– Амбивалентно! – четко отреагировал он, и Стелла, уже начавшая беспокоиться из-за паузы, тоже облегченно вздохнула.

– Это помогает вам в творчестве? – уже серьезно спросила она.

То-то же! И я показал большой палец левой руки.

– Скорее да, чем нет.

– Скажите, Виктор, а писать трудно?

– Гении – волы! – глянув на мой левый мизинец, ответил Витек.

– Меня всегда страшно интересовало, как писатели находят сюжеты. Как вам вообще пришла в голову мысль сесть за роман?

– Трансцендентально! – сообщил Витек согласно моему правому большому.

Я перехватил укоризненный взгляд режиссерши, которая решила, что, выставляя большой палец, я подбадриваю и тем самым отвлекаю молодого гения от работы в эфире.

– Я так и думала, – кивнула Стелла. – А когда вы пишете, вы думаете о ваших будущих читателях?

– Вестимо, – подтвердил Акашин, сверившись с моим левым мизинцем.

– Когда же мы увидим роман напечатанным?

Я выставил вперед средний палец левой руки, что, конечно, для непосвященного человека выглядело крайне непристойно, и поймал на себе теперь уже гневный взгляд режиссерши.

– Вы меня об этом спрашиваете? – послушно поинтересовался мой воспитанник.

– Да, действительно, – согласилась Стелла. – Об этом надо бы спросить наших издателей, которые не торопятся замечать молодые таланты. Или я ошибаюсь?

– Скорее нет, чем да! – подтвердил бдительный Витек.

– Ну, раз уж мы заговорили о современной литературе, скажите, кого из современных писателей или поэтов вы цените больше всего? – спросила Стелла и выжидательно посмотрела на Витька.

– Я? Э-э-э… – затосковал он и беспомощно глянул в мою сторону.

Я подсказывающе ткнул пальцем себя в грудь, но по его испуганному взгляду вдруг понял: он попросту забыл от волнения мою фамилию. Стелла краешком телевизионно улыбающегося рта что-то шепнула Витьку. Я же, беззвучно артикулируя, старался ему напомнить, как меня зовут. Пауза затягивалась. Крашеная режиссерша показала мне острый кулачок.

– А я догадываюсь, кого вы цените больше всего, – нервно кокетничая, пошла на выручку Стелла. – Телезрители знают его по передаче «Гений чистой красоты». Его зовут…

– Пушкин… – вдруг выпалил Витек.

– Да, – разочарованно вздохнула Стелла. – Пушкин – наш современник. Все мы вышли из шинели Пушкина…

– Ментально, – в полном соответствии с инструкцией отреагировал Витек.

Для этого мне снова пришлось выставить средний палец, но теперь уже правой руки. Во второй раз увидав этот неприличный жест, режиссерша не выдержала и решительно двинулась ко мне, чему я, к величайшему моему сожалению, в тот момент не придал особого значения.

Стелла кивнула и покосилась на часы, светившиеся на экране одного из мониторов: до конца прямого эфира оставалось меньше трех минут. И тут ей, как каждой ведущей, под занавес захотелось задать какой-нибудь оригинальный, нетрадиционный вопрос, разумеется, заранее согласованный с руководством. Хотя, если учесть, что два дня они не подходили к телефону, тут, возможно, имела место импровизация личного свойства.

– Скажите, Виктор, – игриво спросила она, – какое место в жизни писателя занимают женщины?

– Не вари козленка в молоке матери его! – буркнул Витек, даже не дожидаясь моей подсказки.

Лицо Стеллы вытянулось от неожиданности. Здорово! Так ее, выпендрежницу! Молодец, Витек! И я чисто механически, повинуясь эмоциональному порыву, без всякой гнусной семиотики, показал ему сразу два больших пальца. Молодец! Свою оплошность, конечно, я бы тут же заметил и исправил, но как раз в этот миг, обходя юпитеры и камеры, ловко перешагивая провода, до меня добралась разъяренная режиссерша и зашипела, чтобы я не мешал писателю глупой жестикуляцией и сейчас же выкатывался из студии. Отвлеченный этим, я вовремя не убрал свои злополучные большие пальцы. А тут, как на грех, прозвучал новый вопрос Стеллы, которая, вероятно решив, что переборщила с личной тематикой (не будем забывать, когда все это происходило!), предпочла закончить встречу идейно-выверенным вопросом:

– Что ж, Виктор, будем надеяться, что скоро ваш роман увидит свет и продемонстрирует неисчерпаемые возможности метода социалистического реализма! Кстати, как вы относитесь к этому методу?

Вопрос, надо заметить, по тем временам был традиционным, я бы даже сказал, рутинно-ритуальным и, конечно же, не требовал никакого иного ответа, кроме утвердительно-восторженного. Даже простодушный Витек с некоторым удивлением посмотрел на мой совершенно неуместный знак – два больших пальца – и пожал плечами. Потом он рассказывал, что очень удивился в эту минуту, но, посомневавшись, решил: его дело – озвучивать, а думать – мое дело. Тем более что лексикон за исключением одного-единственного слова был исчерпан. Это слово в результате моей невольной подсказки он и вывалил в прямой эфир:

– Говно!

– Спасибо! – еще не вникнув в смысл услышанного и выдавая заранее подготовленный текст, радостно поблагодарила Стелла. – Напоминаю: нашим полночным гостем был писатель Виктор Акашин. До новых встреч!

Осознав сказанное Витьком, я с ужасом посмотрел на свои большие пальцы. Режиссерша стала белее чем мел, Стелла, наконец освоив услышанное, так и осталась сидеть с открытым ртом. А из поднебесья раздался сдавленный стон. На мониторе сначала крупным планом появилась икебана, и было видно, как по синтетическим листьям ползает муха. Потом возникла картинка с ночным Кремлем. Нас вывели из эфира.

Это была катастрофа!

