями поперек туловища со спины и, демонстрируя невероятную силу, поднять в воздух. Когти ее, подобно металлическим крючьям, глубоко вонзились в живую плоть так, что выступила кровь. Да, особо чутким отношением к своим «избранникам» эти гадины явно не отличались. Юноша крепко сжал зубы.

— Ро-А,— проговорил он, морщась от боли,— ты бы все-таки полегче, не бревно ведь волокешь.

Человеко-птица издала встревоженный и, можно было поклясться, извиняющийся возглас, но хватку не ослабила, так что ничего другого, как терпеть столь бесцеремонное обращение, не оставалось.

Краем глаза Ллеу успел заметить, что примеру Ро-А последовала и вторая «счастливица», чьей добычей стал Конан, впрочем, вопрос о том, кто там был чьей добычей, оставался открытым. Вся стая, в том числе и бурые твари, не участвовавшие на сей раз а деле похищения, дружно снялась с места, причем летали они не только не хуже обычных птиц, но даже значительно быстрее, и определить направление движения, находись среди них, не удавалось.

Только оказавшись достаточно далеко от берега, на покрытом скалами острове посреди океана, человеко-птицы вновь опустились на землю. По счастью, Ро-А не разжала когтей раньше времени, а опустила свою ношу довольно осторожно, так же как и вторая ее «подруга», после чего обе весьма подозрительно и грозно огляделись, злобным клекотам напоминая прочим грязно-белым созданиям, что эти двое по праву принадлежат им — и только им.

Впрочем, эти сигналы здесь ни на кого особого впечатления не произвели.

Один из самцов решительно подошел к Ро-А и что-то быстро и зло произнес на своем языке, указывая на пленников; та в ответ недовольно дернула уродливой головой, явно не соглашаясь, а когда бурый стал настаивать на своем, вытянула шею, грозно растопырила перья, поставив их почти вертикально, и зашипела почище змеи.

Назревала драка, потому как самец и не подумал испугаться, а принялся наступать на «красотку», злобно взмахивая крыльями. Однако тут на помощь Ро-А пришла ее не менее удачливая и решительная «подруга», прикинувшая, что сейчас они должны быть заодно.

Сообразив, что с двумя разъяренными самками лучше не связываться, бурый презрительно развернулся и удалился, всем своим видом выражая недоумение по поводу их безрассудства.

Так или иначе, «камень раздора» в стаю был запущен весьма точно. Все это, тем не менее, не помешало человеко-птицам, взяв киммерийца и Ллеу в кольцо, препроводить их к зданию, весьма напоминающему многоступенчатую пирамиду, после чего их втолкнули внутрь, где они оказались в обществе обычных людей.

Но великие боги, что это были за люди! Обезумевшие от страха, а некоторые уже явно утратившие рассудок, рыдающие мужчины и женщины сидели и лежали прямо на каменном полу, и появление пары новых товарищей по несчастью ни у кого не вызвало особого любопытства.

— Слушай, а птички-то ничего,— нарочито громко обратился юноша к своему спутнику,— вот еще б не воняли так мерзко, цены бы им не было. Только вот не сплоховал ли я, похоже, не самую лучшую выбрал, твоя мне что-то больше нравится.

— Ты это брось,— возразил Конан, подыгрывая товарищу.— Я свою Ки-Ай тебе ни в жизнь не уступлю.

— Ну и не надо. Подумаешь… Не уступит он! А я ее у тебя отобью! Или давай поменяемся. Моя, кстати, шипит громче.

— Очень надо! А моя зато летает выше. Так что можешь не рассчитывать. И вообще я ее первый заметил.

Столь странный разговор все-таки привлек внимание несчастных, ход мыслей которых явно никогда не развивался в подобном направлении.

— Вы что… знакомы с чудовищами? — подале голос какая-то женщина.— По именам их зовете… и не боитесь.

— Чего там бояться-то? — хохотнул Ллеу.— Вони разве что.

— Они убийцы,— сказала та же женщина.— Их нельзя победить. Многие пытались сражаться с этими тварями, только никто не остался в живых.

— Плохо, значит, пытались,— решительно заявил варвар.— Вы только посмотрите на себя! Разве достойно просто сидеть здесь, трястись от страха и покорно ждать неминуемой смерти?

— Мы давно забыли, что такое достоинство,— обреченно согласилась женщина,— Все мы здесь мечтаем только об одном: чтобы нас убили как можно быстрее. Чудовища пьют нашу кровь… насилуют… а сопротивляться им бесполезно, потому что прежде, чем заняться своей жертвой, они делают с человеком нечто такое, от чего не может даже шевельнуть пальцем, пока они не закончат, хотя все чувствуют и понимают. От этого сходят с ума… Наши мучения происходят изо дня в день, из ночи в ночь. Твари не ведают жалости. Всех нас приволокли сюда, чтобы их правители могли выбрать себе лучших и превратить их в своих невольников. Со временем они намерены подчинить своей власти всю Хайборию. Птицелюди владеют человеческой речью… ничего не боятся… они невероятно сильны!

— А почему некоторых людей они отпускают назад живыми? — поинтересовался Конан.

— Только безумцев,— вздохнула его собеседница.— Они уже больше ни на что не годны. Или же для того, чтобы они могли рассказать о них…

—…и страх бежал бы впереди них,— закончил за нее киммериец.— Понятно! Выходит, сегодня же они примутся за нас. Вижу, лучше было бы сразиться с ними там, на берегу.

