Колонна ребят шла по булыжной мостовой, мимо заводских и фабричных корпусов. Ребята шли с гордо поднятой головой, ни на кого не обращая внимания. На всю улицу звонко гремел боевой призыв:
Вставай, поднимайся, рабочий народ!
Иди на врага, люд голодный...
На пути колонна обрастала добровольцами — такими же подростками, как и скобари. За знаменем шагало уже сотни две ребят.
На Большом проспекте звенели оркестры, реяли в воздухе знамена различных партий и организаций. Возле знамен на проспекте толпился народ. Впереди Царь заметил Володю Коршунова, Максимова с красной повязкой на рукаве. Над ними колыхалось огромное, малинового цвета знамя с лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а внизу — «РСДРП (большевиков)». Впереди колонны играл свой оркестр. Царь подошел к Максимову и, приложив руку к козырьку фуражки, отрапортовал:
— П-привел ребят!
Максимов похлопал его по плечу.
— Подождем здесь немного.
— Р-ребята, не разбегаться! — предупреждал Царь, обходя ряды скобарей и гужеедов.
— Скоро? — зазвучали нетерпеливые голоса.
Уловив ропот, Царь принял решение менять знаменосцев.
На смену Цветку и Фроське с Маринкой встали другие: Копейка, Спирька и Никита. Ванюшка и на этот раз не попал в число счастливчиков, хотя и находился рядом с Царем.
«Не замечает», — с обидой думал он. Не замечала его и Фроська. Вообще в этот день на Ванюшку никто не обращал внимания, исключая, пожалуй, Катюшку, которая все время вертелась возле него и лезла с какими-то нелепыми вопросами. «Тоже... прилипла», — думал Ванюшка, отворачиваясь в сторону.
Обидевшись на всех, Ванюшка взял в попутчики Левку Купчика и отправился путешествовать по Большому проспекту.
Необозримое море людей, пестреющее разными красками, заливало не только огромный Большой проспект, но и все втекавшие в него многочисленные улицы.
Всюду реяли знамена — красные, голубые, желтые, зеленые, белые и даже черные. Множество стягов с различными лозунгами и призывами теснилось в воздухе. Играли оркестры. Звучали песни. Казалось, даже распустившиеся деревья с шелестящей нежно-зеленой молодой листвой приветствовали людей.
По расцвеченной флагами улице ребята ушли далеко вперед, ловко проскальзывая в толпе, заполнявшей тротуар, а где и пробиваясь локтями.
— Вернемся к своим, — советовал Левка, поглядывая на часы.
— Пошли дальше, — упрямо тянул его Ванюшка.
На углу 10-й линии Ванюшка заметил сына убитого околоточного Грязнова. Ромка в простой ученической курточке как-то уныло глазел на огромное черное знамя, развевавшееся над малолюдной колонной.
— «Анархия — мать порядка!» — вслух прочел Левка на черном шелковом полотнище.
— Анархисты! — слышались голоса среди любопытных на тротуаре.
— Это что... русские пли чужеземцы? — спрашивала женщина в пестром деревенском наряде.
— Воры и жулики! — авторитетно разъяснял пожилой мужчина, по виду торговец.
Ванюшка, сжалившись, хотел было пригласить Ромку в свою колонну, но тут же сообразил, что сына околоточного Царь сразу же выставит из рядов скобарей-пролетариев.
В это время стоящая впереди колонна пришла в движение. За ней тронулись и анархисты со своим огромным черным знаменем.
К удивлению Ванюшки, Ромка юркнул в колонну анархистов и зашагал рядом с лохматым длинноволосым дядькой в круглой черной шляпе и рубашке с белым шнурком на воротнике.
За анархистами шла уже другая колонна.
В одной колонне пели: «Вихри враждебные веют над нами...» В другой: «Смело, товарищи, в ногу...» В следующей: «Вы жертвою пали...» Казалось, тысячи людей подхватывали каждую песню и несли ее с собой вдаль.
Вместе с Левкой Ванюшка успел обежать несколько кварталов. Шла колонна, над которой развевалось красное знамя партии социалистов-революционеров с надписью: «В борьбе обретешь ты право свое!» Шла партия тоже с красным знаменем, на котором вслед за лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» было написано: «РСДРП (м)».