20. Виктор Акашин как зеркало русской революции

В ту ночь Витек уснул знаменитым. Ему даже не понадобилось, как некогда Байрону, дожидаться утра. Дома, на нервной почве, он вобрал в себя глазунью из семи яиц, пакет молока, батон хлеба и рухнул в своем чуланчике, не ведая, что угрюмая его слава уже бьет в дверь здоровенной колотушкой. Эти удары мне пришлось принять на себя, о чем я, конечно, сейчас расскажу. Но сначала объяснимся…

А что, собственно, спросите вы, произошло? Ну, обозвал Витек соцреализм полупечатным словом, кстати, далеко не самым полупечатным из могучих полупечатных запасов русского языка, не говоря уже о непечатных запасах! Подумаешь, делов-то! К тому же обозвал какой-то там социалистический реализм, сомнительный творческий метод, похожий на искусственный мед, который я однажды ел в не существующей уже ГДР. Ныне выросло целое поколение, понятия не имеющее, что такое соцреализм и с чем его едят. А люди постарше, даже неплохо в свое время подзаработавшие на этом творческом методе, если и вспоминают о нем, то как о давно усопшем родственничке, часто дававшем на мороженое, но при этом все время читавшем нудные нотации… Одним словом, ерунда все это, если еще учесть, что буквально на наших с вами глазах (и на наши с вами головы) рухнула целая страна заодно с социально-экономическим строем…

Но время! – возражу я вам. Вы совершенно не учитываете время – этот неостановимый поток нечистот, в который нет даже никакой необходимости вступать дважды, ибо одного раза вполне достаточно, чтобы безнадежно измараться на всю оставшуюся жизнь… (Запомнить!) К тому же происходило все это в пору, когда Горбачев уже начал мечтать о невинных демократических удовольствиях, но еще не решался скинуть пояс марксистско-ленинского целомудрия. Однако жажда принципиально новых ощущений уже бурлила в нем и для начала вылилась в полусухой закон и средневековые гонения на заслуженно выпивающих после работы граждан. Должен сказать, этот первородный – в условиях нашего Отечества – грех до самого конца тяготел над Михаилом Сергеевичем и в конечном итоге предопределил крах всех его реформ. Жена, во время застолий хватающая своего мужа за руку, несущую к устам наполненную рюмочку, всегда плохо заканчивает! (Тоже запомнить!)

А еще Горбачев стал выезжать за рубежи, и это имело далекие последствия. В сущности, он был похож на девочку-подростка, которую строгие родители впервые свозили в гости к родственникам, и там эта отроковица, перезнакомившись с кузинами, вдруг с завистью узнала, что они, оказывается, давно уже курят и целуются с мальчиками. И девочке страшно захотелось стать похожей на своих раскованных кузин. Но как? При таких строгих и неумолимых родителях, при таком сурово-размеренном внутрисемейном быте это невозможно! Но хитрая девочка все же сообразила: начать надо с мелочей, с колебания почти незаметных устоев, даже – устойчиков. Например, отказаться от утренней тарелки геркулесовой каши, каковую безропотно лопает в их семье по утрам уже четвертое поколение. И с кашей вроде получилось… Теперь можно дождаться другого случая и однажды капризно объявить: в девять часов ложиться спать я больше не буду, ибо как раз в это время по телевизору идет сериал о мексиканской девице, сходящей с ума из-за того, что она никак не может определить, кого любит больше и темпераментнее – Педро или Диего. Тоже получилось… Тогда как-нибудь после школы можно не прийти домой обедать, а отправиться шататься по улицам, строя глазки проезжающей мимо шоферне… Пройдет совсем немного времени, и родители, внезапно вернувшись домой из вынужденной отлучки, вдруг обнаружат свою обкурившуюся травкой дочку в постели с двумя неграми… Неужели, вы думаете, в этот миг родители поверят, что все началось с той давней поездки к родственникам и с отвергнутой тарелки геркулесовой каши? Впрочем, с неграми – это я уже заехал в ельцинский период отечественной истории…

На деле оказалось, что пикты действительно были, и гораздо ближе, нежели за лигу, и в очень больших количествах. Барон говорил, задыхаясь, ибо сильно торопился, а Конан не желал высовываться с двумя лодками против «сотен каноэ».

Но именно такой геркулесовой кашей и стало для России выпущенное Витьком в эфир – не без моей помощи – уже известное вам словечко. Да, как ни горько признать, но именно это слово было в начале всего того, что случилось впоследствии с нами. Конечно, об этом никто сейчас и не вспоминает, как несчастные родители, увидев бесчувственного ребенка с двумя чернокожими извращенцами, не вспоминают о тарелке геркулесовой каши. К тому же передача шла прямо в эфир и никакой записи не сохранилось, поэтому доказать документально истинность своих слов я не могу. Но я взываю к вашей памяти! Вспомните давно уже закрытую – кстати, именно после того случая – передачу «Полночный гость»! Вспомните ваше потрясение! Вы не могли его забыть! Услышать такое с робкого советского телеэкрана, который и существовал-то тогда в наших квартирах вроде лишь для того, чтобы прямо или исподволь настойчиво внушать нам: когда в конце времен солнце окончательно остынет, своим прощальным лучом оно осветит склоненную фигурку школьника, конспектирующего статью Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин». Правда, сейчас экран с тем же упорством доказывает нам, что при тех же обстоятельствах луч умирающего солнца высветит того же школьника, только склоненного над свежей сводкой долларовых торгов… Но вернемся, вернемся в то безмятежно-тоталитарное время: вот вы полудремно раскинулись в кресле перед включенным телевизором – и вдруг подскочили, услыхав, каким восхитительно-срамным словом молодой писатель Акашин обозвал постылый соцреализм, как бесшабашно он боднул пусть не устои, а всего-то один устойчик осточертевшего режима. Боднул-таки! И не по вражьему голосу боднул, а по родному советскому телевидению… «Ну, началось!» – подумали вы и принялись криком звать с кухни жену. Мол, иди сюда! Тут такое!