— А мы там и начали сражение,— заметил Ллеу.— Раз уж их так сложно убить… пусть сами перебьют друг друга! И послушайте все, кто еще способен хоть что-то слышать. Если вы утверждаете, что рано или поздно смерть от их когтей и клювов неминуема для каждого, то решитесь принять ее в бою. Помогите нам, когда это понадобится!

Люди окружили спутников, заговорив все разом. Кто-то пытался поведать о своем похищении, кто-то оплакивал, убитых близких, нашедших на этом острове свою смерть, но было видно, что присутствие готовых к решительным действиям героев вселило в остальных надежду.

— Замолчите! — повысил голос варвар.— Если будете так тараторить, я все равно ничего не разберу. Вы сказали, что у них есть правители… а видеть-то вы их видели?

Толпа снова загудела. По-прежнему разобраться в том, что они хотят сказать, было совершенно невозможно.

— Я сказал: тихо! — рявкнул выведенный из себя Конан.— Пусть говорит кто-то один.

— Я скажу.

Люди расступились, давая дорогу еще одной женщине, в которой киммериец с изумлением признал… Халану! Она тоже узнала Конана и смотрела на него выжидающим взором.

— Халана,— наконец смог вымолвить варвар, взяв ее за руки,— Иава погиб достойно. Прости, что я не смог его уберечь.

Глаза женщины оставались сухими — видно, все ее слезы давно иссякли.

Она склонила голову.

— Мы все равно когда-нибудь встретимся с ним,— произнесла она затем.— Мы с Иавой созданы друг для друга, и я привыкла ждать его долгие годы. Думаю, мне немного осталось, ведь теперь он ждет меня. Чтобы никогда больше не путаться…— Халана вздохнула.— Что ж… Ты хотел знать об их правителях? Да, Конан, таковые существуют, но они не похожи на остальных тварей. Ибо господин человеко-птиц — такой же человек, как и мы. А госпожа его — черная птица, похожая на самку орлов. Две сотни лет длится сей странный союз, и все их подданные — порождение этих двоих, сами не способные размножаться. Стая — своего рода огромная семья. Но с некоторых пор правительница-птица, имя ее То-Ла, ищет мужчину, который станет отцом ее детей, ибо муж ее сделался стар и немощен. Когда-то она наделила супруга даром долгой, но не вечной жизни, поделившись с ним своим временем, но теперь силы его иссякают, и он поддерживает их за счет того, что питается кровью людей, которых приносят ему его чудовищные отпрыски, позволяя им затем поразвлечься с несчастными… соответственно полу.

— Но как могло случиться, что человек…

— Я же сказала: дар долгой жизни. И большая власть. Красавец Леард согласился любить То-Ла за это — и с тех пор они вместе. Многих мужчин за последние годы бросали к ее ногам пернатые разбойники, но То-Ла отвергала их одного за другим.

— Что же ей нужно?

— Новый Леард. Достаточно гордый, бесстрашный и честолюбивый, способный выдержать танец с нею.

— Танец?..

— Да! Брачный танец, как положено у птиц.

Варвар и Ллеу переглянулись.

— И что же, тот, кто выдержит, станет новым правителем чудовищ?

— Это так.

— А Леард?..

— Леарду осталось совсем немного. Но до сих пор То-Ла не нашла подобного ему, и с каждым днем все возрастает гнев госпожи тварей. Так что сегодня же вечером вы оба будете представлены правительнице-орлу.

— А что происходит с теми, кто не оправдал ее ожиданий?

— То-Ла бросает их своим дочерям, а потом когда те вполне пресытятся, Леард, это старое чудовище, питается их кровью.

— Значит, грязно-белые самки предпочитают людей своим братьям…

— Да. У них существует поверье, что если нормальный мужчина полюбит человеко-птицу, то она обратится в прекрасную женщину, только с крыльями за спиной. Они все стремятся к этому. Самки ненавидят свои лапы, перья, клювы… свой омерзительный запах, наконец. Но ведь они столь гадки на вид, что пока никто… однако эти уродливые гадины продолжают надеяться.

— Халана! Откуда ты знаешь о них так много? — Я говорила с некоторыми из них — с самками. Ведь я их не боюсь… смерть Иавы была самым страшным, что могло случиться в моей жизни. И когда он погиб, я утратила способность бояться чего-то или кого-то еще.

— Но ты же не знала…

— Конечно, я знала об этом, киммериец. В миг, когда остановилось его сердце, я почувствовала это. Ничего удивительного, ведь оно билось как одно целое с моим.



* * *



Халана не ошиблась. Не прошло и нескольких часов, как за спутниками пришли — только за ними двоими. Бурые самцы вывели варвара и Ллеу из пирамиды и, подхватив когтями, отнесли во дворец — пред грозные очи великой Матери, правительницы То-Ла.

Странную пару представляла она со своим древним супругом, который был так стар, что спал даже сейчас, лишь изредка вздрагивая и открывая мутные бесцветные глаза. У них был один трон на двоих, но сделанный таким образом, что госпожа-орел располагалась на его высокой спинке, позади Леарда. Прежде она, точно охотничий сокол, любила сидеть на его одетой и длинную кожаную перчатке руке — до тех пор, пока ее муж с легкостью был способен поднять руку вместе со своей пернатой госпожой; теперь же дряхлый старец не удержал бы и воробья. В больших карих глазах То-Ла светились ум и тоска. До сих пор ослабевший Леард не вызывал у нее отвращения.