— Меньшевики... — услышал Ванюшка.
Проплыло светло-голубое знамя партии народной свободы.
— Кадеты...
— Смотри, наши идут! — ликовал Левка, увидав малиновое знамя и знакомых по Скобскому дворцу людей. Вместе со взрослыми шли скобари, гужееды и все громко пели:
Кипит наш разум возмущенный
И в смертный бой вести готов...
Увидав Ванюшку, Фроська схватила его за рукав и втащила в свой ряд, Левка остался позади.
— Где ты, Ванечка, запропал? — укоряюще затараторила она, ласково блестя глазами и не отпуская Ванюшку от себя. — Тебя искали, искали...
Кто искал, Ванюшка так и не понял, удивленный внезапным вниманием Фроськи.
А случилось то, что Фроська очень обиделась в этот солнечный первомайский день на Типку. Еще перед выходом на демонстрацию на дворе Скобского дворца она заметила, что Царь чаще, чем следует, поглядывает на Королеву, неизвестно почему слывшую красавицей, и даже охотно вступает с ней в разговор.
«Что-то неладно...» — думала она, однако брала себя в руки и старалась быть веселой и живой.
То, что Царь выдвинул Маринку нести стяг с лозунгом, хотя на эту должность претендовали многие скобари и гужееды, только усугубило подозрение Фроськи. А когда, томясь ожиданием на Большом проспекте, Царь позволил Маринке снять с его гимнастерки Георгиевский крест и нацепить себе на красную вязаную кофточку, у Фроськи потемнело в глазах. Такой вольности даже она себе никогда не позволяла.
Правда, минут через пять, пофорсив перед подружками, Королева вернула Георгиевский крест Типке, самолично прикрепив на прежнее место. И Царь, вместо того чтобы дать ей тумака, как дурачок, улыбался.
Вот почему, увидав на панели Ванюшку, Фроська поставила его возле себя, одернула на нем пиджак, поправила воротничок. Заметив какое-то пятно, пожурила, почему он такой неряха, и уже больше не отпускала до конца демонстрации. При этом она исподтишка наблюдала и за Царем: следит он за ней или нет? То ей казалось, что следит, — тогда лицо ее горело торжеством. То, наоборот, ей казалось, что Типка и бровью не ведет. Тогда Фроське было до слез обидно, и она начинала грубить с Ванюшкой.
Тем не менее она не отпускала его до самого конца. Когда демонстранты расходились с Марсова поля, все ребята растерялись. И только Ванюшка вернулся вместе с Фроськой и Цветком. Правда, по дороге домой Фроська, досадуя на себя, как это она упустила из виду Царя и Маринку, снова стала забывать о присутствии Ванюшки. Разговаривала она больше почему-то с Петькой Цветком, все время кого-то отыскивая глазами. А дома, не постояв с ребятами даже минутки у подъезда, немедленно ушла к себе.
К вечеру она не вытерпела и появилась на дворе, опасаясь, как бы зловредная Королева снова не уволокла Царя.
Собравшиеся у дровяного склада скобари надрывались со смеху. На возвышении стоял Цветок, накрасив себе щеки румянами и нарисовав усы. Сбоку от него на веревке висела старая рогожа. Изображал Цветок недавно виденный им в Василеостровском народном доме спектакль.
— Господа-а! — взывал он, обращаясь к многочисленным зрителям. — Вы меня знаете?
— Знаем! — хором отвечали зрители.
— Не-е, не знаете. Я был первый богач в Питере. В кармане у меня было много тыщ. Было у меня пять каменных домов, семь магазинов, три чайных и винная лавка. Чичас у меня ничего нет... Только штаны и рубаха. Но я не горюю, потому что ни у кого из вас таких штанов и такой рубахи нет. Хотите меняться?
— Хотим! — кричали ему.
— Не-е... — качал головой Цветок, размахивая руками и расхаживая по «сцене». — На ваше барахло я меняться не буду.