А произошло следующее: когда вельбер с королем вошел в устье речушки, все внимание экипажа вельбера Серхио сосредоточилось на лесе и вообще на том, что делается на берегу. И лишь спустя довольно продолжительное время барону Полагмару, не зря считавшемуся лучшим охотником Гандерланда, послышались какие-то крики оттуда, где бросила якорь «Полночная звезда». И слух не подвел барона. Он нарочно привстал в лодке, и взору его открылась невиданная картина: на корабле царила если и не явная паника, то уж точно была объявлена боевая тревога. Матросы поднимали якорь, ставили парус. На носу собрались вооруженные воины со щитами. Они явно от кого-то закрывались.

Наверное, медведь в Кремле сдох. Неужели забыли? Забыли… Понимаю, с тех пор столько всего произошло… Но это было! Было это слово! И было оно в начале!

И этот кто-то не замедлил явиться. Плохо видные на блистающей под ярким солнцем волне, но псе же различимые черные лодки, подобные гигантской стае ворон, казалось, ползли, а на самом деле удивительно скоро приближались со стороны побережья. Вероятно, с лодок стреляли, потому что воины на носу закрывались щитами, лучников же, равных Майлдафу или Евсевию, на корабле не оказалось.

Как только погасли юпитеры и осветители унесли лишившуюся чувств крашеную режиссершу, Стелла зарыдала и, размазывая по лицу поплывшую тушь, убежала куда-то за колодезный сруб. Опытная телевизионщица, она, конечно, понимала, чем ей грозит это сквернословие на всю страну! Витек пожал плечами, встал и тут же запутался в длинном проводе от «петлички», но потрясенный телеперсонал даже не решился подойти и отстегнуть микрофон. Это пришлось сделать мне.

Поставить паруса, поднять якорь, сделать поворот и уйти в открытое море такому капитану, как Гонзало, труда не составляло. Конан сам прекрасно знал, как проделываются подобные маневры. Но что-то помешало зингарцу забрать сразу мористее. Быстрее всего, причиной этому стала тревога за судьбу двух вельберов. Неизвестно, что там происходило на «Полночной звезде», как повели себя Тэн И и Хорса, что выкинул Норонья, проснулся ли Седек, что поделывал Гвидо и что случилось с Джоакино.

– Вроде я чего-то не так сказал? – настороженно спросил Витек.

Пикты успели преодолеть три четверти расстояния до корабля, пока парус был поднят, весла так и мелькали в их ловких цепких руках. Атаковали туземцы в полном молчании; если нужно, они умели превращаться в серые тени, но тени эти метали стрелы и копья, рубились длинными мечами и топорами.

– Все было отлично! – фальшивым голосом успокоил я.

– Ты извини, у меня твоя фамилия из башки совсем выскочила!

Однако «Полночная звезда» уходила. На нефе не было весел, эти корабли были слишком велики и массивны, чтобы приводить их в движение при помощи мускульной силы.

– Нормально. Зато Пушкин был на месте…

Словно большая морская птица — альбатрос или буревестник — неф, тяжело развернувшись, волнуясь, тронулся в океан– Парус затрепетал, ловя порыв, как белое крыло.

– Еще бы! У нас учительница по литературе такая стерва была! Я ей на огороде картошку окучивал, а она мне «Евгения Онегина» наизусть шпарила.

Думалось, пикты сейчас издадут вопль разочарования и повернут свои утлые лодчонки обратно, ведь уходить на них далеко от берега, учитывая капризный характер погоды, было страшновато.

– Повезло.

Боцман Серхио было возликовал, хотя особенно радоваться было нечему: в двух лигах от них было полно разъяренных врагов, явно не просто так оказавшихся здесь в таком количестве. Корабль уходил неизвестно куда, и неизвестно еще, когда бы за ними пришли, ведь неф — не каноэ, на нем к берегу незаметно не подберешься. К тому же неф так и не пополнил запасы пресной воды, а посему он должен был пристать где-то, но уж точно как можно дальше отсюда.

– Поехали домой – жрать хочется, сил нет! – взмолился Витек.

Но тут снова что-то помешало «Полночной звезде». Корабль ложился на другой галс, уваливаясь к югу. Нечто, появившееся с океана, не дало Гонзало беспрепятственно увести корабль из видимости берегов. От устья речки, почти с воды, невозможно было разглядеть, что за неведомый враг надвинулся с моря.

– Через двадцать минут будем дома! – самоуверенно пообещал я.

И тут пикты впервые подали голос. Но это не пыли разрозненные вопли дикарей — это был единый слитный возглас, издаваемый по команде, поскольку пикты повторяли свое «Клукхту!» через каждые два гребка. Маневренным лодчонкам не требовалось столько времени на поворот, сколько королевскому кораблю. Каноэ устремились «Полночной звезде» наперерез и преуспели. Теперь они напоминали уже не воронье, а мелких хищных рыб с острейшими зубами. Вот уже пара или тройка их нырнули под подзор большого судна. Кажется, кто-то из пиктов, подобно леопарду, прыгнул прямо на байоннский руль нефа и уцепился на этом скользком от зеленых водорослей дереве не хуже лесной кошки. А сзади неслось, не пропуская ни одного такта, ритмичное «Клукхту!»

На самом деле я, конечно, так не думал и даже побаивался, что нас возьмут прямо в Останкино. Не взяли, хотя милиционер, проверявший на обратном пути наши пропуска, зачем-то связывался со своим начальством, но команды, видимо, не получил и отпустил нас с явным огорчением. На улице стояла абсолютная ночь, и добраться домой на муниципальном транспорте было делом безнадежным. Но не успели мы подойти к стоянке такси – понятное дело, пустынной, – как откуда-то из зловещей темноты выскочила черная «Волга» и, завизжав тормозами, остановилась возле нас. «Главное, до того, как начнут бить и допрашивать, позвонить Сергею Леонидовичу!» – подумал я и, сложив две руки вместе, чуть выставил их вперед, чтобы удобнее было застегивать наручники. Но это оказался решивший подзаработать водитель служебной машины. Всю дорогу он ругал московские дороги в частности и коммунистов в целом самыми последними словами, по сравнению с которыми наше словечко в эфире было невинным пустяком.