Отблеск прежней любви заставлял ее задумчиво перебирать клювом поредевшие седые волосы на его голове — она помнила их буйной, иссиня-черной гривой, и горестный клекот правительницы-орла бывал похож на настоящий человеческий плач.

И иногда в голову То-Ла приходила мысль, что когда закроются навсегда глаза Леарда, поднимется она высоко в небо, сложит огромные крылья и бросится грудью на скалы, чтобы только не жить в разлуке с любимым… Но правительница человеко-птиц была слишком сильно горда, чтобы так поступить.

Насколько омерзительны были порождении То-Ла и Леарда, настолько же прекрасной казалась сама правительница-орел. И в окружении бурых и грязно-белых тварей эта красота сияла особенно ярко.

Конан без страха вошел и встал перед ней спокойно и прямо, легко выдерживая острый, пристальный птичий взгляд. При виде варвара То-Ла встрепенулась, и сердце сильнее забилось в груди. Ей показалось, что сам молодой Леард стоит перед нею в прежней, былой своей синеглазый, черноволосый, с чеканным суровым лицом и высокими скулами, живое воплощение мужества. Правительнице не требовалось испытывать этого мужчину — она узнала того, которого ждала так долго, что уже почти отчаялась когда-либо отыскать.

О, эти руки выдержат ее… Он не прятал глаз, не склонял головы перед нею. Этот гигант с черной спутанной гривой волос должен стать ее повелителем! Откровенно любуясь киммерийцем и даже не замечая стоящего рядом с ним Ллеу, То-Ла не обратила внимания и на то, как тревожно завозились у подножия трона две ее дочери, Ро-А и Ки-Ай, успевшие прежде нее обрести надежду, что именно в них сбудется древнее поверье.

По птицелюди пока не смели обратиться к своей госпоже; право решения оставалось за нею. То-Ла взмахнула крыльями и, взлетев со спинки трона, описала широкий круг над головой Конана. Тот по-прежнему спокойно наблюдал за нею. Правительница-орел ждала, как поступит приглянувшийся ей мужчина: что, если он сам все поймет и просто протянет к ней правую руку, чтобы она могла сесть на нее и успокоиться… еще не менее чем на двести лет? Ибо сама То-Ла не могла умереть, хотя убить ее было возможно. Правительница не просто кружила — ее движения в самом деле напоминали танец, к которому она приглашала своего избранника.

Варвар понял ее.

Однако не сдвинулся с места.

— Послушай, То-Ла,— заговорил он вместо этого.— Я знаю, что тебе нужно. И вижу, что пришелся тебе по нраву. Но это невозможно. Разве за двести лет ты не поняла, что богам неугоден союз птиц и людей? Посмотри на них,— он указал правительнице-орлу на ее детей.— Они безобразны, в них не осталось ни твоего величия и красоты, ни мужества твоего супруга. Неужели ты желаешь повторить весь этот ужас снача-ла?.. Я — нет. Зачем мне жить двести лет — и потом стать таким же, как он, твой былой возлюбленный? Лучше я умру молодым и в бою. Зачем мне любить птицу и плодить чудовищ? Я — человек, и сердце мое принадлежит тому миру, где я родился. Я не смогу быть с тобой.

Прекрасные карие глаза То-Ла блеснули гневом, а клекот сделался угрожающим. Впрочем, ее избранник и не мог не быть дерзким. Что ж… она обернулась к птицелюдям и что-то сказала им — увы, говорить по-человечески ей самой дано не было, хотя Леард понимал ее и без слов.

Но прежде, чем те успели перевести ее слова, вмешался Ллеу.

— Я понимаю тебя, правительница-орел. Ты хочешь вызвать моего друга на поединок, чтобы он доказал свое право на дерзость.

Впервые за все время То-Ла взглянула на юношу, причем — в крайнем изумлении.

Сам по себе Ллеу ее нисколько не привлекал. По сравнению с варваром он, в самом деле, выглядел несколько бледновато. Но этому стройному юноше не требовалась человеческая речь, чтобы ее понимать, и… он смотрел на нее с восхищением и сочувствием! Заметив интерес матери, Ро-А не выдержала, забила крыльями в воздухе, начала нервно переступать по ковру и едва заставила себя успокоиться под ледяным взглядом правительницы.

— Так ты хочешь сразиться со мной, То-Ла? — Конан был вполне готов принять вызов.

Да, она хотела!.. Когда-то биться с Леардом ей не потребовалось. Он был более сговорчив, честолюбивый младший сын аргосского короля, готовый ради власти всю жизнь прожить хоть со змеей, не только что с птицей.

Этот был похож на него… но только внешне. Он сам был слишком свободолюбив и стремился к собственным небесам. То-Ла снова издала гортанный клекот.