Перед «сценой» столпились и взрослые и тоже смеялись.
— Ну и артист... Шаляпин! — восторженно говорил кому-то Володя Коршунов.
Царь тоже находился в числе зрителей, и Фроська успокоилась.
НОВОЕ ИСПЫТАНИЕ
Кончился праздник, и все у Ванюшки пошло буднично и скучно, словно и не было Первого мая. Фроська его не замечала. Порой Ванюшка даже сомневался, был ли у него первомайский разговор с Фроськой, в самом ли деле она брала его под руку и они, как взрослые, прохаживались по панели, или все это только померещилось ему. Порой ему хотелось подойти к Фроське и строго спросить:
«Будешь ты со мной дружить или нет? Хочешь — отвечай, а не хочешь — молчи. Но помни: больше меня за руку не бери и не умасливай». Но проявить такое мужество у него не хватало воли.
— Как думаешь, — спрашивал он у Левки, — можно с девчонками водиться? Ну, например, как мы с тобой?
— Нет, — решительно отвечал Купчик.
— Почему?
— Барыньки-сударыньки! — В голосе Левки звучало нескрываемое презрение. — Они нас, мальчишек, за грош купят, за пятак продадут. Ехидный народ!
Левка на себе тоже испытал непостоянство девчонок.
Такие рассуждения нравились Ванюшке, действовали успокаивающе. Правда, на другой день после первомайского праздника Фроська подошла к Ванюшке, держа за руку своего братика Кольку. Кольке пошел третий год. Он уже часто один, без Фроськи, прогуливался по двору.
— Это дядя Ваня! — сказала она Кольке, указывая пальцем на Ванюшку. — Будешь бегать за мной, он прибьет тебя. — И ушла.
«Ну зачем я прибью? — недовольно подумал Ванюшка, удивляясь, что Фроська превращает его в какое-то пугало. — Разве я зверь какой?»
Но с этого дня Колька вдруг воспылал к Ванюшке каким-то родственным чувством. Увидав Ванюшку на дворе, он быстро подбегал к нему, обхватывал своими ручонками его колени и, картавя, требовал:
— Давай игать?
Поскольку это был братик Фроськи, Ванюшка снисходил до беседы с ним.
— Как меня зовут? — спрашивал он у Кольки.
— Ваньтя...
— А Фроська как меня зовет? — интересовался Ванюшка, ласково гладя Кольку по голове.
— Ваньтя, — повторял Колька, улыбаясь во весь рот, и тут же добавлял: — Чайник.
— А не врешь? — Ванюшка строго сдвигал брови и темнел в лице. Искушение было слишком велико, чтобы не спросить: — А любит меня Фрося?
— Любит, — категорически подтверждал Колька.
— А ты меня любишь? — допытывался Ванюшка.
— Люблю, — Колька обнимал Ванюшку, лез целоваться и тут же получал щедрое вознаграждение.
Конечно, лучше бы это вознаграждение — горсточку подсолнушков, леденец или какой-нибудь занятный камушек — вручить непосредственно самой Фроське. Но Ванюшка знал, что это невозможно.
— Фросе ты говорил? — строго допрашивал Ванюшка Кольку на другой же день после гостинца.
— Говоил, — картавил тот, зная, что после такого ответа он снова будет вознагражден.
День ото дня Колька становился все смелее и настойчивее. Увидав Ванюшку, он уже не просил, а требовал: «Дай!»
На первых порах тот выполнял все прихоти и капризы Кольки. Но вскоре терпенью Ванюшки пришел конец.
Однажды Колька, как обычно, потребовал:
— Дай!
— Вот тебе! — И Ванюшка со злости показал ему кулак.
Неожиданно Колька заревел во все горло как зарезанный.
— Реви, реви! Весь в свою сестрицу, такой же бешеный.
Ванюшка хотел уйти, но тут появилась возвращавшаяся с работы мать Фроськи.
— Кто тебя, миленький? — закричала она.
— Ваньтя-я! — Колька заревел еще сильнее.
Не разобравшись, тетка Дарья угостила обидчика здоровой затрещиной. Ванюшка сразу же обратился в бегство.