Каноэ стали обгонять парусник. Вот они уже скользнули вдоль правого и левого бортов. Полетели вверх сплетенные из прочнейших лиан канаты с крючьями. Воины, кожа которых казалась какой-то странно серой, рванулись вверх по ним, словно обезьяны. «Клукхту! Клукхту!» — грозно звучало над океаном. Абордаж начался, но «Полночная звезда» продолжала покуда идти к югу вдоль побережья, таща за собой целую флотилию врагов и отбиваясь от них по мере сил. Странно ныло лишь то, что пикты не применяли огненных стрел.

О том, как повел себя Витек, придя домой, вы уже знаете. Я же, несмотря на поздний час, оказался прикованным к телефону. Кстати, когда мы вошли, он беспрерывно звонил и, казалось, уже охрип, как младенец, вывезенный подышать воздухом на балкон и там позабытый. Первым был легкий на помине Сергей Леонидович.

Боцман Серхио, не зная, что делать дальше, и уже беспокоясь за судьбу тех, кто вошел в заросли тихой речушки — а об умении пиктов действовать жестоко и бесшумно он был наслышан,— направил лодку вверх по течению…

– Достукался? – грозно спросил он.

– В каком смысле? – прикинулся я.

— Благодарю тебя, барон,— кивнул Конан. Казалось, что у короля уже созрел какой-то план действий.

– Ладно ваньку валять! Почему не согласовал акцию?

— Серхио, сейчас мы тихо спускаемся к устью. Так, чтобы нас не увидел ни один из этих…

– Какую акцию?

— Если нас уже заметили, то терять нам нечего. Но здесь, по-моему, тихо. Кому-нибудь из нас придется влезть на дерево близ берега, как можно выше. Оттуда, я думаю, видно побольше, чем с воды.

Весла тихо, без плеска, погрузились в речку, и вельберы заскользили обратно к устью.

Когда лодки поравнялись с баром, Конан одним махом выпрыгнул на плоские камни у речного берега, при этом почти не потревожив вельбер.

На юго-западе деревянной скалой поднимался над линией горизонта неф. Паруса были развернуты во всей красе. Корабль уходил.

— Что же задержало их? — спрашивал сам себя Евсевий, почти тут же оказавшийся на камне вслед за королем.— Пиратские корабли?

– Ладно, сказал, придуриваться: твой телефон только завтра на прослушку поставят. Почему, спрашиваю, не согласовал?

— Скорее всего,— ответил Конан, тщетно стараясь разглядеть хоть какие-нибудь подробности происходящего в море.

— Что же еще? — подал голос Майлдаф.

– А ты бы разрешил?

— Буря,— коротко ответил Арриго.

– Нет, конечно!

— Буря? — Принц Конти был всерьез удивлен.— Я не в первый раз на море. Тогда ненастье вскоре должно быть здесь. Но разве Гонзало боится бури?

– Поэтому и не согласовал. Надо было на месте решать. А другого такого случая не представилось бы! Ну, в общем, я решил взять ответственность на себя…

— Вы еще юны, принц,— убежденно сказал Арриго,— при всем моем к вам уважении,— добавил зингарец, хотя последние слова дались ему с трудом.— На океане бывают шквалы, которые налетают на мгновение, проходя узкой полосой, но за то мгновение топят без следа целую эскадру. Единственное хорошее в том, что эти шквалы легко заметить издали и попробовать увернуться. А есть еще и волны-убийцы…

– Лучше б я, бляхопрядильный комбинат, тебе подпольный журнал разрешил издавать… – вздохнул он. – Но это хорошо, что ты свою ответственность понимаешь! Неужели поинтеллигентнее нельзя было? Ты ж писатель, едрена вошь! Пихнул бы в подтекст – и ажур.

— И морские змеи, и спруты толщиной в две, а то и три «Полночные звезды»,— насмешливо подхватил Сотти.

– Не тот эффект. Ты ведь тоже профессионал, должен соображать: западники только на жареное реагируют. А что я еще эдакого придумать мог – не Мавзолей же мне взрывать, ей-богу!

На том конце провода образовалась напряженно-соображающая тишина.

Арриго метнул в аргосца испепеляющий взгляд, по тот ничуть не смутился.

– А вот это не твое дело, – наконец промолвил Сергей Леонидович. – У тебя есть свой участок – на нем и работай! Но учти, если ситуация выйдет из-под контроля и пойдет выше, мы с тобой незнакомы. На следствии будешь проходить как свидетель. А парню твоему самое большое года три дадут, я его потом вытащу. Ты ему про меня, случайно, ничего не ляпнул?

— Сейчас не гадать надо, а на дерево лезть.— Практичный Майлдаф напомнил о главном.

– Обижаешь!

— Деггу! — окликнул боцман Серхио.— Видишь то дерево? — Огромный серый гингко тянулся вверх локтей на сто двадцать.— На него живо, да повыше!

– Смотри!

Деггу был родом из Черных Королевств. Раньше чванливые зингарцы крайне неохотно включали чернокожих матросов в свои экипажи, и те пополняли флот Аргоса, а паче всего их было на Барахас. Но с течением времени поколения менялись, менялось и отношение к южанам, и Фердруго выпала слава первопроходца. Хитрец понял, что платить им можно вдвое меньше, а работать они способны вдвое больше. И вот на королевских судах появились чернокожие, а купцы по-прежнему чурались их.

– Неужели так плохо?

Король выиграл. Торговый флот государства впервые за долгие века смог выдержать конкуренцию купеческих гильдий: чернокожие моряки были настоящими тружениками моря. Они были лукавы — но совсем по-детски: они не умели зарабатывать по-иному, кроме как трудом. Под командой капитанов-зингарцев королевский торговый флот с ними возродился.

– А черт его знает! Все зависит от того, как начальству доложат! Может, и обойдется…

– А кто докладывать будет?