— Она спрашивает, знаешь ли ты, что будет, если ты проиграешь поединок,— пояснил Ллеу.— Тогда меня благополучно отдадут вот этим… девочкам, — он незаметно подмигнул Ро-А, тут же начавшей прихорашиваться, поправляя клювом встопорщенные перья,— а ты должен будешь навсегда остаться с нею…

— А если я одержу победу — пусть поклянется отпустить на только нас, но и всех, кого удерживают здесь силой,— спокойно кивнув, сказал киммериец.— И пусть они с этих пор перестанут окотиться на людей!

Правительница-орел выразила свое согласие, велев подданным расступиться, дабы освободить ей и Конану место для битвы. Но… она сказала еще не все и вынуждено была добавить несколько слов.

— То-Ла говорит, что она сможет использовать лишь то, чем наделена от рождения. У нее нет оружия. Значит, у тебя тоже не должно его быть,— перевел Ллеу слова госпожи птицелюдей.

Варвар протянул ему меч, нимало не смущаясь и этим условием. Едва только он сделал это, правительница-орел бросилась на него, стремясь полоснуть твердыми и острыми, как заточенная сталь, когтями.

Впрочем, поначалу она не особенно усердствовала, стараясь скорее измотать своего противника, нежели убить или изуродовать. Сражаться с огромной мыслящей птицей голыми руками было занятием достаточно неблагодарным — ну что можно было сделать с нею, такой подвижной, нападавшей, кажется, со всех сторон одновременно, стремительно взлетающей вверх — и бросающейся вниз, точно камень?! Оставалось только защищаться. Больше всего опасений вызывало то, что она постарается вцепиться в глаза…

Конан избрал почти ту же тактику, что и правительница: брать врага измором, ждать, пока она начнет выдыхаться, уставать, допускать, ошибки.

В таком поединке побеждал не тот, кто окажется сильнее, но — выносливее и более способным продержаться как можно дольше.

Тело киммерийца однако мгновенно оказалось исполосованным когтями и клювом То-Ла. Ллеу едва сдерживался, чтобы не броситься на помощь другу — и, кажется, то же самое испытывала Ки-Ай, откровенно сочувствующая варвару. И даже древний Леард с интересом следил за происходящим; мутные глаза старца прояснились, он весь подался вперед, вцепившись скрюченными пальцами в подлокотники трона, и беззвучно шевелил губами.

В какой-то момент Ллеу понял, что Леард вовсе не на стороне своей могущественной супруги, а самом деле, измученное сердце этого человека сжималось сейчас слишком сильно, ибо в черноволосом гиганте-киммерийце он тоже увидел самое себя — молодого и сильного, снова стоящего перед выбором… поистине страшным выбором!

Около двух сотен зим понадобилось честолюбивому аргосцу на то, чтобы это понять. Тысячи жутких ночей любви с пернатой властительницей, которой он так дешево и легко продал когда-то тело и душу.

В очередной раз То-Ла спикировала на варвара, стараясь страшным ударом швырнуть его на пол и заставить принять поражение — и в очередной раз тот устоял на ногах, отбросив ее от себя. Конан чувствовал, что начинает сдавать.

От мелькания крыльев рябило в глазах, он терял силы, вместе с кровью вытекающей из глубоких ран, которые наносила ему правительница-орел. Уже следующий удар все-таки сбил киммерийца е ног, и То-Ла тут же вцепилась когтями ему в грудь, стараясь добраться до сердца.

Варвар резко перевернулся, подмяв ее под себя и схватил рукой за крыло, ломая правительнице кости…

— Убей ее! Не поддавайся! — закричал вдруг Леард, приподнимаясь с трона.— Нет ничего хуже, чем…— он не договорил; сердце старика не выдержало чудовищного напряжения, и аргосец рухнул на пол с остановившимся сердцем и дико выкаченными глазами.

Возможно, То-Ла еще вполне способна была сражаться. Однако услышав подобные слова из уст своего возлюбленного, она оказалась раненной куда более жестоко, чем действиями Конана: правительнице было невыносимо поверить, что купленную когда-то любовь оказалось так легко предать… Киммериец приподнялся, наступив коленом на грудь То-Ла, и свернул ей шею. Карие глаза властительницы птицелюдей навсегда потухли…

Ллеу, Ки-Ай и Ро-А одновременно бросились к варвару, но тот отстранил их и сам встал на ноги, правда, на сей раз ему все-таки пришлось опереться на плечо своего друга.

Птицелюди приближаться пока не смели, очевидно, поняв, что для них все кончено — за исключением все тех же двух грязно-белых самок, взиравших на Конана и Ллеу с прежней надеждой в жутких круглых глазах. Не обращая на них внимания, спутники покинули дворец и поспешили в сторону той самой пирамиды, в которой были заключены прочие узники пернатых чудовищ. Сообразив, что им нужно, Ки-Ай и Ро-А, подхватив когтями, доставили их туда почти мгновенно, однако когда засовы с дверей были сбиты, и освобожденные устремились наружу, человеко-птицы словно опомнились.

Оба их правителя были мертвы, но оставшиеся в живых не собирались так легко расставаться со своей добычей! Только теперь все оказалось по-другому. Люди, осознавшие, что мерзким тварям можно противостоять, жертвами более быть но желали и сражались отчаянно, спасая не только свою жизнь, но и достоинство.

На место каждого погибшего вставали новые и новые. Неожиданную поддержку они получили с воздуха, от Ки-Ай и Ро-А, бившихся на стороне людей.

