* * *



Утренний свет — даже не свет еще, но провозвестник света — появился над восточным горизонтом, когда под ними широкой лентой блеснул Хорот.

С заоблачных высот дракон падал на виноградники Восточного Аргоса.

— Где? — обратился Конан к Меццо. Подобно Хорсе, аргосец весь путь промолчал, переживая что-то свое.

— Вот селение,— указал вниз Меццо.— То самое, что обнесено невысокой стеной. От него идет дорога, та, что на полночь и восход. Она проходит еще две деревни, а потом по правую руку отходит дорога поменьше. Она и ведет к той самой усадьбе.

— Ты понял? — спросил король у дракона.

— Мы будем там через два фарсинта.



* * *



Дом находился на склоне пологого холма. С одной стороны его огибал мелкий коричневый ручей, куда выходили высокие стены. Парадный вход был с другой стороны — этакий изящный портик с колоннами и фронтоном. За ним располагался сам дом — каменный квадрат, окружающий сад с бассейном. Постройки шли ступенчато, вслед за склоном, так что снизу, наверно, усадьба смотрелась внушительно.

— Ты посмотри! — воскликнул Евсевий.— Даже маленький храм Митры! Тут же грешат, тут же и каются, благо не надо далеко ходить!

— Митра да покарает нечестивцев! — простер грозно длань Касталиус.

— А мы послужим орудием кары,— усмехнулся Конан. В руках его был меч.

— Евсевий, Майлдаф! Готовьте луки! Покои графини у ручья? Тогда садись на крышу прямо там. Здесь живут богачи, и строят тут прочно. На века,— добавил король, и недобрая усмешка тронула его губы.

Дракон опустился на крышу здания. Должно быть, в этот глухой предрассветный час здесь, среди тишины виноградников, охрана никак не ожидала встретить дракона, да еще с корзиной, полной вооруженных до зубов воинов, поэтому сочла змея за мираж. То есть они не приняли, разумеется, дракона за призрак, но и силу его явно недооценили.

Сразу проникнуть внутрь здания не удалось. Пятнадцать или двадцать охранников — никто их, конечно же, не считал — появились на крыше, должно быть, играли в кости до утра в одной из комнат, имевших такой же выход на крышу, как и комната графини, только с лестницей. Это все были дюжие молодцы из самых разных уголков хайборийского мира. Это было сделано нарочно, чтобы наемники чувствовали себя в Аргосе одиноко и были привязаны к дому, как псы к своей псарне. Стоили эти ребята немалых денег, но и драться умели получше многих. Впрочем, за исключением Меццо, Касталиуса и Озимандии, дракон принес воинов по меньшей мере равных ох-ранникам, кроме того, почти все они имели недавний опыт настоящих битв.

Трое упали сразу, сраженные стрелами Евсевия, Майлдафа и Тэн И, но прочие осыпали нападавших ответным дождем стрел, из коих больше половины угодили в дракона.

Предутренняя тишина загородного имения была безнадежно разрушена. Конан, Майлдаф, Тэн И, Полагмар устремились по крыше направо. Хорса, Сотти, Конти и Меццо — налево, туда, где по пред-положениям Меццо должен был быть интересующий их люк или дверь. Дракон остался вместе с Озимандией и Касталиусом. Когда крыша оказалась расчищена — для семерых хайборийцев и кхитайца справиться с таким же или чуть большим числом охранников не составило труда,— все спустились во двор.

Конечно, нельзя было надеяться, что охрана усадьбы поручена только этим пятнадцати или двадцати, но, как видно, оставшихся было не больше, к тому же они все спали, поэтому расправиться с полусонными не составило труда. Существенное сопротивление было оказано только у ворот, где пятеро дрались отчаянно, хоть и были умело отделены нападавшими друг от друга.

Особенно нелегко было сладить с одним, высоченным и крепким, в ярких красно-золотых одеждах и в островерхом шлеме с позолоченной устрашающей маской в виде чудища — полульва-полусобаки. Этот громила отбросил щитом в сторону месьора Сотти, так что тот свалился в бассейн, потом заставил отступить на недосягаемое для меча расстояние принца Конти, успешно отбился от барона Полагмара, и только помощь Майлдафа заставила великана капитулировать. Горец снес ему с головы шлем вместе с маской и уже изготовился раскроить череп, как Меццо закричал:

— Стойте, это слуга графини! Не сопротивляйся, они пришли вызволить Этайн! — Это относилось уже к охраннику.

И действительно, огромный чернокожий атлет узнал юношу. Не убоявшись, что Майлдаф не послушается аргосца и завершит-таки схватку смертельным ударом, гигант бросил меч и застыл в выжидательной позе.

Тем временем двор был очищен от врагов. Сопротивляющихся больше не было. Застигнутые врасплох слуги и танцовщицы сидели, дрожа, по своим углам.

— Где Этайн и где твои хозяева? — грозно спросил Конан.

— Месьор король,— вмешался Меццо.— Он не может вам ответить. Он немой. У него вырван язык. Лучше попросите его, он сам отведет.

В знак согласия чернокожий кивнул головой.

— И еще,— добавил Конан.— Не видел ли ты здесь человека, у которого есть какой-нибудь знак в виде золотого павлина?

Страж опять кивнул.

— Тогда веди. Сначала к Этайн,— приказал Конан.

И тут дом вспыхнул, будто был деревянный. Огонь объял стены мгновенно, по всему периметру. Что-то оглушительно грохнуло, и часть одной из стен осела и рухнула, будто при оползне.

Тэн И выкрикнул какое-то слово на кхитайском, но его никто не понял. Во двор повалили толпой люди: слуги, девицы, управляющие, надсмотрщики — словом, все многочисленное население дома.

— Где Этайн! Быстро! — не растерялся Конан, накинувшись на слугу.

Полагаю, там же, где и саббатеец,— рассудительно молвил Евсевий.— Шемит не мог уйти, видя, что его ритуальная жертва может ускользнуть.

— А где Хорса? — немного оторопело, что не было ему присуще, вопросил Тэн И.

Действительно, гандера как ветром сдуло. Дракон меж тем, опасаясь, что пламя опалит его крылья, подхватил корзину вместе с пожилыми участниками похода и отнес ее подальше на виноградники, оттуда, невысоко поднявшись над землей и вытянув шею, он и наблюдал за ходом событий.

— Вот он! — вдруг выкрикнул Майлдаф, указывая наверх. И вправду, Хорсе, очевидно, пришло в голову то же, что и Евсевию, но гандер больше привык действовать практически и незамедлительно. На стене, где уже, наверно, трудно было дышать от чада и жара, бились на мечах двое. Один из них был Хорса. Другой — альбинос, гибкий, как червь, в черном одеянии, с длинным черным мечом. На руке его отчетливо был виден в отблесках пламени золотой браслет.

— Это он, похититель! — выдохнул Меццо.— Она говорила…

Меццо, не досказав до конца, бросился туда, где была лестница, ведущая на крышу. Оставшиеся уже думали присоединиться к ним, но тут во двор вырвалась группа вооруженных мужчин, которые мечами стали расчищать себе дорогу к воротам.