— Погоди, злодей! — ругалась вслед разбушевавшаяся тетка Дарья. — Я до твоей матери дойду! Я тебе покажу, дылда такая, малого до слез довел!
Разгневанная мать Фроськи увела Кольку домой.
На следующий день, приведя Кольку на двор, Фроська строго приказала, указывая на Ванюшку:
— Не ходи к этому живодеру. Он еще укусит тебя!
Ванюшка не верил своим ушам. Это он... укусит Кольку?! Спорить, конечно, он не стал, но взглянул на Фроську страшным, испепеляющим взором и ушел домой.
Не знала Фроська всей истины. Но ему было очень грустно. Дома он пожаловался своему коту Ваське, мирно дремавшему на стуле:
— Ты ни с кем не дружишь, и хорошо! Иначе ты бегал бы весь исцарапанный и злился бы, как я.
ЦАРЬ ОСТАЕТСЯ В МЕНЬШИНСТВЕ
Фроська, как и все скобари в те дни, дома не сидела.
На всех перекрестках, площадях, улицах день и ночь (а ночи наступили светлые) шли ожесточенные споры. Стоило только двум-трем прохожим остановиться на перекрестке и заговорить о политике, как сразу же вокруг собиралась толпа. Митинги возникали стихийно. Кричали и спорили до хрипоты, иные, как пьяные, шумели, лезли с кулаками друг на друга. Более терпеливые их растаскивали.
— Ой, лишеньки! — ужасалась первое время до всего любопытная Фроська. — Мамочка родная! Они подерутся!
— Долой Временное правительство! Вся власть Советам! — кричали одни.
— Ленина отослать в Германию! — провозглашали другие.
— Война до победного конца! — требовали одни.
— Долой войну! Да здравствует мир! — отвечали другие.
Разобраться в этой толчее и невероятном хаосе, в угрожающих воплях и в громе аплодисментов даже и взрослые сразу не могли.
И куда бы ребята ни попадали — на двор Скобского дворца или Моторного дома или в многолюдную очередь у магазинов и лавок, — слышалось одно и то же, многократно повторяясь: «Временное правительство!.. Советы!.. Керенский!.. Ленин!.. Милюков... Корнилов!.. Министры-капиталисты!..»
— Вы за кого, девочки? — спрашивала Фроська.
Ответы сыпались самые разнообразные.
— А ты за кого? — в свою очередь интересовалась Дунечка Пузина.
— Я за наш Скобской дворец! — быстро находилась Фроська, не желая отдавать предпочтение никакой партии, а про себя думала: «Надо спросить Типа. Он-то за кого?»
Когда девчонки, окружив Типку на дворе, потребовали немедленного ответа, за какую партию он стоит, ответ Царя многих удивил.
— Я за Ленина! — сообщил он.
— Значит, ты... большевик? — уточнила Дунечка Пузина.
Царь кивнул головой.
— А мы за Керенского! — закричали многочисленные голоса. Тут были и Серега Копейка, и Цветок, и Спирька Орел, и Ванюшка.
— Керенский! — кричал Ванюшка.
— Плеханов! — старался перекричать Копейка.
— Чернов! — никому не уступая, вопил Цветок.
Даже Левка Купчик дал о себе знать:
— Милюков!
Царь остался в явном меньшинстве. За большевиков подали голос только несколько скобарей.
Весть о том, что Царь встал на сторону большевиков, сразу же облетела двор не только Скобского дворца, но и Моторного дома. У Царя появились новые друзья и новые враги, скрытые и явные. Отошли от него Ванюшка и Спирька Орел. Даже Серега Копейка, на которого Типка всегда полагался как на каменную стену, охладел к Царю.
На другой день спор на дворе затеял Левка Купчик. Сообщил он ребятам слышанный где-то разговор:
— Немцы Ленина подкупили! По этой причине Ленин и смуту затевает.
— П-по какой «этой причине»? — угрожающе спросил Царь.
Левка заметно струсил.
— Смуту затевает... — повторил он уже более тихим голосом.
— П-правильно делает, — отозвался Царь.