Что касается Гонзало, то барахского пирата не смущал цвет кожи матросов его экипажа. Деггу, отличавшийся завидным телосложением, хотя и уступавший в мощи мускулов и Конану, и Кабану и тому же Серхио, раньше был охотником на морского зверя. Но вскоре выяснилось, что копье он метает не хуже, чем гарпун, а бьет им не слабее, чем острогой. Гонзало заметил Деггу на одном из военных кораблей и быстро переманил к себе.

– Я.

– Ну и доложи получше!

— На мачту! Живо! — опять скомандовал Серхио, хотя повторять нужды не было. Деггу уже карабкался по стволу, ловко перехватывая сучья и толстые лианы.

– Это не от меня зависит. Доложу так, как начальство прикажет.

— Здорово у него получается! — завороженно глядя на стремительное восхождение, поделился с окружающими один из братьев Родригесов.

– Не понял.

— Пикты проделывают это еще быстрее, благородный месьор,— предупредил Арриго — Запомни это и держись по возможности подальше от деревьев. В этом лесу. Если пикты близко,— добавил военачальник.

– Только сейчас или вообще? – иронично спросил Сергей Леонидович. – Ладно, умник, суши сухари! Шутка… Но я тебя на всякий случай предупредил. Понял? Пока!

Тем временем Деггу шелестел листвой уже где-то на высоте тридцати локтей.

Вторым был Николай Николаевич. Я даже сначала его не узнал и вообще решил, что слышу магнитофонную запись, и только потом сообразил: Горынин записывает свое телефонное заявление на пленку – для вышестоящих товарищей.

— Еще столько же, и он поднимется над лесом,— прикинул Майлдаф. У горца, видно, руки так и чесались поучаствовать в затее.

– Считаю своим долгом выразить вам от имени Союза писателей СССР, – говорил он голосом диктора, повествующего об авиационной катастрофе, – решительное возмущение безответственной и дерзкой выходкой всячески разрекламированного вами так называемого молодого литератора Акашина В. С., замахнувшегося в своем телевизионном выступлении на одно из самых высших духовных завоеваний нашего общества, нашей советской культуры – метод социалистического реализма, давший человечеству такие замечательные произведения, как «Мать» Горького, «Разгром» Фадеева, «Цемент» Гладкова, «Прощай, Гульсары!» Айтматова, «Прогрессивка» Горынина, и др. Для дачи объяснений предлагаю вам явиться в правление завтра в двенадцать ноль-ноль. При себе иметь писательский билет.

— Ну, что там? — подождав еще немного, вопросил Серхио, задрав голову.

– Понял, приду, – ответил я. – Скорблю вместе с вами.

Послышался щелчок выключаемого магнитофона, а затем жаркая скороговорка Николая Николаевича:

— Сейчас, месьор боцман! — донеслось откуда-то из кроны.

– И никакой матпомощи я твоему поганцу не выписывал. Запомни!

Деггу вовсе скрылся из вида, даже голос его приглушали листья, влажные еще после прошедших дождей.

Третьим был Медноструев, который старательно измененным голосом спросил:

— Сейчас, я сделаю несколько шагов вперед по этому суку…— комментировал свое продвижение Деггу.

– Ну что, сионистские морды, доигрались?

— Он ходит по рее взад-вперед, точно ярмарочный плясун по канату,— тихо, чтобы матрос, не дай Митра, не услышал от боцмана похвалы, пояснил с гордостью Серхио.— В тихую погоду, конечно.

Не успел я среагировать, как он повесил трубку, не дожидаясь ответа, потому что вопрос был, собственно, риторический.

— Вот перед тобой Бриан Майлдаф из Темры.— Конан указал на горца.— Так вот он ходил по канату над пропастью, где поместилась бы сотня таких деревьев, встань они друг на друга,— нетерпеливо заявил Конан.— Меня интересует, что он там видит.

Четвертым был Ирискин.

— Деггу, Кром тебя приласкай! — гаркнул король.—Ты видишь что-нибудь на море?

– Алло? Здравствуйте, – сказал он. – Какие-то странные помехи в трубке… Алло!

— Да, ваше величество! — отозвался матрос.— Вижу! Очень-очень плохо!

– Не волнуйтесь, Иван Давидович, – успокоил я. – Это самые обыкновенные помехи. А вот завтра будут уже те, которых вы боитесь.

— Что «плохо», дубина?! — занялся воспитанием команды Серхио.— Плохо видно?!

— Нет, очень-очень хорошо видно! На море совсем нехорошо!

– Понимаю… – Голос Ирискина посвежел. – Передайте Виктору, что мы все гордимся (говдимся) его мужеством! Пусть он не волнуется: о судилище над ним и несправедливом приговоре узнает все прогрессивное (пвогвесивное) человечество. Вы понимаете? Но я умоляю, на допросах он ни слова не должен говорить о своем папе! Мы не имеем права давать такие козыри в руки медноструевым. Они только этого и ждут, чтобы устроить погромы (погвомы)! Вы меня понимаете?! Обещайте!

— Да что же там?! — Конан, казалось, успокоился. Видимо, он гораздо больше изумился бы, если б ему доложили, что все в полном порядке.

– Торжественно обещаю!

– Мы не забудем… Я пока вам больше звонить не буду. До свидания!

— Много, очень много маленьких лодок! В них полно серых людей! — начал Деггу описание батального полотна. «Серыми людьми», очевидно, были пикты.

Пятым был Одуев.

— Они прицепились к нашему кораблю крючьями и пошли на абордаж! — взволнованно кричал матрос.

– Спасибо, друг! – проговорил он с чувством.

Конан знал, что в разговоре чернокожие сильно жестикулируют. Как при этом, должно быть, балансировал на суку Деггу!

– За что? – удивился я.

— Они забрались на палубу, и там — драка! А корабль идет на полдень, очень быстро! Серые люди не могут одолеть!