Чернокожий тронул Евсевия за плечо — вероятно, он почему-то признал аквилонца за самого сочувствующего здесь ему человека.

— Это твои хозяева? — понял Евсевий. Раб закивал.

— Ага! — чуть ли не обрадовался Конан.— Хоть какая-то польза от саббатейца! Тэн И, помоги Хорсе и этому, аргосцу! Сейчас я ими займусь!

Не было сомнений, что дом поджег жрец Золотого Павлина. Только ему это было выгодно, и только он способен был втайне подготовить и привести в исполнение столь кровожадный план.

Хозяев легко можно было отличить по их самоуверенному виду, несмотря на переполох и естественный страх, присущее всякому, чей дом горит. Их было семеро: трое, несомненно шемиты, среди коих двое были людьми уже пожилыми, но крепкими, толстый зингарец лет сорока, двое аргосцев и стигиец, тоже весьма пожилой. Сопровождали заправил десятеро чернокожих воинов.

— Хотя бы одного надо оставить, лучше стариков, они больше цепляются за жизнь! — приказал Конан и ринулся с мечом на противника.

Охрана, выстроившись мгновенно клином, встретила его своими мечами и стеной щитов, но остановить киммерийца таким приемом, тем паче если он был не один, было очень трудно. Конан одним ударом выбил меч у стоявшего первым и ударом ноги в щит просто вмял его внутрь строя. Подоспевшие Полагмар, Сотти и Майлдаф не дали двум стоящим следом напасть на короля сразу с двух сторон, а Конан, двигаясь словно таран, опрокинул обезоруженного противника, сбив тем самым с ног зингарца, и широкий меч короля засвистал, описывая великолепные дуги, круша мечи и шлемы охранников и тех, кто тщился спорить с ним в игре за Океан.

Сотти, ранив охранника в плечо, так что тот выронил меч и не смог сражаться дальше, очутился лицом к лицу с человеком — аргосцем — ростом не ниже себя, с насмешливыми темными глубоко посаженными глазами, мясистым носом, твердым волевым подбородком, тонкими губами, высоким лбом и насупленными, как бы нависшими бровями.

— Орвини! — узнал он врага.

Орвини вместе с Сотти начинал карьеру при дворе. Они даже слыли друзьями, во всяком случае знакомы были с юношеских лет. Но после первых неудач Орвини оставил двор, занялся торговлей, а потом и вовсе исчез куда-то. Сотти сумел сделать себе карьеру и один, и вот они встретились.

— Сотти! Вот ты где! — хохотнул в ответ Орвини.— С каких пор ты ешь из миски аквилонского варвара? Пойдем за ворота, не то мы здесь сгорим!

Еще несколько дней назад градоначальник Мерано подумал бы над предложением Орвини, но теперь, после пещеры гномов и зеркальной пещеры, после Зеленого острова он знал: никакого сговора быть не может. Древний Враг искусно скрывал свои лики, но теперь маска была сорвана.

— Лучше быть сторожевым псом, чем стигийским змеенышем! — ответил Сотти.— А душить гадов я умею!

Их мечи скрестились. Орвини дрался отчаянно, но Сотти был сильнее. Пускай Конан и приказал оставить кого-то в живых, но как ни был беспринципен Сотти, предателей он не прощал, а пособничество Стигии безусловно должно было считаться предательством. Колющий удар, направленный под левое ребро, Орвини отразить не смог; не защитил и доспех, пропоротый клинком, выкованным на Островах. Древняя сталь оказалась прочнее стигийской чешуи.

Конан в то же время проткнул мечом упавшего охранника и обрушился на других наемников. Они, конечно, не были повинны в грехах своих хозяев, но плату свою отрабатывали старательно, за что и гибли под мечом короля Аквилонии.

Схватка вышла короткой, но яростной. Устрашенная челядь открыла ворота и разбежалась. Во дворе, в жгучем кольце горящих стен, остались только тела убитых, победители и пленники. Полагмар и Сотти крепко держали под руки старого шемита, а Майлдаф сидел верхом на стигийце, заломив ему руки и связывая их поясом лежащего ничком противника, ровно так же, как были нарисованы связанные рабы на стигийских фресках.

А на стене, чуть не в пламени, Хорса бился с Золотым Павлином. Соперник был страшен. Подоспевший на помощь Меццо был ранен молниеносным, словно укус скорпиона, броском узкого клинка, похожего на гирканскую саблю, но более широкого и тяжелого. Схватившись за кисть правой руки, Меццо выронил клинок и вынужден был отступить. Шемит — или кто он был, этот погруженный в себя, отрешенный и свободный от всего земного, в том числе от любви и от совести, человек с бледным узким ликом и холодными черными глазами,— сражался как демон, но Хорса не отступал. Он видел, за что сражается. За спиной у жреца был люк без лестницы. Куда ведет этот люк, Хорсе не надо было объяснять. Но требовалось не только разделаться с врагом, нужно было еще и успеть спасти Этайн, пока не рухнули эти стены из обожженного глиняного кирпича, бесспорно, прекрасно сохраняющие приятную прохладу, но нестойкие к огню, да и угарный чад уже терзал горло.

Однако, как ни пытался Хорса потеснить противника, это ему не удавалось. Наоборот, вскоре ему самому пришлось перейти к обороне и держаться из последних сил, чтобы не отступить и не быть раненным.

Но тут рядом неожиданно появился Тэн И, и положение резко изменилось. В руках у кхитайца оказались два клинка, коими Тэн И владел так, словно давал представление, такие сверкающие прозрачные фигуры возникали в воздухе. Саббатеец понял, что кхитаец — соперник куда более сильный, и впервые на его лице отразилось хоть одно чувство: ненависть. И бой их был страшен.

— Прыгай в люк,— прохрипел Хорсе Тэн И.— Пока не поздно. Я справлюсь с ним.

Хорса, обойдя жреца, спрыгнул в отверстие, повис, цепляясь за края, на руках, и, разжав пальцы, опустился на циновку. Этайн лежала, разметавшись, без сознания. Хорса приложил ухо к ее груди. Сердце билось, но слабо. Мгновенно оценив ситуацию, гандер схватил стул и водрузил его на столик. Потом поставил на этот стул еще один, и, убедившись, что сооружение не развалится под ним, подхватил графиню на руки и взобрался наверх. Но, даже подняв Этайн на вытянутых руках, он немного, на какой-то локоть, не доставал до края проема. Сверху доносились треск и вой пламени, звон клинков: Павлин никак не желал уступать.

— Меццо! — крикнул гандер.— Помоги! Послышалось шуршание, и в отверстии показалась рука. Другой Меццо действовать не мог.

Крепко схватив Этайн за плечо, Меццо потянул. Хорса, продолжая удерживать графиню, перехватил ее за талию и подал вверх, надеясь, что у аргосца хватит сил вытащить. И Меццо не подвел. Потом он и сам ухватился за протянутую руку, подпрыгнул, подтянувшись, и, схватившись за края люка, выбрался наверх.

Тэн И оттеснил саббатейца к самым перилам, над которыми уже вставали языки огня. Жрец сопротивлялся, но уже слабо. Он понял, что кхитаец одолевает. Не дожидаясь последнего смертельного удара, альбинос перекинулся через ограждение и рухнул на плиты двора.