— Напрасно ты за Ленина стоишь, — попрекнул его Серега Копейка.
— А то за кого же стоять? Не за Керенского же? — усмехнулся Царь.
— Тоже сравнил, — не вытерпел Ванюшка. — Керенский — голова!
— П-пустая, — спокойно добавил Царь, вспомнив слова Максимова.
— Как это пустая? — возмутился Ванюшка.
— Т-твоим К-керенским я сапоги обтирать буду, — похвалился Царь.
Среди скобарей одни сочувственно захихикали, большинство громко зароптало, а Ванюшка даже побагровел.
— Э-это как же? — недоумевающе спросил он.
— А вот так же! — ответил Царь. — Ленин Керенского побьет. Вот увидите!
Стоявший рядом Копейка, сдвинув светлые брови, отрицательно покачал головой. Цветок недоверчиво усмехнулся. А Фроська с большой жалостью поглядела на Царя, видно не соглашаясь с ним. В спор неожиданно вмешалась тихоня Катюшка.
— Керенский — буржуй, — сообщила она.
— Молчи! — оборвала ее Фроська. (Она все еще злилась на Царя.)
Скобари недоумевающе поглядели на Катюшку — только недавно она громогласно хвалила Керенского.
— Ничего он не буржуй!.. — горячо запротестовал Ванюшка. Его поддержали другие, даже Цветок.
Царь не захотел обострять спора. Каждый остался при своем мнении. Но Ванюшке показалось очень обидно, что Катюшка уже отошла от Временного правительства и Керенский теперь не может рассчитывать на ее поддержку.
— Ты за кого? — спросил он дома дедушку.
— Как это за кого? — удивился Николай Петрович, приподнимая очки. Он читал газету, до которых был большой охотник.
Ванюшка пояснил.
— Я за тех, кто порядок в стране наведет, — строго сказал дед.
Спрашивать мать Ванюшка не стал. Она стояла в стороне от партий. Все политические вопросы надо было решать самому. В свою очередь, Царь, вернувшись домой, рассказал Максимову о своей стычке с ребятами.
— А ты их перетягивай на свою сторону, — посоветовал Типке Володя.
Максимов усмехнулся:
— Надо делами перетягивать, а не словами.
— За Керенского стоят, — угрюмо бурчал Царь. — Приезжал на днях Керенский на механический завод, на митинг, так все скобари за его машиной бежали и кричали «ура».
Царь мог бы еще многое рассказать про мальчишек, но он не привык жаловаться.
— Да-а, Керенский в фаворе, — согласился с Типкой Максимов. — Всюду портреты «министра-социалиста». Буржуазные газеты акафисты ему служат. На встречах цветами засыпают. Только надолго ли? Война продолжается. Разруха увеличивается.
Крестьяне уже не ждут, а требуют землю.
А Керенский все уговаривает.
Развернув газету «Правда», Максимов указал Царю на последнюю страницу, где печатались разные объявления:
— Советую тебе с ребятами сходить. Этот митинг наша партия проводит.
Взяв в руки газету, Царь прочитал:
ДЕТСКИЙ МИТИНГ
21 мая в 3 часа дня на дворе Морского училища (В. о., 12 линия, д. № 3).
Докладчики: Александра Коллонтай, Лилина и Слуцкая.
Максимов и Володя в этот вечер долго разговаривали, а Царь внимательно слушал.
Как ему советовал Максимов, Царь ходил с Ванюшкой Чайником и Серегой Копейкой на митинг во двор Морского училища. Он понял, что говорили докладчики. А они говорили о том, что только большевики дадут свободу народу и всем ребятам предоставят возможность учиться в школе, подростки получат работу.
Особенно ему понравилось, как выступала Вера Слуцкая. Совсем еще молодая, немного похожая на Фроську, черноволосая и черноглазая, она говорила так горячо, взволнованно, что все собравшиеся долго ей хлопали. А ребят на митинг собралось много.
«Расскажу Фроське... Жаль, что она не пошла», — думал Царь, возвращаясь с ребятами домой.