О, почувствовавшие себя счастливыми самки были не намерены отказываться от своей идеи! И безумной надежде одной из них суждено было сбыться. Множество их собратьев полегло в невиданном бою, прочие же отступили, и тогда, поняв, что ужас кончился, Ллеу в восторге обнял Ро-А — и прикоснулся губами к ее безобразному липу.

Грязно-белая самка пронзительно вскрикнула — она испытывала небывалое счастье, но тут же в этом крике послышалась смертельная боль: клюв бурого брата, выжившего в битве, вонзился в спину предательницы… Варвар прикончил этого урода одним ударом меча, а Ллеу с изумлением увидел, что сжимает в руках не покрытое грязно-белыми перьями тело, но прекрасную юную девушку, только с большими белыми крыльями за спиной. Прежде чем глаза Ро-А закрылись, она успела прошептать:

— Я счастлива…

Ее подруге Ки-Ай превращение было не суждено даже напоследок: она погибла раньше, убитая одним из людей, в пылу сражения не разобравшегося, что она ему союзник, а не смертельный враг.

Теперь проблема состояла в том, чтобы как-то выбраться с проклятого острова. Кроме киммерийца и Ллеу, в живых осталось не более двух десятков человек, и все они, немного придя в себя, принялись вязать плоты из обнаруженной среди скал растительности, в основном, тонких деревьев.

Конан в этом не участвовал. В битве с То-Ла он потерял много крови, и Ллеу был озабочен тем, чтобы как-то облегчить его страдания. С его помощью варвар добрался до морского берега, разделся и, отстранив юношу, пошел в воду.

— Эй, эй, ты что делаешь?! — воскликнул парень.

Киммериец не ответил. Морская вода обожгла глубокие открытые раны, словно огонь, но он знал, что такая мера совершенно необходима — и весьма действенна.

Спустя трое суток все, кто оставался на острове, могли двинуться в путь, но тут произошла непредвиденная заминка. Спутник Конана категорически отказался ступить на плот.

— Понимаешь,— признался он, опуская голову,— я не могу этого сделать.

— Что за чушь? Ты что, собрался остаться здесь?

— Н-нет, но я… понимаешь, море… это…

— Море — что?

— Я испытываю перед ним ужас,— выдавил Ллеу, багровея от стыда за подобное малодушие.— Все, что угодно… только не это!

Варвару понадобилась пара минут, чтобы переварить услышанное.

— Ты хочешь сказать, что возможен шторм. Который…

— Нет! Это касается только меня,

— Боишься, что ли?

— Ну… да. Когда вокруг сразу так много воды, да еще и берегов не видно, и вообще — я не умею плавать…— голос юноши звучал все тише.

Вот такое было уже просто смешно.

У киммерийца в голове не укладывалось, ни как можно не уметь плавать, ни испытывать непреодолимый страх перед большим количеством воды.

— Ллеу,— сказал она наконец,— ты понимаешь, что это позор?

Парень снова покраснел до корней волос и отвернулся, совершенно раздавленный. Тут к ним подошла Халана.

— Что случилось, Конан? Отчего вы медлите? Скорее, ждут только вас.

Показывать свой страх еще и перед женщиной было совсем уж невыносимо.

Ллеу судорожно сглотнул слюну, в полном отчаянии и панике бросил взгляд на расстилающуюся впереди водную гладь и поплелся вслед за варваром. Но если стыд оказался сильнее страха, то справиться со своим непривыкшим к морским путешествиям организмом юноше так и не удалось.

До тех пор, пока они не достигли твердой земли, Ллеу стоял на четвереньках — а потом и вовсе лежал — на краю плота, извергая из себя содержимое желудка. Хуже того, время от времени он терял сознание, а цвет его лица менялся от зеленого до серого. Говорить несчастный вообще не мог, и только смотрел на Конана, печально и измученно хлопая огромными глазами, а тот боролся с желанием дать своему приятелю хорошего пинка под зад, столкнуть в воду и научить его плавать древним, как мир, способом… 

 Глава третья



В самом сердце Бритунии — наверное, в этом путешествии Конану попросту следовало бы вообще обходить крупные города как можно дальше, ибо Ллеу, сталкиваясь с большим количеством людей, проявлял себя порой хуже ребенка: он, несмотря на свой дар и горький опыт, был слишком доверчив — они снова попали в ситуацию, которая едва не положила конец их продвижению в Ландхааген.

Пока их путь лежал через бритунийские селения, чем-то напоминающие Туонелл, особых проблем не возникало — Ллеу, вся жизнь которого прошла в подобном же месте, повышенного интереса ни к чему не проявлял и легко находил Общий язык с местными селянами, миролюбие которых соответствовало его собственной натуре и, в особенности, с миловидными белокурыми женщинами, весьма расположенными к тому, чтобы немного развлечься с юным красавцем. Как известно, Ллеу был твердо уверен, что в таких случаях посягает на чью-то собственность — он вообще не мог понять, как человек, независимо от пола, может кому-то принадлежать, он же не вещь и не скотина. Если возникает обоюдное влечение, отчего бы и не провести вместе время?

Приветливые улыбчивые бритунийки, в отличие от него, прекрасно все понимали, однако не отказывались уделить симпатичному чужаку, выгодно отличавшемуся по внешнему виду от местных мужчин, пару-другую часов, так что парню редко какую ночь приходилось приводить в одиночестве.