Конан и все остальные наблюдали уже за концом этого боя. Евсевий подбежал к упавшему телу, наклонился.

— Мертв! — констатировал аквилонец.

— Пускай горит здесь,— махнул рукой Конан.

В это время вниз сбежали Тэн И, Меццо и Хорса с Этайн на руках. И тут с треском рухнули ворота. Стена пламени взметнулась на их месте. Путь назад был отрезан. Дракон не мог опуститься в горящий двор. Его широкие крылья мгновенно оказались бы опалены.

— Проклятье! — рявкнул Конан.— Есть вода в бассейне?!

— Нет,— откликнулся Евсевий.— Кто-то выпустил всю воду. Наверно, жрец, чтобы не потушили пожар.

— Кром, Имир и Эрлик! Мы не можем сгинуть так глупо!

— И тут кто-то тронул короля за плечо. Конан обернулся. Это был немой чернокожий слуга. Он не мог ничего сказать, но явно звал куда-то.

— Ты знаешь иной выход? — догадался Конан. Раб энергично закивал в ответ.

— Веди! — приказал король.

В ответ великан показал, что следует обернуть голову и закрыть лицо одеждой, иначе можно опалить волосы и задохнуться, а потом бросился к узкой двери. Все остальные последовали за ним.

Дверь вела в узкий коридор, уже полный дыма. У входа раб снова демонстративно глубоко вдохнул, закутался в свой красно-золотой плащ и нырнул в черный проем. Коридор вел, извиваясь, куда-то вниз. Из боковых проходов выбивались языки пламени, разрывая дым. Слуга уверенно вел их вперед. Дышать было почти нечем, люди задыхались. Со всех сторон подступал невыносимый жар, и думалось, тело сейчас вспыхнет как факел. Тяжелее всего было Хорсе, несшему Этайн, поэтому сзади за гандером следовали Майлдаф и Полагмар, чтобы подхватить обоих при надобности. Путь их не мог длиться долго — от силы локтей сорок,— но казалось, он нескончаем.

Наконец впереди блеснул утренний свет. Парадный вход был с востока, и туда же, навстречу розовому восходящему солнцу, выбирались они, победившие, но едва не павшие жертвой коварства Золотого Павлина.

Слуга, за ним Сотти, Конан, пленники, Тэн И, Конти… И тут снова грянул гром. С потолка прохода посыпались балки, и огненная стена перегородила тоннель.

Принц в отчаянии закрыл лицо руками, но прямо сквозь пламя наружу выскочил Меццо, а за ним, едва держась на ногах, бледный и смертельно уставший Хорса. Он так и не отдал Этайн Майлдафу, хотя горец и кричал гандеру в самое ухо, предлагая помощь. Майлдаф и Полагмар, уже в горящей одежде, вырвались из огня последними и бросились на траву, катаясь по ней и сбивая пламя.

Тлела и грозила загореться на воздухе одежда на Этайн и на Хорсе, но гандер, словно не чувствуя боли, опустил графиню на землю, а потом содрал с себя горящую рубаху и кольчугу. Все тело его было покрыто кроваво-красными ожогами, повторяющими рисунок мелких колец. Хорса не стонал, только скрипел стиснутыми зубами, а по черным от копоти худым щекам его, промывая две чистые дорожки, сами собой текли слезы.

Не говоря ни слова, а только рыча, подобно медведю, король, выхватив что-то из-за пазухи, принялся сбивать пламя с платья Этайн. Это что-то мгновенно начало тлеть, и тлело быстро. Спохватившись, Конан бросил на землю какой-то сверток, затоптал его, сорвал с себя плащ из плотной ткани и обернул им графиню.

Огонь угас мгновенно. По-прежнему прекрасная, пусть и в прожженном, измазанном сажей платье и с перепачканным лицом, Этайн лежала на траве. Она была жива и невредима.

— Сейчас, сейчас, мы здесь! — разнесся над виноградниками, перекрывая рев пламени, надтреснутый скрипучий крик. Все обернулись. К ним, расправив крылья и скользя низко над землей, приближался черный дракон. На шее у него сидел Озимандия, а за гребень цеплялся Касталиус. У обоих в руках было по огромному золотому кувшину, очевидно изъятому у разбежавшихся рабов. В кувшинах плескалась, выливаясь через край, вода.

Евсевий подхватил с земли то, чем Конан сбивал пламя с одежды Этайн.

— Да,— досадливо сказал король, увидев, чем занят Евсевий.— Я забыл футляр на Островах и просто сунул его за пазуху…

В руках ученого был свиток, добытый Конаном из нутра гигантского крагена. Точнее, то, что осталось от свитка. Древний пергамент истлел почти весь. Сохранился лишь последний его обрывок, с рваным обугленным краем. Пропустив несколько ничего не говорящих строк, Евсевий прочел последнюю:

— Единственный список творения сего хранится в храме Афаллан, на острове Семи Городов.

 Глава пятнадцатая



Огромный дракон лежал, отдыхая, в ложбине среди черных скал высокого мыса, закрывающего от свирепых юго-западных ветров обширную акваторию мессантийской гавани. Змей много потрудился за эти дни и теперь чувствовал в своем большом крылатом теле усталость и довольство. Показался белый город, усилиями Мило превращенный из грязной, вонючей дыры в сияющую столицу. У заново укрепленных при-чалов покачивались сотни кораблей из всех стран Закатного океана. На почетном месте среди них была «Полночная звезда».

— Сегодня мы подпишем последний договор,— говорил Конан, поглядывая с высоких скал. Мессантия о его прибытии еще не подозревала, но от Меццо он уже знал, что Зингара и Аргос с перепугу подписали вторую часть соглашения. Стигиец — купец Кебексенуф — и старый асгалунец — сам Нирах, второй человек в гильдии «Гамилькар» после Седека — признались в своем заговоре, что трудно было не сделать в присутствии столь грозного судилища, представленного Конаном, устрашающим изнеженных роскошью и лестью южан Майлдафом, который казался им куда большим варваром, нежели киммериец, проницательным загадочным Тэн И, величественным Озимандией и хитроумным Евсевием. Более же всего стращал сообщников величавый и непроницаемо черный, говорящий мыслями огромный крылатый змей.

Действительно, ураган, пришедший с полдневного восхода, был колдовским, насланным стигийцами. Именно он отнес «Полночную звезду» к берегам страны пиктов. Именно купцы из «Гамилькара» подкупили, а более просто — сговорили дикарей, разбередив им раны, нанесенные войной с Аквилонией, напасть на корабль, где будет сам Конан. Именно там должен был присоединиться к ним купленный за огромные деньги Табареш. Именно асгалунцы заплатили саббатейцам за похищение Этайн — на случай, если Конан ускользнет и от пиктов, и от пиратов,— и Адгарбал — так назвался поборник культа Золотого Павлина — блестяще выполнил поручение.