СТЫЧКА С «ЧИСТОПЛЮЯМИ»
Вскоре во двор Скобского дворца зашли четверо чужаков. Двое гимназистов и двое в форме скаутов: в коротких штанах и в шляпах.
Собрав ребят, гимназист постарше обратился к ним с речью, призывая в ближайшее воскресенье прийти на Большой проспект и принять участие в ребячьей демонстрации.
— Мы пойдем своей колонной! — заявил он. — Будем требовать равенства.
Какого равенства и для кого гимназисты будут требовать, они не объяснили.
Выделив из скобарей ответственного за свой дом приглянувшегося им Левку Купчика, чужаки сочли свою миссию законченной.
С завистью смотрели скобари, как скауты, лихо вскинув руки, попрощались и, охраняя главного оратора — гимназиста, пошагали в Моторный дом.
— Раз приглашают, чего отказываться, — агитировал ребят Цветок, любивший шумную, многолюдную улицу. Не обращал он внимания на Купчика, который считал себя главным, гордясь оказанным ему чужаками почетом.
По примеру взрослых ребячьи колонны демонстрантов уже не раз проходили по улицам Васильевского острова. Было это необычное и волнующее зрелище, когда сотни ребят дружно, рядами шагали по мостовой и пели революционные песни.
— Как, пойдешь? — спрашивали у Царя ребята, когда он явился с работы.
От решения Царя зависело многое. С огромной надеждой ждал ответа и Купчик. Царь был в хорошем настроении, сразу же ответил:
— П-пойду, — и как ни в чем не бывало взглянул на Фроську: одобряет она его решение или нет?
— Вот что, Антип, — сказал ему вечером Володя Коршунов, узнав о затее гимназистов, — нечего вам связываться с буржуйскими сынками. Вы, ребята, пролетарии и должны отмежеваться...
Как отмежеваться, Царь не понял. Но тут пришел Максимов и посоветовал Типке:
— Надо свою колонну вывести, из ребят заводской окраины. Вот ты этим и займись. Володя тебе поможет.
«Легко сказать — займись», — думал Типка.
В воскресный июньский день со двора Скобского дворца вышли скобари. На улице в колонну влились гужееды. У ворот стоял, покуривая трубочку, Володя Коршунов.
— Все собрались? — осведомился он у Типки, выходя вперед. Подняв руку, он остановил колонну. — Ребята! — закричал Володя, обращаясь к демонстрантам. — Вы кто... буржуйские сынки или нашего рабочего класса смена?
— Мы здешние, свои! — слышались возгласы скобарей.
Володя немного помедлил.
— Требуйте! — закричал он, потрясая кулаком. — Фабрики и заводы — рабочим! Землю — крестьянам! Школы и книги — ребятам! Да здравствует революция!
В ответ прозвучало дружное «ура». Кричали не только ребята, но и столпившиеся на панели взрослые.
Довольные, возбужденные ребята тронулись в путь.
Впереди были Царь и Спирька. Тут же находился и Купчик. За ним Серега Копейка нес знамя.
Немного подальше над головами ребят плыл кумачовый стяг. На этот раз его несли Ванюшка и Цветок.
Больше сотни звонких ребячьих голосов хором пели:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам враждебны златые кумиры,
Ненавистен нам царский чертог...
На Большом проспекте возле Андреевского собора толпилось множество ребят, среди которых выделялись «чистенькие», гимназисты и реалисты. Над их колонной развевался белый стяг с надписью: «Ученье — свет, а неученье — тьма!» Возле стяга и знамен в полной походной форме стоял отряд бойскаутов.
— Р-ребята! — предупредил Царь, оглядываясь на своих. — Не присоединяться к буржуям! О-отмежуемся от них.
Колонна тронулась.
Наступила решительная минута. Царь побледнел и двинулся по свободному пространству дороги.
— Сюда! Сюда! — кричали с белыми повязками на рукаве вожаки бойскаутов, указывая скобарям и гужеедам место, где следует остановиться и влиться в общую колонну. Кое-кто из скобарей уже заколебался, замедлил шаг.
— Н-не присоединяться к «чистоплюям»! — закричал Царь громовым голосом, отворачиваясь от подошедших к нему гимназистов. — Ребята, запевай!