Так вышло, что, оказавшись в столице Бритунии, Келбаце, спутники разделились.

Относительно крупный, хотя и слабо укрепленный город поразил Ллеу, и он убедил варвара задержаться здесь хотя бы на один день, который они потратили с толком, шатаясь по местным кабакам, и к вечеру были уже изрядно навеселе.

Особенно Ллеу, который на редкость неуверенно держался на ногах, непрерывно смеялся и, не закрывая рта, нес всякую чушь, что, впрочем, вовсе не мешало ему продолжать обильные возлияния. Тем более, что в один прекрасный момент к ним присоединился третий спутник, тоже не местный и, подобно им, казавшийся изрядно навеселе. Выглядел он пренеприятно — лысоватый, плюгавый, да еще без нескольких передних зубов, зато оказался довольно щедрым и, явно полагая приличными средствами, принялся угощать приятелей за свой счет, между делом выясняя, кто они и куда направляются. Относительно цели своего путешествия киммериец, даже будучи в изрядном подпитии, распространиться не пожелал, а Ллеу так попросту не мог — у него слова перестали связываться между собой в доступную пониманию речь.

Однако когда на одном постоялом дворе варвар притянул к себе приглянувшуюся ему девку, которая, недолго думая, плюхнулась к нему на колени и обвила руками его мощную шею, юноша немедленно принялся озираться вокруг в поисках ее товарок. Не найдя никого подобного, он сразу же помрачнел, а щербатый «благодетель», заметив его состояние, хлопнув парня по плечу, подмигнул ему:

— Эй, Ллеу, не грусти, не одна баба на всю улицу! Есть у меня на примете роскошная девка, не этой кобыле толстозадой чета. Я, признаться, сам не раз к ней наведывался, когда бывал в Келбаце по торговым делам, да так уж и быть, тебе уступлю…

— А чем торгуешь-то? — отчего-то поинтересовался юноша.

— Да все больше скотинкой, дружок, — охотно отозвался щербатый, мелко хихикая,— дело прибыльное, жалеть не приходится,

— Овцами, что ли?

— Ими, ими, кем еще, овцами, да. И покрупнее тоже случается. Это уж как повезет договориться.

Он пододвинул поближе к Ллеу еще один едва початый кувшин темно-красного вина, и парень, благодарно икнув, присосался к краю кувшина, проливая часть благодатной жидкости на рубаху, но не обращая на это никакого внимания.

— Во-во,— одобрительно закивал щербатый, имя которого как-то не удержалось в голова Ллеу,— сразу видать, что ты воин. Иной бы давно под столом отдыхал, а такому мужчине хоть бы что!

Парень мотнул головой, подтверждая, что да, он действительно… вполне… и затем, утерев губы рукавом, проговорил:

— Так это… девка-то… куда подевалась?

— Да ее здесь и не было,— округлил глаза щербатый,— я говорю, живет она тут неподалеку, пошли, провожу…

Косясь на Конана, не особо успевающего следить за происходящим вокруг,— у него было занятие куда более увлекательное,— щербатый, аккуратно поддерживая Ллеу, вывел его за пределы заведения. Едва они переступили порог, мутноватый пьяный взгляд «благодетеля» чудесным образом прояснился, сделавшись оценивающим, острым и злобным — но юноша этого не замечал.

Цепкие крючковатые пальцы вцепились в его плечо, не позволяя упасть и заставляя перебирать ногами, перемещаясь в нужном направлении.

Прошло довольно много времени, прежде чем варвар обнаружил отсутствие своего спутника.

Он позвал Ллеу, рявкнув так, что у сидящих поблизости заложило уши, и, не получив никакою ответа, обратился к испуганно отпрянувшей от него красотке:

— Где… парень? Ну, который со мной пришел?

— Я не видала,— ответствовала та, ошалело хлопая глазами,— да ну его, зачем он нам нужен? Куда он денется, после встретитесь.

— И то верно,— охотно согласился киммериец, — сам придет, не маленький…— и снова впился губами в жаркий рот своей подружки.

Однако основательно проспавшись после попойки и весело проведенной ночи, он не обнаружил и следов присутствия своего спутника. Что, опять то же самое, что было тогда — с Аддой? Нy что ты скажешь…

Кстати, кроме Ллеу, возле них крутился этот… как его… Нергал, разве теперь вспомнишь! Впрочем, растолкав девицу, Конан с ходу спросил, не знает ли она, часом, что за тип ошибался возле него и Ллеу.

— Ах, этот,— зевнула красотка, протирая глаза, — Лысый Шенар? Фу, мерзкий тип. И жа-адный… — протянула она, недовольно морщась.— Я не знаю, откуда он родом, а в наши края забредает из-за рабов…

— Из-за рабов? — переспросил варвар.

— Ну да. Я толком-то мало что знаю, но слышала, будто Лысый Шенар ворует наших женщин — они высоко ценятся на невольничьих рынках по всей Хайбории — и продает немедийским работорговцам. И сильных мужчин тоже, хотя они и ценятся куда ниже…

— Как это — ворует?