Но заговорщики недооценили боеспособность «Полночной звезды» в битве с морем, и Джоакино, лишившись указаний хозяина, подал сигнал раньше времени. Не учли они, что боевой флот Зингары значительно прибавил в мощи, а хайборийское дворянство еще способно владеть мечами и не окончательно погрязло в безделье и пьянстве, благодаря чему абордаж был отбит. Никто и предполагать не мог, что будут вытворять на Океане трое изгнанников и что устроит в пуще отправившийся за водой Конан со спутниками. И уж тем более никто и подумать не мог, что далекие Острова на Закатном океане окажутся не выдумкой и властно вмешаются в ход событий.

Но радость от победы не была полной. Дракон улетал. Являться на черном крылатом змее прямо в Мессантию было излишне для короля державы, считавшейся оплотом митрианской веры. Вместе с ним улетал Хорса.

Ожоги на теле гандера быстро заживали: то ли действовала мазь, которую тут же добыл из походной котомки Тэн И, то ли сказывалась благодать, которую обрел Хорса, пребывая на Зеленом острове. Все хранили молчание, стараясь не касаться такого решения гандера, даже Бриан Майлдаф. И были печальны, даже Конан. Один только Меццо, казалось, воспрял духом.

Этайн пришла в себя еще в воздухе и весь путь до этого злополучного Черного мыса была счастлива, как никогда в жизни. Хорса был предупредителен и нежен. Казалось, он переборол себя, он останется здесь. Но так только казалось. Хорса умирал. Умирал для нее и для многих, находящихся здесь. Ибо это не было секретом: Касталиус и Сотти оставались на материке лишь для того, чтобы сдать преемникам свои дела. Они уезжали на Острова, к Бейдиганду Справедливому и Песнопевцу, к Ллейру и к черному дракону, который нашел пристанище там же, к холмам и садам Гленллана и другим островам. А Хорса уходил сейчас.

Хорса не стал лгать. Он рассказал Этайн о той, кого встретил там. Он не стал ей рассказывать об аромате яблок Гленллана и о старом маяке, о часовне на холме и о Песнопевце. Он знал, что это ничего ей не объяснит. Он знал теперь, что не это было причиной. Если бы не роковой взгляд на маленькой площади у храма, он не расстался бы с Этайн сейчас.

Этайн знала, что он сделал для нее все, что мог. Она видела его страшные ожоги, она видела царапины и мелкие раны, оставленные мечом Адгарбала. Она знала, что он не лжет ей. Она не ненавидела его и не прощала. У нее просто не было на это сил. Любовь, осветившая ее жизнь на эти полтора года, билась теперь, словно потерявшееся в просторах неба облако. Вокруг была только головокружительная лазурная пустыня. И облако это летело в никуда и безнадежно таяло…

Дракон улетал, унося в корзине Хорсу. Светлые волосы гандера еще виднелись, и коренастая сильная фигура еще была различима с земли. Он не махал рукой, не кричал ничего на прощание. Просто стоял и провожал быстро уходящий вниз и на восход берег и тех, кого он оставлял там. Некоторых — навсегда.

Этайн, красивая и застывшая, точно дивной работы статуя, тоже стояла на самом краю обрыва, провожая его, уходящего в небеса и на закат. Прощальный поцелуй полынной печатью забвения горел, не остывая, на ее губах.

Для остальных, в том числе и для Майлдафа, стоящего на шаг за ней, чтобы графиня — не попусти Митра! — не сотворила чего-нибудь над собой, она улыбалась жалко и равнодушно смотрела вдаль.

Дракон превратился сначала в большую черную птицу, потом в точку, потом и вовсе пропал вдали.

— Пойдемте, моя госпожа.— Это Тэн И подошел к ней и тихо взял за руку. Она почувствовала, что один только кхитаец ведает, что происходит с ней сейчас.

— Партия за Океан сыграна,— молвил Тэн И.— Осталось войти в комнату, где лежат приготовленные дары. Серьезные игры кончены. Продолжается смешное кхитайское шествие — жизнь. Кто знает, какую маску сорвет перед вами будущее? Пойдемте, госпожа.

Опершись на руку Тэн И, Этайн пошла вниз по узкой тропинке. Океан ритмично шумел, словно утверждая преходящесть всего сущего.



* * *



Договор был подписан тем же днем. Появление Конана со свитой и признавшимися и готовыми еще неоднократно признаться во всех мыслимых и немыслимых злодеяниях и всех смертных и бессмертных грехах зачинщиков заговора стало для всех большой, но, кажется, даже приятной неожиданностью. Мило и Фердруго, проведя в вынужденном общении несколько дней, нашли друг друга весьма достойными и благородными людьми и даже решили как-нибудь вместе поохотиться и поплавать по морю, благо рассказ монарха из Кордавы о свирепой буре привел Мило в неописуемый восторг: аргосцу тоже воэмечталось побороться со стихией и совершить тем самым какой-нибудь подвиг.

Порешили дружить, помогать друг другу, пресекать поползновения кушитов и ванахеймцев, повнимательнее следить за шемитами, а стигийцев и Барахас и вовсе объявили лютыми врагами и торжественно поклялись прищемить им хвост и сослать всенепременно на галеры. Аквилонии дозволялось строить корабли, содержать их за соответствующую мзду в портах Аргоса и Зингары, нанимать беспрепятственно моряков и торговать всюду, где душе будет угодно, платя при этом льготные пошлины. Все понимали, что до достижения описанного единства пока было очень далеко, но и разорвать договор было трудно — так уж хитро его состряпали — да никто и не собирался этого делать.

Мило чрезвычайно обрадовался возвращению целым и невредимым обожаемого младшего сына, прослезился даже. На радостях пообещал женить Конти на полюбившейся ему деве, о благополучии коей тут же поведал ему Сотти. Градоначальника Мерано король собрался было вернуть к мессантийскому двору, но градоначальник был непреклонен в своем намерении сложить дела, чем весьма огорчил Мило. Впрочем, Сотти немедленно порекомендовал на сей важный пост своего приятеля Вьялли, и король всерьез занялся рассмотрением данной кандидатуры.

Погибшим смертью храбрых Арриго, братьям Родригесам и другим членам экипажа «Полночной звезды» зингарцы воздали почести, Норонье было вынесено порицание за небрежение (но с должности его не сняли, учитывая значительность прежних заслуг перед двором), а вернувшемуся вместе с послами Аргоса, ездившими в Тарантию и державшими там совет, Мегисту вручили регалию и отсыпали тысячу пятьсот сорок шесть монет золотом — так посчитало казначейство.

На тысячу монет Мегисту присмотрел себе недурной корабль, товар и нанял экипаж, а на триста монет устроил на борту «Полночной звезды» пышное празднество. Участвовали, кроме Хорсы и безвременно павших, все, кто отплывал на борту нефа из Кордавы.

Преступников, изловленных Конаном и Запатой, заключили в крепость для дальнейшего дознания, а следствию поручили проверить деятельность гильдии «Гамилькар» в портах Аргоса и Зингары.

Что касается короля Аквилонии, то авторитет его на Океане сделался непререкаем, и киммериец стал более популярен в Мессантии, чем даже Мило или принц Конти. Слухи о черном драконе все же каким-то образом распространились по городу, и вскоре на улицах можно было видеть, как перекрашиваются вывески на тавернах и художники малюют там страшного черного змея с крылами, хвост коего закручивается в надпись: «Черный дракон».