– Как за что? За то, что в эфире меня не заложили! Представляешь, в каком бы я был сейчас говне? Передачу мою точно закрыли бы! Никакой Леонидыч не помог бы. Стелка звонила, вся в истерике… Говорит, это я во всем виноват – познакомил ее с Витьком. Я ей ответил, что с таким темпераментом, как у нее, на телевидении работать нельзя! Правильно?

— А дальше?! Что там, в море?!

– Вестимо.

— О-о! — Деггу то ли простонал, то ли был очень удивлен.— Очень-очень далеко, но Деггу видит! Три корабля! Один узкий и длинный, как на Барахас! Они идут наперерез, очень торопятся! Очень плохо дело!

– Слушай, между нами, он по дури ляпнул или специально?

— Проклятье! Пираты! — сделал вывод Кабан.— Кто их сюда принес?!

– Амбивалентно.

— Седек,— кратко ответил Конан.— Деггу, они далеко?!

– Я почему-то так и думал… Жалко парня! Талантливый, черт. Подожди-ка… – Одуев на мгновение умолк, а потом закричал возбужденно: – Настька «Свободу» поймала – про вас чешут! Включай!

— Да, пока очень далеко! Если серых людей победить, корабль уйдет от них! «Полночная звезда» — большой корабль, много парусов! Хороший ветер!

Я бросился к приемнику. В те времена он у меня всегда был настроен на эту станцию. В трещаще-пищащем эфире знакомый женский голос с неуловимым антисоветским акцентом говорил:

— Ясно! — прокричал Конан.— Сиди там и смотри! Если что-то случится, кричи! Понял?!

«…Судя по той неожиданной оценке, какую в своем телевизионном интервью дал известный писатель Виктор Акашин насаждаемому коммунистическим режимом методу социалистического реализма, можно заключить, что в кремлевских коридорах власти резко усилилась борьба между политическими кланами и, похоже, верх одерживает реформаторское крыло. Теперь все зависит от того, чью сторону примет генсек Горбачев. Однако, по последним данным, Виктор Акашин арестован и находится на Лубянке. Жена академика Сахарова Елена Боннэр сообщила, что ее муж готовится выступить в защиту отважного писателя, смелое слово которого он, исходя из своего опыта физика-атомщика, назвал началом сокрушительной цепной реакции…»

— Деггу понял! — был ответ.

На мгновение настала тишина. Потом заговорили все разом.

Дальше шла информация о зверстве Хонеккера, приказавшего стрелять в немцев, пытающихся перелезть через Берлинскую стену. Можно было подумать, во всех прочих странах граждан, пытающихся нелегально перейти границу, забрасывают цветами и свежими фруктами.

— Полночная звезда…

Шестой была Анка.

— Пираты…

– А он смешной! – сказала она.

— Надо…

– Кто?

— Дети Сета…

– Твой гений. Смешной и смелый.

— Это Шем…

– М-да…

Голос Конана опять перекрыл все остальные.

– Ты бы никогда на такое не решился!

— Если мы будем так орать, все оставшиеся на берегу пикты сбегутся сюда!

– Почему же?

Уже при первых звуках речи короля все замолкли. Не потому, что король кричал громче Майлдафа или басовитее Кабана, просто все как-то сразу поняли, где они оказались.

– Не знаю. Ты все всегда просчитываешь. А он взял и сказал. Это поступок! А ради мужчины, способного совершить поступок, женщина готова на все. Ты думаешь, почему декабристки молодых любовников побросали и за своими постылыми мужьями в Сибирь поехали? Именно поэтому!

— Отобьется «Полночная звезда» или нет, она все равно не придет за нами,— начал Конан.— Нам соваться туда — толку нет. Если они отобьются, то воду найдут. А на лодках парусник не догнать. Если даже Гонзало соизволит вернуться за нами, в чем я сильно сомневаюсь, он не сможет подойти к берегу: пикты не дадут.

– Но ты-то пока с Чурменяевым в Нью-Йорк за «Бейкером» собираешься! Интересно, какой поступок он совершил?

— Значит, мы обречены? — спокойно спросил Сотти.

– Никакого. Он для меня просто средство передвижения. Ты разве не понял? Вроде метлы…

— Разумеется, обречены,— вступил Евсевий.— обречены выкарабкиваться сами.

– Он, случайно, это не слышит?

— Именно это я имел в виду, любезный.— Сотти без интереса глянул на аквилонца.

– Конечно, слышит – он рядом лежит. А Витьку своему передай, что я его почти уже люблю!

— Это и без вас понятно,— высказался бесцеремонный Арриго.— Меня больше интересует, как это осуществить. Идти до Зингары на вельбере — это, пожалуй, далековато.

– Он спит.

— А к чему мы вообще ближе: к Кордаве или к Ванахейму? — задал разумный вопрос принц Конти.

– Передай, когда проснется!

— Это к Евсевию,— тут же определил Майлдаф.— Но солнце здесь…

Седьмым и последним был Жгутович:

— Совершенно верно, мой друг.— Евсевий сел на любимого коня.— Солнце здесь на той же высоте что и в Темре в это время дня в мае, а из сего можно заключить, что нас отнесло ураганом очень далеко к северу. Правда, солнце не слишком точный инструмент. Вот если ночью я смогу наблюдать луну и звезды, я скажу вернее.

– Я так и знал, что ты еще не спишь!

— Если я увижу хоть одного пикта хоть издали, то я по его боевой раскраске скажу вам, где мы, с точностью до клана,— сообщил Конан.— Идти на вельбере вдоль пиктского берега — это самоубийство, даже если Ванахейм совсем близко. Хотя…— Король замешкался.

– Ложусь.

— Так что же нам, идти через пущу? — Майлдафу, всерьез занявшемуся торговлей, поневоле пришлось взять у Евсевия несколько уроков географии. Как видно, наставник не зря потратил время.— Идти через пущу в Аквилонию?

– Вообще интервью было неплохое, насыщенное, я даже от Витька не ожидал: на вид ведь дурак дураком. Зря ты его не предупредил, что в прямом эфире ругаться нельзя!