— Э, чего проще… опаивает до бесчувствия либо подсыпает какую-нибудь сонную дрянь… а там уж… Вообще-то, он больше на заказ работает, и товар у него штучный. Вывезти двоих-троих не так уж и сложно, особенно если опыт имеется. Ну, а двадцать тысяч золотых монет, что он выручит за одну женщину, и даже восемь — за мужика, на дороге не валяются,— девица снова зевнула с таким видом, будто все это было делом обыденным и скучным.

Киммериец сжал кулаки.

— Штучный товар, говоришь… так что ж ты, метла облезлая, вчера мне ничего не сказала?!

— А чего было говорить?! Ты вчера про него вовсе и не спрашивал!

— А то, что он увел моего друга — ты не видела, можно подумать?

— Так того и ты не видел. И я твоему дружку, между прочим, не жена, не сестра и не мать, чтобы следить, с кем да куда он пошел… сам вчера говорил — не маленький…

Несмотря на безразличный тон и манеру говорить, лениво растягивая слова, одевалась красотка невероятно шустро с явным намерением побыстрее улизнуть — то ли опасаясь вспышки ярости со стороны варвара, то ли не желая никаких дальнейших расспросов.

— А ну стой! — Конан схватил ее за руку. — Где можно найти эту лысую мразь?

— Пусти…— жалко и теперь уже с откровенным страхом в голосе пробормотала девица, благоразумно не предпринимая однако попыток освободиться.— Я не знаю!

— Только не надо мне врать,— варвар говорил тихо, но синие глаза пылали беспощадным голодным огнем, и в них ясно было видно, что он убьет, не задумываясь,— все ты знаешь.

Его пальцы на плече девушки сжались чуть сильнее, и той показалось, что, если он еще хотя бы самую малость увеличит давление, ее кости немедленно хрустнут и переломятся.

Мысленно проклиная свой болтливый язык,— а ведь всего-то хотелось слегка отомстить лысому сквалыге за жадность, ведь она, Элрина, не раз выручала Шенара, и разве он когда-нибудь умел по достоинству оценить ее услуги?! — нет, отделывался парой-тройкой монет! — она лихорадочно пыталась придумать, как бы извернуться, не наговорив совсем уж лишнего. А ведь как замечательно у них все получилось вчера! Элрина сразу смекнула, кого из двоих спутников наметил себе в качестве жертвы Шенар, хотя глаз у него горел на обоих.

Но лысый никогда не был дураком и отличим знал, что не стоит стараться отхватить кусок не по зубам, так и подавиться можно.

Гигант-киммериец, например, ему не очень-то подходил, такого не выведешь за пределы Бритунии, как быка на веревочке, а вот мальчишку — другое дело, вполне сгодится. Их бы только разделить, а там… Поэтому она взяла Конана на себя, предоставив Ллеу «заботам» работорговца, и все прошло как по маслу. А теперь? Ох, вот же дурища!

Если этот бешеный варвар не прикончит ее на месте, так потом с нею разделается сам Шенар. Вот что значит оказаться между двух огней…

Остается надеяться, что лысый уже достаточно далеко, он не станет зря терять время. Шенар любил повторять, что время, которым он располагает,— это деньги, которых у него нет.

Врал, разумеется, насчет денег, старый пень. За несколько лет, в течение которых он промышлял работорговлей на памяти Элрины, уж всяко успел нахапать столько, что на десять жизней хватит. А все жмется, трясется над своим добром, образина щербатая, других за гроши подставляет…

Девица очень натурально всхлипнула.

— Я не служу Шенару! Мне известно о нем лишь понаслышке, но…— она спохватилась, не дожидаться же, пока черноволосому надоест слушать неубедительные байки! — я попробую проводить тебя к его женщине, Сафине. Шенар всегда посещает ее, когда появляется в наших краях… вот уж ей-то точно известно куда больше, чем мне.

— Ну, если ты опять врешь…— предупредил киммериец,— я попросту утоплю тебя в сточной канаве, лживая дрянь.

Не отпуская от себя Элрину ни на шаг, варвар проследовал за нею по узким грязным улочкам Келбацы.

Девица тряслась от страха и с опаской поглядывала на своего спутника — или стража. Кстати сказать, чем дальше они шли, тем неудачней казалась ей собственная идея столкнуть варвара с самой Сафиной, ибо та слыла колдуньей, и суеверной Элрине уже представлялись всякие ужасы, которые может проклятая ведьма сотворить с нею, если узнает о предательстве. Вот возьмет и превратит в крысу… бр-р-р…



* * *



— Это что еще за новости, Шенар? — возмущению Сафины, казалось, не было предела.— Еще один?! Мы так не договаривались!

Ллеу почти висел, закинув руку на плечо горбатого «благодетеля». Количество выпитого давало о себе знать. В глазах у парня двоилось, ноги совершенно не слушались, а язык просто-напросто отказывался поворачиваться во рту.

Тем не менее, даже в таком состоянии он разглядел, что обещанная девица не поверку оказалась на поверку оказалась женщиной средних лет, весьма далекой от совершенства, с крупными грубыми чертами лица, к тому же перекошенного гримасой откровенного раздражения.

— Погоди,— прошипел лысый,— ты что, дура, ослепла?! Да ты только погляди на него!

С этими словами он втолкнул Ллеу в дом, поразивший юношу прежде всего запахами каких-то незнакомых терпких трав. А вместо грубой и мощной бабищи перед, ним вдруг очутилась прехорошенькая девушка, призывно улыбающаяся и протягивающая руки ему навстречу. Ллеу радостно шагнул к ней… и отключился, рухну» на лавку и откинувшись к стене.