Барон Полагмар был весьма горд собой и приглашен чаще бывать в Тарантии и Фрогхамоке. 



* * *



Прошло семь дней. Торжества кончились, и государственные заботы призывали к себе. Конан со свитой собирался сегодня покинуть Мессантию и отплыть вверх по Хороту домой. С аквилонцами уезжал и Меццо. Кажется, ему удалось немного скрасить эти дни для графини Этайн.

Конан, Тэн И, Евсевий, Майлдаф и Гонзало стояли на корме «Полночной звезды», встречая рассвет.

— Итак, игра доведена до конца,— говорил Тэн И.— Я не берусь утверждать, государь, ибо не являюсь мастером ее, но на моей памяти нет ни такой стратегии, ни многих комбинаций, что были проделаны в эти дни. Ключи от Океана были нашим выигрышем, и мы их добыли.

— Сомневаюсь,— отвечал Гонзало. Ему было рассказано обо всех невероятных приключениях, и старый морской волк и бывший пират нимало им не удивился.— Океан неподвластен воле человека, сколь бы ни был он силен или сведущ в магии. Море останется при своем, проглотит все материки и острова, кто бы ни населял их прежде, и выплюнет новые, если захочет. Но вы все равно сделали то, чего не достигал никто, как бы ни хвалились прошлым на ваших Островах Бейдиганд Справедливый, Ллейр или Песнопевец. Я бы хотел как-нибудь доплыть туда, да, боюсь, грехов многовато. Может быть, Фрашку сумеет.

— Ты не прав, Гонзало,— возразил Евсевий.— Мы не собираемся властвовать над Океаном. Мы лишь желаем не причинить ему бед, дабы он не чинил вреда нам. Сотти рассказывал о том, что видел в пещере за зеркалом. Мы, наверно, тоже хотим попасть в такое место и подольше не уходить оттуда.

— И чтобы Океан был на нашей стороне,— добавил Майлдаф.

Все сказано верно,— заметил король Конан.— И ты тоже прав, Гонзало. Только мне трудно представить себе такое место. Даже на Островах я думал не о садах и белых башнях, а о том, как бы проникнуть в Стеклянную Твердыню этих злых духов и увести у них третий свиток. А еще больше я думал о том, как бы попробовать вина, что делают из растущего на Островах винограда. Тебе, Тэн И, Бейдиганд Справедливый предлагал, но ты не пьешь. Хорсу напоили так, что он… Ну ладно, об этом рассуждать печально, хотя как еще по-смотреть. А вот я не успел попробовать. Так или иначе, месьоры, некогда нам будет радостно вспомнить и это… 



* * *



Праздник в тарантийском королевском дворце отгремел — играли свадьбу Майлдафа и королевы Народа Холмов.

В музыкальном зале, где вечно было холодно, а потому часто топили камин, остались только слуги, чтобы убрать мусор и помыть пол. Кроме них в зале были еще двое: графиня Этайн и Меццо. Они сидели друг напротив друга на изящных, офирской работы стульях. Рука у аргосца зажила, и теперь они играли дуэт, разные пьесы и мотивы. Получалось очень складно. В Бельверусе Меццо постигал разные дисциплины, но более всего преуспел он в музыке. Почти все аргосцы и без того были от рождения способны к сему сладкозвучному искусству, а Меццо — более многих. В Немедии же под надзором тамошних наставников к его способностям добавилось знание теории, благодаря чему еще развился его талант в импровизации.

После того как черный дракон унес Хорсу, Этайн старались по возможности не оставлять одну. Особенное участие выказывали Майлдаф и Тэн И. Но как-то незаметно к ней приблизился и Меццо. Главным предметом их бесед явились, конечно же, музыкальное и поэтическое искусства. В отличие от Хорсы, который искал всему рациональное объяснение и предпочитал поэзию скорее умозрительную, нежели чувственную, а музыкальными инструментами не владел вовсе, Меццо тонко ощущал все, что нравилось Этайн и влекло ее, и умел вы-разить эти мимолетные ее порывы в музыке и слове, а также воплотить ее разрозненные впечатления в ясное суждение.

Она все больше уделяла внимания ему, и он показался ей интересным.

На время, которое они проводили вместе, печаль и тоска об ушедшем утихали, становились незаметны, день за днем все более обращаясь в светлую грусть. Внезапно струна на китаре стала звучать как-то иначе, выбиваясь из общей гармонии: вероятно, что-то произошло с колком.

— Ах, неудача! — засмеялся Меццо.— Моя старая китара уже давно капризничает. Жаль, та, что подарили вам тогда, в Аргосе, сгорела! Придется доиграть в другой раз.

— Нет-нет,— поспешила возразить графиня, легко касаясь самыми кончиками пальцев руки аргосца, собравшегося было отложить инструмент.— Не стоит беспокойства. Сейчас мы исправим дело. У меня есть шпилька…

Этайн попыталась извлечь эту шпильку из своей поднятой прически, но рука ее внезапно дрогнула, и черные шелковые волосы графини рассыпались по плечам, резко контрастируя с белым ее лифом.

— Вот.— Она протянула шпильку молодому человеку.

В ответ Меццо, вместо того чтобы забрать шпильку, взял Этайн за руку.

Рука была нежная, теплая и действительно дрожала, словно в ней была не шпилька, а что-то гораздо более хрупкое и драгоценное.

Меццо пристально посмотрел на Этайн. Она опустила взор.

— Госпожа моя,— молвил он.— Я сознаю всю глубину и безутешность вашей печали, и, должно быть, момент не вовсе подходящий, но ныне, видя вас столь прекрасной, я не…

— Не стоит,— тихо сказала она и смело взглянула ему в лицо.

Он смотрел на нее неотрывно, будто боялся, что не увидит никогда. Впрочем, так оно, верно, и было.

«Почему бы нет? — подумала она.— В конце концов, он ведь нравится мне…»

Две китары стояли, прислоненные к ножкам стульев, так и не окончив дуэт, ибо руки Этайн и Меццо соединились. 

 Эпилог

Там, где уже не видны берега страны пиктов, а до противоположного континента остаются еще сотни и сотни лиг, там, куда редко заходят корабли, и только рыбы да морские птицы скрашивают безжизненность пейзажа, волны Закатного океана меняются, словно преодолевают некую грань. Суровые свинцовые валы, образующие монотонную рифленую поверхность, вдруг становятся лазурно-розоватыми, нежно-зелеными, индигово-синими, и солнце, если облака не скрывают его, желтым и золотым прыгает по игривой зыби.

Если же поднимается свежий ветер и грозные черные пропасти возникают промеж серых блестящих стен, увенчанных грязно-белыми лохмотьями пены, за этим покровом все то же, но волны там не мечутся в хаосе, но следуют серебряными рядами, кивая вослед друг другу ослепительно белыми гривами, в одном направлении, словно некая длань величественного кормчего указала им курс.

Когда же над морем стоит лунная ночь, то берилловые капли брызг взлетают высоко над беспокойной водной равниной, и луна плывет по небу в разноцветных кругах, кои рождает ее отраженный свет, проходя сквозь эту священную пыль. Там, на полночь и закат, лежат посреди океана древние легендарные Острова. Они действительно есть там, но не всякому дано увидеть и одолеть эту грань.