Не успела грянуть песня, как вожаки «чистоплюев» окружили скобарей. Начался жаркий спор — идти раздельно или вместе. Настроение демонстрантов все более накалялось.
С той и другой стороны сыпались злые шутки и взаимные насмешки. Чувствуя свое численное превосходство, «чистоплюи» явно лезли в драку.
Какой-то гимназист, схватив Левку Купчика, силой потащил его в свои ряды. К Купчику немедленно бросился Цветок и отшвырнул противника.
— Что, заработал? — торжествующе осведомился он у гимназиста.
Но тут кто-то нахлобучил ему на глаза шляпу, а другой «чистоплюй» сшиб с ног.
— Без штанов, а в шляпе! — гоготали враги.
На помощь поверженному Цветку поспешил со скобарями Ванюшка. А в это время Царь, исчерпав свои доводы на право идти самостоятельно, вскочив на тумбу, закричал своим:
— Р-ребята-а!
В ту же секунду Царя сбили, а на тумбу взгромоздился верзила гимназист в гимнастерке с ясными пуговицами. Но он не успел раскрыть рта, как его стащили Никита и Спирька.
В начавшейся свалке на тумбу снова взобрался Царь и успел крикнуть:
— Вперед! Бегом!
Этого призыва было достаточно, чтобы колонна скобарей и гужеедов немедленно пришла в движение и рысью преодолела опасную зону. Их поспешно догоняли отставшие. Сразу же победно загремела песня:
Смело, товарищи, в ногу...
Опешившие «чистоплюи» нерешительно топтались на мосте, грозя кулаками.
«Чумазые» смело и уверенно уходили все дальше и дальше по людному проспекту. Победно колыхалось над ними знамя — было оно в руках Ванюшки! Плыл над головами ребят самодельный кумачовый стяг с понятным каждому призывом. Позади редели ряды «чистоплюев». Ребята с рабочих окраин пристраивались к скобарям, образуя новые ряды.
— Мы с вами! — кричали они.
Царь поглаживал полученные в стычке синяки — он чувствовал себя победителем. Колонна его росла. Рядом шли Спирька Орел, Цветок, тоже сияющие, торжествующие.
Зорко поглядывая по сторонам, Царь невольно вспоминал, как два года назад он тоже шел по этой широкой, прямой как стрела, нарядной улице, застроенной большими многоэтажными домами, но шел сгорбившись, опасливо посматривая на встречных и вздрагивая при виде полицейских. Тогда он был один-одинешенек на белом свете, уходил он как изгнанник.
Теперь Царь чувствовал себя хозяином. Эта многолюдная, нарядная от молодой листвы деревьев, сверкавшая зеркальными витринами магазинов улица принадлежала и ему.
На него и его товарищей с заводских окраин смотрели отовсюду — останавливались облепленные пассажирами трамваи, сдерживали своих лошадей извозчики, тормозили свой бег автомобили, замирали лихачи.
Звенела песня:
Мы наш, мы новый мир построим...
Перед зданием, в котором помещался райком РСДРП (б), колонна остановилась.
Царь на балконе увидел Максимова. Рядом с ним стояли другие большевики. Кто-то из них, перегнувшись через перила, громко закричал, приветствуя демонстрантов:
— Да здравствует юный народ с рабочих окраин! Да здравствует пролетарское единство и свобода!
— Ура-а-а-а! — ответила звонким многоголосым эхом вся улица.
На другой день, встретившись с Царем на дворе, Максимов похвалил скобарей.
— Молодцы! — сказал он. — Настоящие большевики!
А вечером, когда Царь с Володей готовились ложиться спать (последнее время Максимов редко ночевал дома), Володя, отложив газету в сторону, сказал:
— Силен ты, Антип Царев! В газету попал. Пишут о демонстрации ребят с пролетарской окраины. Теперь и Ленин о тебе тоже знает. — И предложил: — Завтра хочешь со мной на митинг пойти? Ленина послушаешь.
Царь утвердительно кивнул головой. Снова взглянуть на Ленина, о котором так много шло разговоров в городе, было интересно.