— Именно так,— вынес Конан свой вердикт.— Некоторые из нас бывали в пуще. Она не страшнее моря и немногим опаснее Ванахейма. Во всяком случае, здесь мы не замерзнем и не умрем от голода и жажды. Это я вам обещаю.

– Так получилось.

— Лучше уж сдохнуть от жажды, чем попасть в лапы к пиктам, король,— вмешался Серхио.

– Плохо получилось. Могут антисоветскую пропаганду пришить. С использованием средств информации. А тебя за подстрекательство пристегнут! Но ты не волнуйся, если что, я, пока ты сидеть будешь, за квартирой присмотрю, как и договаривались. У нас, кстати, на работе индийское постельное белье давали, я комплект взял… Надо будет к тебе завезти. Сам понимаешь, жена увидит – на шнурки меня порежет!

Боцман много плавал вместе с Гонзало еще в бытность того пиратом, но был гораздо менее дерзок и более вежлив, насколько вообще может быть вежлив корсар.

– Ты зря губы раскатал! Я на следствии расскажу о нашем с тобой споре. Так что за подстрекательство отбывать будем вместе. Деревья валить. Ты будешь пилу за одну ручку тянуть, а я за другую…

— Лучше будет, если мы вообще не сдохнем,— возразил Майлдаф.— У меня дела едва только пошли на лад.

– Шутишь? – затосковал он.

— Король! — Голос Деггу звучал одновременно и радостно и тревожно.— Они отбили серых людей! Почти всех! Серые люди отстают!

– Ничего подобного!

— А пираты?! — закричал Конан.

– Да-а, – после длительного раздумья сказал Жгутович. – Воистину сказано: «Подобно тому, как волны океана омывают, лаская, берега, нежная забота Провидения не покидает масона, пока он проявляет добродетель, умеренность, стойкость ума и справедливость…»

— Они приближаются! Будет новый абордаж!

– Это ты в энциклопедии прочитал?

— Они уже далеко ушли?! — прогудел Арриго.

– А где же еще такое прочитаешь? Зря мы с тобой все это затеяли.

— Да-да, Деггу едва различает лодки!

И он повесил трубку.

— А что делают пикты в лодках?! — продолжал расспросы Конан.

Дело прошлое, но в ту ночь я долго не мог уснуть, терзаясь жгучим чувством совершенной непоправимой ошибки и гнетущим предчувствием, что расплата за нее будет чудовищна. Я проклинал все: и дурацкий спор со Жгутовичем, и Витька, и Арнольда с его «амораловкой», и дуру Шлапоберскую, но прежде всего – собственную самонадеянность и неосмотрительность.

— Они собираются вместе, кто остался, и поворачивают к берегу!

Среди ночи я проснулся от каких-то странных звуков, вообразив, будто нас пришли уже брать. Но оказалось, что это проголодавшийся во сне Витек встал и вскрывает столовым ножом банку тушенки. Всю оставшуюся ночь мне снился лесоповал. Мы с Анкой, оба совершенно голые, по колено в снегу, двуручной пилой валили деревья. Почему-то пальмы…

— Значит, ветер достаточно свеж,— поделился своими соображениями Сотти.

— А пикты собираются обратно.— Конан поглядел прямо перед собой, постукивая пальцами но твердой коре гингко.— Вот что,— сказал он.— Нам нельзя ждать, пока «Полночная звезда» уйдет за горизонт. Это будет еще не скоро.

21. Страх и трепет

На следующий день, перед тем как выйти из дому, я растолкал спящего Витька и строго-настрого приказал:

— Песок в часах успеет дважды пересыпаться,— быстро подсчитал Евсевий.

– К телефону не подходи!

— Вот именно,— кивнул Конан.— А после боя пикты обязательно наведаются к священной реке.

– О’кей – сказал Патрикей, – не открывая глаз, кивнул он.

— Это сюда? — Принц Конти вопросительно посмотрел на короля.

В метро до меня дошуршал обрывок тихого разговора. Два субъекта с ярко выраженной инженерной внешностью, загородившись большими черными портфелями, поставленными на колени, обсуждали вчерашнее происшествие в эфире.

— Сюда,— утвердительно кивнул Конан.— А потому… Деггу! Спускайся! И быстро в вельберы, если вы еще хотите увидеть ваших благородных родственников.

– Думаешь, не случайно? – тихо спросил один.

– А у нас случайно кирпичи на голову не падают! – ответил другой.

– Провокация?

– Конечно, мы – прыг, а они – хоп!

– Что делать?

Глава пятая 

– Ничего. Поливать редиску оружейным маслом!

 Сотти, правитель Мерано, второго по величине города в Аргосе, а ныне простой гребец, сидевший на веслах с матросами, оттолкнулся от борта «Полночной звезды». Лодки, развернувшись, быстро стали удаляться в сторону берега. С корабля не казалось, что лодки идут стремительно. Волна оставалась довольно высока, К тому же наступал отлив, и вельберам предстояла нелегкая борьба с океаном. Но на веслах были Опытные гребцы, и преодолеть расстояние в несколько лиг им было нипочем.

Это был намек на популярный в ту пору анекдот про деда, схоронившего в грядках пулемет и каждый день поливавшего его маслом, чтобы не поржавел до нужного часа. Какие же мы были тогда все-таки наивные дураки!

Тэн И и Хорса остались вдвоем. Не то чтобы кхитаец и гандер чего-то боялись: по поводу уязвимости Тэн И у многих возникали серьезные сомнения, а прошлогоднее покушение на Хорсу обернулись плачевно для нападавших. Один кинжал сломался о кольчугу, а от двух других гандер увернулся. Когда же Хорса вытащил свой кинжал, то зачинщикам пришлось худо, ибо в левой руке у гандера оказался кастет. Один был убит, другому Хорса сломал челюсть, а третьего схватила подоспевшая на шум стража.