Но как бы то ни было, кто бы ни возомнил себя владыкой мира, какие бы руины ни начали говорить вновь, какие бы новые башни ни взметнулись к облакам, кого бы ни вознесла судьба выше горных пиков, как бы ни бесилось черное зло, и какая бы новая тьма ни опоганила мир, и какая бы истина ни засияла призрачным блуждающим маяком. Океан остается Океаном, и нет ничего более чистого и вечного, чем его волны.

Что же до тайн, они столь же зыбки, сколь и эти волны, и ключи от них так же неверны, как любовь. И нет ничего более сведущего об истинных сокровищах и премудростях седых вод, чем вечный зов моря — простая песня белого рапана…

Крис Уэйнрайт

ВЕНДИЙСКОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ   

Глава первая

САМЫЙ МЕТКИЙ БРОСОК



— Теперь твоя очередь, Джабир. — Высокий блондин в потрепанной кожаной безрукавке, выдернув нож из деревянного блюда, отошел в сторону.

Кривоногий, дочерна загорелый туранец, поджав тонкие губы, развязал кошель, вытащил две монеты и бросил их в стоявшую посредине стола глиняную чашу. Посетители таверны «Синий бык» возбужденно зашумели, увидев, как растет кучка золотых: состязание шло по-крупному. Джабир уперся задом в край стола, долго покачивал рукой с зажатым в пальцах ножом, тщательно прицеливаясь, и, наконец, бросил. По толпе зрителей, которая плотным полукольцом окружила соревновавшихся в меткости, пронесся огорченный вздох: нож вонзился в самый край блюда, поставленного вертикально у противоположной стены. Туранец, стиснув зубы и стараясь не показать огорчения, направился к мишени, чтобы забрать свой нож, а к столу тем временем подошел могучий высокий молодой человек, черноволосый и синеглазый.

— Давай, Конан! Покажи, что ты можешь, варвар! — подбадривали его зрители, делая ставки.

Киммериец добавил к кучке золотых свою монету и, холодно усмехнувшись, резким движением метнул клинок.

Таверна огласилась восторженными воплями: его нож воткнулся почти в то же место, где красным соусом было отмечено первое попадание. Замечательный результат принадлежал светловолосому гиганту с угрюмым выражением лица, уроженцу Аквилонии по имени Лионель.

— Неплохо! — скривил губы Джабир. — Но мы договаривались из трех раз. Твоя очередь, — повернулся он к аквилонцу.

— Ха! — довольно осклабился Лионель, отметина которого была ближе всех к центру. — Сейчас я покажу вам, как действует мастер.

Он шагнул к тому месту, откуда договорились метать нож, но туранец остановил его:

— А ставка?

— Ах да, запамятовал. — Аквилонец нехотя прибавил к кучке золотых еще четыре монеты.

На этот раз его бросок оказался хуже первого, и зрители затаили дыхание, ожидая очереди туранца. Его нож воткнулся прямо в щербинку, которую несколькими мгновениями раньше сделал на мишени варвар. Вновь поднялся невероятный шум, кто-то засвистел: зеваки обменивались впечатлениями, глядя, как плюгавый человечек со свисающими на лоб седыми космами измеряет мизинцем расстояние от меток, оставленных клинками игроков, до центра блюда.

— Хватит возиться! — Киммериец приготовился к броску. — Отойди, иначе, клянусь Кромом, мне придется пришпилить тебя к стенке, мышонок!

Плюгавый человечек, чья внешность и суетливые жесты действительно напоминали мышь, юркнул в сторону, и Конан во второй раз попал в то же место, заставив зрителей завопить от восторга.

— Ну что, ребята? — насмешливо посмотрел он на противников. — Наверное, придется раскошелиться.

Все трое добавили к кучке еще по восемь монет. У многих зрителей груда золота, блестевшая на середине стола, вызывала нервную дрожь: больше трех дюжин золотых, да еще туранской чеканки! Целое состояние! На такие деньги можно выпить и закусить не один раз. Потратить их на что-нибудь другое просто не приходило в голову собравшимся здесь: в этот вечерний час таверну заполнили моряки с пришвартованных к причалу кораблей, подозрительные личности, промышлявшие в торговой гавани, наемники туранской армии и прочие лихие люди.

Подобные состязания часто проходили в припортовых тавернах, причем начинал их, как правило, сам хозяин, предлагая посетителям за награду, обычно мелкую монету, попасть в цель, а уж потом, когда попадались настоящие мастера и игра шла на большие деньги, он получал барыш в виде шестой части от собранного на кону — так было принято с незапамятных времен в Аграпуре. Фернан, хозяин таверны «Синий бык», который в основном промышлял торговлей различными сведениями — и это было крайне выгодно! — не брезговал и этим занятием.

Конан часто заходил в таверну Фернана несколько лун назад, когда вынужден был перебраться в столицу Турана из Султанапура, где городская стража изрядно потрепала контрабандистов, к которым примкнул в поисках богатства молодой киммериец. События тех дней были еще совсем свежи в памяти варвара. Все началось как раз в Синем быке», а закончилось трудным путешествием в Гирканию, схваткой с главой служителей культа Хаоса, могущественным чародеем Джандаром, в которой киммерийцу помогали астролог Шарак и десятник туранской армии Акеба. Однако не сносить бы Конану головы, если бы не волшебный порошок, что дала ему гирканская шаманка Самарра. В общем, тогда киммериец выбрался из переделки живым и невредимым да еще вытащил из лап служителей Хаоса дочь принца Рошманли Эсмиру.

А за этими событиями последовали еще более головокружительные приключения, когда варвар помог вернуть трон Замбулы свергнутому в результате мятежа юному Джунгир-хану. Однако, несмотря на благополучный исход дела, воспоминания об этих днях вызывали у киммерийца щемящую боль. Испарана, гордая красавица Испарана из Замбулы! Впервые судьба столкнула с ней варвара несколько лет назад, когда ловкая замбулийка утащила у него из-под носа магический талисман — Глаз Эрлика. Разгневанный Конан готов был перерезать горло дерзкой девчонке, но закончилось все совсем по-другому… Потом судьбе было угодно, чтобы варвар снова встретил Испарану, и они доставили Глаз Эрлика правителю Замбулы Актер-хану. Однако коварный сатрап оказался на редкость неблагодарной скотиной, за что и поплатился головой. Не помог Актер-хану и его придворный чародей Зафра со своим магическим Мечом Скелоса, способным убивать людей по его приказанию. На трон тогда посадили малолетнего сына правителя Джунгира, а Испарана, вместе с киммерийцем поспособствовавшая этому, удостоилась великих почестей и титула Соратницы хана. Испарана предлагала варвару остаться в Замбуле, обещая ему звание командующего войсками, но Конан отказался и позвал подругу с собой.

Замбулийка не согласилась: она была старше юного варвара и, любя его, понимала, что он еще не готов связать жизнь с одной женщиной. До глубины души уязвленный киммериец в сердцах пообещал упрямой красавице, что никогда больше не вернется в Замбулу, а если и сделает это, то Испарана, нянька и Соратница малолетнего правителя, станет к тому времени седой и морщинистой старухой. Однако позже выяснилось, что он глубоко заблуждался как в первом, так и во втором…

Жизнь снова свела варвара с Испараной, и он понял, что чувства к гордой замбулийке не остыли в его сердце, и любовь вспыхнула с новой силой.