ВСТРЕЧА
Ванюшкин дед Николай Петрович неожиданно остался без дела. Дерюгин нашел покупателей, братьев Гулиных, и предложил Николаю Петровичу продать чайное заведение.
— Время тревожное, — объяснил он. — Теперь не до жиру, быть бы живу. Растрясешь что и имеешь-то!
Дед согласился. Оставить только за собой торговое дело не позволяли средства.
Николай Петрович почти полностью получил свой пай, который он вложил вначале, и остался без дела. Привыкнув всю жизнь трудиться, он затосковал. Приобретать новое чайное заведение было одному не под силу. Да и время наступило слишком бурное, неспокойное. Дед решил выждать.
— Неизвестно еще, как события-то повернутся, — говорил он дома. — Война затягивается. Кругом разруха, неразбериха.
Мечтал он поехать к себе на родину, в деревню. Взять там у мира надел земли, приобрести лошадь, корову и уже больше не помышлять ни о какой торговле. Такую мысль развивал дед, когда вся семья собиралась вместе.
— Что ж, жить можно и в деревне, — неуверенно соглашалась мать Ванюшки Анна Николаевна. — Голоднее не будет.
После того как расстались с чайной «Огонек», она устроилась в хлебопекарню. Работа оказалась нетяжелая. После смены полагалось два дня отдыха. В хлебопекарне кормили, с собой после работы давали по буханке хлеба. Этим хлебом теперь кормилась вся семья.
Ванюшке очень не хотелось уезжать в деревню. К таким разговорам он относился неодобрительно.
«Чего я там, в вашей деревне-то, не видел? — думал он. — Мне и здесь неплохо».
По «Огоньку» Ванюшка скучал, и, когда однажды дед предложил: «Не сходить ли нам, Якунькин-Ванькин, чайку попить», Ванюшка тотчас загорелся:
— Пошли-и...
Явились они в «Огонек» через общий ход с улицы. По пути дед раскланялся с новыми хозяевами. Сели у окна за свободный столик. С любопытством осмотрелись. Все такое привычное, знакомое и в то же время... чужое.
— Пару чаю с лимончиком! — заказал Николай Петрович улыбавшейся во весь белозубый рот Любке. — Порцию. — Он строго взглянул на Любку. — Чего умным не требуется, а дуракам не хватает, с гарнирчиком. Понятно? Да парочку утопленников принеси, с хренком. — Дед мельком взглянул на Ванюшку. — А ему полпорции «бузотера» и «пустослова», тоже с горошком и с хренком, чтоб злее было.
Ванюшка в недоумении глядел на деда. Про подобные кушанья он еще ни разу не слышал.
Смышленая Любка, заморгав глазами, все же поняла.
— Сей минут, — улыбчиво сказала она, все еще не отходя от стола.
Поблескивая стеклами очков и поглаживая свою черную окладистую бороду, дед тоже улыбался Любке:
— Вот, Любаша, поворот-то у нас какой. То мы людей кормили. Теперь кормят нас.
Любка принесла им порцию мозгов с гарниром, пару соленых огурцов с хреном и полпорции заливного языка, тоже с хреном, расставила на столе чайную посуду. Оглянувшись по сторонам, шепотом сообщила:
— Не по нраву мне теперь здесь, Николай Петрович! Будет у вас чайное заведение, уйду к вам.
Дед только печально улыбнулся.
Ванюшка беспокойно вертелся на стуле. Хотелось ему побывать и на кухне и в бильярдной, где вместо Терентия уже служил другой маркер, пожилой, остриженный под скобку.
— Свежая метла по-новому метет, — бормотал дед, принимаясь за свою закуску. — Жизнь прожить, Якунькин-Ванькин, не поле перейти.
«Хотя бы музыку завели», — недовольно думал Ванюшка, грустно посматривая на своего любимца Михеля. Стоял деревянный человечек в прежней позе, подняв руку, потеряв, очевидно, навсегда способность двигаться.
Народ прибывал, занимая свободные места. В чайной, как и обычно, становилось все люднее и шумнее. К Николаю Петровичу приблизились двое новых посетителей.