— Что ты, в самом-то деле, из себя гнешь?! — яростно проговорил Шенар.— Ты хоть понимаешь, сколько мы за этого красавчика получим?! — он был так возбужден в предвкушении цепи данного барыша, что разорвал на груди юноши рубашку, показывая скрюченным пальцем на его мощные мышцы.— А?! Великолепный раб, из Бритунии редко доводится привозить таких, — в поисках дополнительных доказательств он силой раскрыл Ллеу рот, демонстрируя два ряда крепких белоснежных зубов.— Сафина! Разве я приволок бы сюда какую-нибудь падаль?! И разве я мало плачу тебе за услуги?

Мертвецки пьяный Ллеу на манипуляции лысого реагировал разве тем, что недовольно мычал и мотал головой.

У меня есть на него покупатель, Сафина, — продолжал Шенар,— не пройдет и нескольким дней, как я получу за мальчишку больше денег, чем за тех троих девчонок и двух мужчин, которых нашел за последнее время. Ну и, конечно, разделю с тобой выручку честь по чести.

— Ну нет, Шенар, — заговорила, наконец, его верная помощница,— так не пойдет. Деньги вперед. Скажем… три тысячи монет… это пока, и две — после.

Лысый аж позеленел.

— Да ты что?! За одного?! Ты хочешь ограбить меня, Сафина, по миру пустить?!

— Тебя не устраивают мои условия? — безразлично заметила колдунья.— Ну так как хочешь. Только тогда я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. А без меня ты ничего не сможешь сделать. Мой порошок необходим тебе, чтобы заставить мальчишку идти за собой. Причем на этот раз его потребуется куда больше, чем мы привыкли — я вижу, что он не обычный человек, его так просто дурман не возьмет.

— Как это «не возьмет», если обычное вино валит его с ног — ты что, сама не видишь?

— Ну так пои его всю дорогу до самых границ Немедии. И вези, перекинув через седло своего коня, как мешок с мукой. Но если ты хочешь, чтобы он шел сам, как бывало до сих пор, причем с радостью и полнейшей покорностью,— заплати, и я мигом избавлю тебя от всех хлопот. Тебе, между прочим, предстоит в общей сложности вести шестерых человек, а не только этого мальчугана.

Шенар аж зарычал от бешенства,

— Это твое последнее слово, Сафина?!

— Со мной торговаться бесполезно, ты же знаешь. И спорить, избегая выполнять мои указания из-за своей жадности — тоже. Вспомни только, как ты погубил двух великолепных женщин, потому что заставлял их идти не останавливаясь, не кормил и не давал воды, пока у них не остановилось сердце от усталости и истощения. А ведь я тебя предупреждала!..

— Они же сами отказывались останавливаться, есть и пить, и бежали, как две подгоняемые укусами слепней кобылы — при чем здесь был я?! Твой порошок свел их с ума…

— Замолчи, Шенар, и не пытайся винить меня в собственных ошибках. Выкладывай лучше деньги и не болтай зря, если хочешь еще до наступления утра покинуть мой дом со всем товаром — те, остальные, вполне готовы к пути, а этим мальчиком я займусь, едва ты заплатишь за услуги. Итак, друг, всего ты должен мне шесть тысяч… Я жду!

Громко жалуясь богам на то, что они послали ему столь жадную и безжалостную, не имеющую ни малейшего сочувствия к его тяжкому труду женщину, Шенар все же вынужден был достать деньги и трясущимися руками отсчитать требуемую колдуньей сумму.

Убедившись в точности расчетов, Сафина промолвила, не обращая внимания на изрыгаемые подельником проклятия:

— Можешь убираться прочь. Я подготовлю его к пути.

Лысый и сам прекрасно знал, что в таких случаях его присутствия вовсе не требуется, хотя и не мешает колдунье.

Все равно, понять, что именно она делает, Шенару никогда не удавалось, хотя он не один раз наблюдал за ее манипуляциями, жадно заглядывал за плечо, вытягивая жилистую шею, надеясь понять секреты Сафины, дабы в дальнейшем обойтись без ее помощи. Разумеется, его усилия ни к чему не привели, и со временем щербатый работорговец оставил сии бесполезные попытки. Как ни жаль ему было расставаться со своими денежками, он всякий раз отстегивал колдунье кругленькую сумму за услуги — в конечном счете, такое сотрудничество оказывалось для него долее чем выгодным.

Больше ему делать в ближайшие часы было совершенно нечего, и Шенар благоразумно рассудил потратить их на сон — дабы быть достаточно бодрым, когда Сафина закончит выполнение своей части работы…

Дождавшись, пока лысый, не прекращая раздраженно брюзжать, удалится в соседнюю комнату и захлопает за собой дверь, ведьма склонилась над Ллеу. Да, она явно ощущала, что парень чем-то сильно отличается от обычных людей и с ним придется повозиться. То, что он сейчас был мертвецки пьян, ее ничуть не смущало.

Наоборот, когда воля человека подавлена — все равно чем,— иметь с ним дело куда проще. Но что-то в этом юноше смущало и даже пугало Сафину. Она взяла его за подбородок, приподняла безвольно поникшую взлохмаченную голову и вгляделась в лицо.