И когда пришло время расставаться, Испарана сама предложила поехать с ним. Видят боги, киммериец тогда хотел этого больше всего на свете! Замбулийка не была изнеженной придворной красавицей. Сильная, выносливая, прекрасно владевшая мечом, а кинжал метавшая куда более метко, чем сам Конан, она была бы прекрасной спутницей. Но варвар к тому времени стал чуть старше и чуть мудрее… Он понял: Испаране лучше остаться при дворе Джунгир-хана, который проявлял к ней неподдельный интерес, чем скитаться с ним, нищим искателем приключений, по бесконечным дорогам Хайбории. И скрепя сердце Конан снова уехал из Замбулы один… Он до сих пор жалел об этом!

Потом киммериец решил наняться в армию Турана. Службу он нес в Аграпуре и первым делом разыскал Фернана, который, после того, как его заведение сожгли насланные Джандаром ожившие мертвецы, успел отстроить «Синего быка».

Конан часто соревновался здесь в метании ножей со всеми желающими и почти всегда выигрывал…

Помотав головой, варвар постарался отогнать нахлынувшие воспоминания.

Аквилонец приготовился к последнему, решающему броску. Неожиданно чья-то грязная рука, вынырнув из-за спин окруживших стол зрителей, потянулась к кучке монет. Хрясть! Удар меча по столу заставил подпрыгнуть чашу с золотом, но вопль боли и крики ужаса свидетелей этой сцены оказались громче звона монет. Отрубленная кисть еще шевелила пальцами, а незадачливый воришка, зажав обрубок здоровой рукой, с диким воем катался по грязному заплеванному полу таверны.

— Так будет с каждым, кто покусится на чужое! — Варвар убрал меч в ножны. — Давай, твоя очередь, — повернулся он к Лионелю.

Зеваки с нескрываемым восторгом смотрели на киммерийца, не переставая удивляться, как может эта гора мышц действовать столь стремительно.

— Ставлю на Конана! — Зрители вернулись к своему спору, причем большинство принимало сторону варвара.

— Тихо! — с перекошенным от ярости лицом рявкнул вдруг аквилонец. — Сосредоточиться мешаете, шакалы!

В таверне стало так тихо, что был слышен стук копыт коня где-то за воротами постоялого двора.

Великан целился очень долго, и когда, наконец, бросил, по залу пронесся гул: его нож вонзился чуть выше того места, куда дважды попадал киммериец. Всем стало ясно, что если Конан и в третий раз окажется столь же метким, как и в предыдущие, то Лионелю ничего не светит. Третьего участника спора серьезным соперником уже не считали.

Кривоногий туранец скинул плащ на руки кого-то из приятелей, посмотрел на чашу, побледнел так, что его загорелое лицо стало серым, и метнул свой нож. Из нескольких десятков глоток вырвался вопль восторга: клинок воткнулся точно посередине блюда.

Туранец гордо оглядел зрителей и накинул плащ на плечи.

— Ну-ка, ты, мышонок! — подозвал он седого человечка. — Меряй!

Зрители дружно загоготали, а плюгавый бросился к мишени и корявым пальцем принялся измерять расстояние.

— Ровно, — наконец объявил он.

— Что там ровно? — насупился Джабир.

— У тебя одинаково с ним, — испуганно глядя на туранца, объяснил человечек. — Вот, смотри.

— Ты не ошибся? — Джабир сурово посмотрел на плюгавого.

— Проверь сам. — Тот отступил на шаг в сторону.

— Да что там… Мы все видели… Давай, киммериец… — зашумели зрители.

Варвар снова усмехнулся и подошел к столу. Он выставил вперед одну ногу, чтобы лучше сохранять равновесие, и прицелился. Нож просвистел в воздухе и воткнулся точно в середину блюда. В том, кто оказался самым метким, больше никто не сомневался. Зрители радостно заорали, приветствуя успех киммерийца, и хозяин, отсчитав свою долю, протянул чашу победителю.

— Вот так-то, удальцы! — Конан аккуратно пересыпал золотые в свой кошель. — Хозяин, — крикнул он, — всем выпивку за мой счет!

Посетители таверны рассаживались по оставленным на время состязания скамьям, обмениваясь впечатлениями и рассчитываясь с соперниками по спорам на победителя.

— Как он… Прямо в центр… Силен варвар… — слышались возбужденные голоса.

— Неплохо бросаешь, — раздался спокойный и негромкий голос только что вошедшего посетителя, который перекрыл, однако, гомон таверны.

Варвар обернулся. Говоривший был невысокий, но ладно скроенный худощавый человек со смуглым лицом. Длинные черные волосы падали ему на плечи, делая удлиненное лицо еще более вытянутым. Одежда незнакомца, запыленная и потрепанная, показывала, что тот проделал длинный путь.

— Неплохо? — угрожающе нахмурился киммериец. — Если бы вместо блюда стоял человек, он давно был бы покойником, — добавил он.

— Да, конечно, но я видел и куда лучших метателей.

Варвар, который весьма гордился своей сноровкой, счел это замечание самым что ни на есть оскорбительным.

— Слушай, ты, стручок. — Он смерил собеседника оценивающим взглядом. Зрители загоготали: им понравилось прозвище, которым киммериец наградил худощавого человека.

— Так вот, — рявкнул киммериец, — они, — варвар указал на своих недавних соперников, которые с унылым видом сидели за одним из столов, — лучшие метатели ножей в Аграпуре, а может быть, — Конан невесело усмехнулся, опять вспомнив Испарану, — и во всем Туране!

— Ты не хуже меня знаешь, — спокойно усаживаясь за стол, ответил смуглый, — что в мире есть и другие страны. Хозяин! — поднял он палец. — Принеси-ка вина!

— Нет, ты подожди! — Киммериец опустился на лавку напротив него. — Хочешь сказать, что я плохо метнул?

— Ты ошибаешься, я сказал: неплохо. — Уголки губ смуглого дрогнули, словно он хотел улыбнуться, но тотчас снова вытянулись в ровную линию. — Но и не так уж чтобы очень хорошо.

— Где же ты видишь лучшего метальщика? — самоуверенно спросил варвар, окидывая взглядом зал.

Все замолчали, прислушиваясь к беседе киммерийца с новым посетителем. Тот, спокойно отхлебнув вина, ответил:

— Я не вижу, а вот ты можешь…

— И кто же это? — свистящим шепотом спросил Конан, приподнимаясь со своего места. — Уж не ты ли, часом?

— Точно, — спокойно кивнул собеседник.

— Может быть, желаешь попробовать? — Варвар чуть не задохнулся от возмущения.

— А у тебя есть, что поставить на кон?

— Давай для начала по монете. Не хочу обирать тебя, — усмехнулся Конан. — Эй, Фернан, установи-ка мишень! Сейчас я тебе покажу, как смеяться надо мной, тощий стручок!