А по тому, как сердобольно глянула на меня старушка-администраторша в дверях ЦДЛ, я понял, что информация о моей причастности ко вчерашнему эфирному скандалу уже овладела массами. Очередь возле буфета, завидев меня, дернулась и затаилась. Я встал в самый конец. Кто-то, пристроившийся сзади, шепнул, по-прибалтийски растягивая гласные:

Завистников у Хорсы было немало: кое-кому пришлась не по нутру головокружительно быстрая карьера гандера, кому-то доверенное лицо короля успел здорово насолить, исправно выполняя свои обязанности. Кто напал на гандера в этот раз, выяснить не удалось. Один повесился в темнице на оставленном ему по недосмотру тонком, но очень прочном шелковом шнуре, а второго убили: подсыпали яда в похлебку. Все это, как и многое другое, очень тревожило, и даже не столько самого Хорсу, сколько его жену — прекрасную Этайн. Хорса беспокоился больше о другом: ему надо было находиться при короле, а для Этайн пребывание в столице было небезопасно. В своей восточной марке супруги появлялись крайне редко. С гибелью брата Этайн маркой управлял старый воспитатель Этайн — Максенций. Увереннее всего Хорса чувствовал себя, когда Этайн гостила у дядюшки Коннахта во Фрогхамоке. Там, за толстыми и высокими базальтовыми стенами, в тройном кольце стражи горцев с огромными изогнутыми мечами, среди лесистых гор и болот ни один шпион или наемный убийца не остался бы незамеченным. Но Темра была так далеко на севере! Супругам приходилось ездить через пол-Аквилонии туда-сюда каждую луну. Это приводило к кратковременным и быстро забывающимся, но все же размолвкам, что не нравилось им обоим. Но, увы, такова была служба. И на сей раз графиня не испытывала большой радости…

– Мужа-айтесь!

— Дорогой, я боюсь отпускать тебя в море,— говорила Этайн, расчесывая свои роскошные, черные, длинные волосы, стоя перед зеркалом.

Я оглянулся: это был известный литовский поэт Сидорас Подкаблукявичюс, автор знаменитой поэмы «Битва в дюнах», посвященной подвигу Красной армии, освобождавшей край от фашистского ига. Поэма была даже удостоена Госпремии. Через несколько лет, когда Литва стала суверенной республикой, Подкаблукявичюс вдруг объявил, что на самом-то деле «Битва в дюнах» посвящена мужественным «лесным братьям», до последней капли крови боровшимся с советскими оккупантами. Поскольку поэма была написана сложным экспериментально-метафорическим языком, выяснить из текста, кому конкретно посвящено произведение, оказалось делом невозможным. Пришлось верить на слово автору. Он стал лауреатом Гедиминовской премии.

— Графиня,— в тон жене отвечал Хорса,— я и сам не в великом веселии от сего похода.— Даже в разговорах с женой древняя гандерская велеречивость не покидала Хорсу.— Даже Майлдафу, никогда не видевшему глади морской, и тому придется сопровождать кенига.

Итак, я оглянулся, но на мой вопросительный взгляд Подкаблукявичюс никак не отреагировал, словно и не он воодушевлял меня свистящим шепотом секунду назад. Буфетчица, когда подошла моя очередь, вопреки традиции сама положила мне сахар в кофе и старательно выбрала на блюде бутерброд с ветчинкой попостнее.

— Ну, уж если Майлдафу,— притворно тяжко вздохнула графиня и кокетливо пожала соблазнительными тонкими плечиками.— И сам кениг…— Она обернулась к мужу, занимавшемуся важным делом: Хорса изучал свитки с последними донесениями и досье на тех, кого включили в состав великого аквилонского посольства. Не выпуская из рук свиток, Хорса поднял голову и встретил печальный взгляд Этайн, хотя она и пыталась улыбаться.

Отойдя от стойки, я внимательно осмотрел зал и решил подсесть к Закусонскому, сокрушенно пившему пиво.

— Я знаю, тебе не нравится, когда у меня глаза на мокром месте,— сказала графиня, садясь вполоборота, облокачиваясь на спинку кресла и склоняя голову на руки. Волосы черной волной заструились вниз по темному резному дереву.— Я знаю, у тебя такая служба, и нас за это все уважают…

– Можно? – спросил я, кивая на свободный стул.

Графиня принялась теребить локон.

– Теперь все можно!

— Я знаю, у нас славный кениг, и мы ему многим обязаны…

– А что такое?

Поняв, что жену надо успокоить, иначе ссоры не избежать, он расстался-таки со злополучным свитком и подошел к ней, присев на корточки перед креслом, так что их лица оказались друг против друга.

– Что такое! Предупреждать надо… Боже, зачем я про него написал? Зачем? А эта дура Шлапоберская еще мою фамилию назвала! Это – конец…

— Этайн, ты же сказала не обо всем, что знаешь,— тихо заговорил Хорса.— Ты еще знаешь, что я люблю тебя, и потому самое свирепое море не разлучит нас.

– Может, обойдется.

— Хорса, это только заклинания! Сам же кениг рассказывал об Океане такое!..

– Не издевайся. Мне уже позвонили из «Литежа» и сказали, что больше сотрудничать со мной не будут! Из «Литобоза» тоже позвонили. Из «Воплей» позвонили! Из «Совраски» позвонили[1]. Это кошмар! Теперь жду, когда из КГБ позвонят…

– Чем я могу помочь?

— Заклинания оставь для Озимандии,— ласково погладив локоть жены, продолжал Хорса.— Я не в первый раз на море, да и сам кениг с нами, а уж он-то не даст ладье кануть в пучину. И месьор Тэн И едет, а уж с ним-то шпионов можно не опасаться…

– Ничем. Я погиб.

— Да-да-да,— нараспев произнесла Этайн.— Только Кулана с Озимандией вам и не хватает, потому что красавчик Евсевий едет тоже. Жаль, я не родилась мальчиком. Тогда я тоже была бы там.

– Ну хоть что-нибудь может скрасить твою гибель?

— Вот уж вовсе не жаль,— шепнул Хорса, приближая свои губы к губам графини…

– Двадцать пять рублей.



* * *

Я отдал.