Посетители побросали недопитые кружки. Всем было интересно взглянуть, как киммериец проучит неизвестно откуда взявшегося нахала. Бросили жребий. Первому выпало метать варвару. Он прицелился и точным броском вонзил клинок на палец ниже центра блюда.

— Попробуй хотя бы так, — подбоченившись, взглянул он на соперника.

Тот, не обращая внимания на галдеж зрителей, ловко метнул свой нож, и он вонзился чуть выше клинка киммерийца, почти касаясь его рукоятью.

Кто-то в толпе зевак присвистнул:

— Ай, да стручок! Ловок, ничего не скажешь!

— Вот так, — усмехнулся смуглый незнакомец, пряча пару золотых в мешочек, висевший на поясе.

— Давай еще раз, тебе просто повезло. По удвоенной ставке. — Раззадоренный варвар швырнул на стол две монеты.

— Согласен, — кивнул смуглый.

На сей раз, киммериец оказался гораздо точнее соперника.

— Я же говорил! — довольно захохотал он.

— Еще разок? — невозмутимо предложил незнакомец.

Поединок проходил с переменным успехом. Однако Конан все-таки гораздо чаще выходил победителем, и кучка монет около него постепенно росла. Когда он выиграл три раза подряд, чаша на столе почти доверху заполнилась деньгами.

— На все? — небрежно кивнул смуглый, словно последние проигрыши его нимало не смущали.

— Как хочешь, — стараясь выглядеть спокойным, пожал плечами варвар.

Зрители в недоумении глазели на совсем уж потерявшего разум гостя, который собирался проиграть столько золота.

— Покажи ему, варвар! — подбадривали они Конана, ничуть не сомневаясь, что синеглазый гигант победит в состязании с этим безумцем.

Однако хотя киммериец и метнул клинок почти в самый центр, по таверне разнесся тяжелый вздох.

Нож смуглого воткнулся точно посередине блюда.

— Нергал мне в печень! — Варвар в ярости с такой силой шарахнул кулаком по столу, что едва не проломил столешницу. — Не повезло!..

— Хочешь отыграться? — вытаскивая клинок из мишени, поинтересовался соперник.

— Нечем, — буркнул киммериец, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Можно и в долг, — предложил смуглый. — Ты, похоже, действительно искусный метальщик, и мне не хотелось бы выигрывать случайно у такого мастера.

— А если проиграю? — на всякий случай поинтересовался варвар.

— Разве настоящий воин думает о поражении перед схваткой? — подзадорил его соперник. — Давай так, — предложил он, — если выиграешь, то к этой куче, — он кивнул на чашу с золотом, — я добавлю столько же, а если проиграешь, то сделаешь для меня кое-какую работу и получишь свои монеты обратно.

Конану что-то не понравилось в его словах.

— Что за работа? — хрипло спросил он.

— Простая, — усмехнулся смуглый. — Надо будет сходить со мной в одно место и кое-что взять оттуда.

— Далеко? — больше из любопытства спросил киммериец.

— Нет, совсем рядом, — мотнул головой собеседник, — в «Маленькую плутовку».

Конан вздрогнул. В крошечной комнатке на втором этаже постоялого двора с таким названием он еще совсем недавно проводил немало времени в объятьях нежной туранки Алмы. Судьба была немилостива к его подружке: ее стройную шейку перетянула шелковая удавка, и варвар, как потом выяснилось, оказался невольным виновником ее смерти. Туранку из ревности и зависти убила одна из любовниц киммерийца, белокурая лютнистка Диния, и у Конана даже не поднялась рука снести голову этой грязной твари.

«Я лучше голыми руками раздавлю вонючую ящерицу, чем дотронусь до тебя», — вспомнил он слова, которые произнес, выбегая из комнаты аквилонки. Правда, та все равно не вынесла тяжести своей вины и вонзила кинжал себе в сердце. Больше всего варвара мучило то, что нежная Алма погибла совершенно напрасно: он не собирался бежать из Аграпура ни с ней, ни с кем-либо еще. Это были лишь мечты бедняжки, и она зачем-то поделилась своими грезами с лютнисткой. Киммериец был молодым сильным мужчиной и делил ложе с Алмой, с Динией и многими другими женщинами, но он все равно не мог забыть великолепную замбулийку!..

— По рукам, — рявкнул Конан. — Ты первый, — кивнул он на мишень.

Тишина, которая наступила в таверне, когда нож смуглого вонзился точно в середину блюда, была такой звенящей, что у киммерийца аж заложило уши.

— Выдерни свой нож, — бросил он, — рукоятка мешает.

— Ты прав, — без улыбки ответил соперник, освобождая мишень.

У варвара стучало в висках от напряжения, но он стиснул зубы, пересилил дрожь и, прищурившись, метнул клинок. По таверне пронесся протяжный вздох: нож воткнулся почти в то же место, но даже с нескольких шагов было видно, что киммериец проиграл. Он растерянно посмотрел по сторонам. Столпившиеся зеваки смущенно отводили глаза, встречаясь с непонимающим взглядом Конана.

— Хозяин! — крикнул смуглый. — Твоя доля. — Он протянул ему горсть монет. — Ведь так у вас принято?

Монеты зазвенели в трясущихся руках Фернана. Такого барыша от состязаний хозяин не имел никогда со времен открытия своего заведения.

— Ну, так что? — Смуглый повернулся к киммерийцу. — Тебе придется пойти со мной. Мы договорились.

«Уж не колдун ли? — ожгла варвара запоздалая мысль. — Он нарочно подначил меня… Ну, нет, выродок Нергалий, я тебе не теленок, которого ты поведешь на бойню!»

Конан потянулся было к мечу, чтобы одним взмахом освободиться от колдуна, но руки ему не повиновались. Он с ужасом ощутил, что полностью находится во власти смуглого и послушно следует за ним. Они вышли из таверны, где зеваки с шумом и криками обсуждали происшедшее, и не спеша двинулись по притихшим вечерним улицам города к «Маленькой плутовке».

— Не беспокойся, — усмехнулся колдун, а в том, что этот человек не простой смертный, у киммерийца уже не оставалось ни капли сомнения, — выполнишь работу, и я отпущу тебя.

Они вошли на постоялый двор и по скрипучей лестнице поднялись на второй этаж.

— Входи. — Чародей отворил дверь в свою комнату.

Комната была тесной, единственное маленькое оконце выходило во внутренний двор, откуда доносились звон конской сбруи, фырканье лошадей и шуршание соломы под копытами животных.

— Садись, — пригласил Конана смуглый, указывая на деревянный табурет с выщербленными от времени краями сиденья.

Киммериец сел, почти не чувствуя своего тела. Умом он понимал, что надо бы избавиться от чар длинноволосого колдуна, но не мог шевельнуть, ни рукой, ни ногой и, как тряпичная кукла, повиновался управлявшему им кукловоду.

— Твоя задача совсем проста, — устроившись напротив варвара, начал колдун. — Ты, главное, помни…

— Что? — Мысли варвара стали путаться, и все, что он видел, начало искажаться и покрываться пеленой, как будто явь представала сквозь дым от костра. — Что помнить? — повторил он, с трудом удерживаясь на табурете, который качался под ним, словно палуба корабля во время шторма.