После этого он дунул на светильник, и в тесной комнатке воцарилась полная темнота. Измученный и возбужденный Хлодвиг прилег на свое место. Он никак не мог успокоиться. Раз за разом, перед его внутренним взором возникало прекрасное бледное лицо Адальджизы, лежащей в лунном свете. Юноша был уверен, что не заснет в эту ночь, и неожиданно подумал, что не сможет теперь заснуть никогда, что обречен на вечное бодрствование, дабы искупить хоть как-то мучения рыжеволосой девушки.

Занятый своими мыслями, Хлодвиг даже не заметил, как крепко заснул. Просто точно погас на время светильник его рассудка, и он погрузился в бесконечную темноту.

Проснулся Хлодвиг еще до рассвета. Он привстал, опершись локтем о свое ложе, потому что кто-то словно толкнул его в плечо. Юноша даже осмотрелся по сторонам, но, конечно же, в крохотной каморке никого, кроме сладко сопящего Хундинга, рядом не оказалось. Сквозь маленькое, размером с оловянную тарелку, оконце едва проникал снаружи серый свет.

Неожиданно со стороны двери раздался легкий шорох. Хлодвиг затаил дыхание и замер, напряженно вслушиваясь в тишину. Сомнений не было — шорох снова повторился, и дверь слегка качнулась, как будто кто-то пытался отворить ее снаружи.

Взгляд юноши был прикован к толстой ножке стула, которой он предусмотрительно подпер ночью дверь. Именно она крепко держала сейчас створку, не давая ей распахнуться. Хундинг по-прежнему ничего не ощущал, и даже в предрассветной мгле было заметно, как порозовели от крепкого сна его щеки.

Прошло не так много времени, всего несколько глубоких вздохов, и едва различимая суета за дверью прекратилась. Хлодвиг осторожно спустил босые ноги на холодный каменный пол и привстал со своего ложа. Каморка была очень небольшая по размерам, поэтому стоило ему сделать пару шагов, как ухо его оказалось около двери. В коридоре, с другой стороны, стояла полная тишина — как юноша ни прислушивался, ничего нельзя было различить.

Мысли его, до этого момента разрозненные, словно собрались в тугой пучок. Хлодвиг ясно понял, что Ночной Губитель, опьяненный кровью Адальджизы, забрался в мирные покои Привратни в поисках новой жертвы.

Можно было бы переждать опасность, укрывшись за толстой дверью, подпертой изнутри стулом, но юноша сразу же подумал о наставнике. Его уже не волновала собственная судьба, в это предрассветное время сознанием завладел страх за судьбу Астриса. Наверняка наставник поздно вернулся в свои покои после погребения своего друга и, скорее всего, не запер за собой дверь. В воображении Хлодвига с быстротой молнии пронеслась картина: утомленный ночными переживаниями Астрис неподвижно лежит на своем ложе, а в его комнату украдкой проникает Губитель с острым ножом в руке…

От подобных жутких видений кровь мгновенно прилила к лицу юноши. Не раздумывая, он схватил свою одежду и быстро облачился в нее. Нужно было предупредить наставника!

В длинном каменном коридоре царила полная тьма, только впереди: в узком проеме брезжил неясный серый свет. Здесь было гораздо холоднее, чем в тесной каморке, поэтому от свежего воздуха, а может быть, и от волнения по спине Хлодвига пробежала дрожь. Юноше казалось, что он не чувствует под собой ног, но, тем не менее, он заставил себя двинуться вперед, к покоям Астриса. Неясное беспокойство постоянно подгоняло юношу, толкало вперед.

Хлодвиг старался идти тихо и все равно с досадой отмечал, что в гулкой пустоте отчетливо раздается звук его шагов. Он пытался ступать только на носки, крадучись, не сводя глаз с проема дверей.

Повернув направо, он стал искать дверь в комнату учителя. Но, так как днем они с братом только мельком видели, куда он направился, а двери в этой части строения походили одна на другую, найти нужную дверь ему не удалось. Хлодвигу казалось, что все-таки он припоминает, в каком месте коридора была та дверь, поэтому он решил открыть одну из комнат, которая, по его мнению, могла оказаться именно той, какую он искал. Ни малейшей опасности, по мнению юноши, в этом не было,— если Астрис окажется в комнате, то можно будет его предупредить о возможной опасности, а если комната не та, он просто извинится и уйдет. А если хозяин ее спит, что представлялось самым вероятным, то он и не заметит прихода Хлодвига…

Ухо юноши вплотную прижалось к двери: внутри стояла полная тишина. Тогда он постучал так тихо, что спящего стук бы не разбудил, а бодрствующий непременно откликнулся бы. Но снова за дверью ничего не было слышно. Хлодвиг обхватил пальцами круглую холодную ручку и осторожно толкнул вперед дверь. И тут из груди его невольно вырвался глухой вскрик.

В этот самый миг сильная ладонь плотно обхватила его рот, не давая произнести ни одного слова. Кто-то бесшумно подкрался к юноше сзади и из-за спины обхватил его за туловище, прижимая руки к телу и зажимая губы.

Не прошло и мгновения, как Хлодвиг попрощался со своей жизнью. Он был совершенно уверен, что сильные руки эти принадлежат Ночному Губителю и сейчас они безжалостно вырвут сердце из его груди. Юноша успел судорожно сглотнуть, ясно представив, что если сейчас: блеснет лезвие жуткого ножа, он никогда больше в этой жизни не увидит Хундинга, никогда не выйдет на солнце и не поваляется на траве…

— Нужно внимательно следить, что происходит за твоей спиной,— наставительно прозвучал над его ухом знакомый до слез тихий голос. — И думать, в чью комнату ты собираешься вломиться на рассвете…

От облегчения у Хлодвига даже невольно подогнулись колени. Он так перепугался до этого, что готов был залиться слезами от счастья.

— Повернись,— велел сзади Астрис.— Я должен понять, кто из братьев пытался проникнуть в покои невинных жриц, помышляющих только о благолепном служении имени Митры Всемогущего.

— Учитель видит перед собой Хлодвига,— торопливо прошептал юноша.— Мне показалось, что Ночной Губитель пытался открыть дверь нашей комнаты, и я поторопился предупредить тебя об опасности, наставник! Поэтому я и хотел войти в эту дверь… Я не думал, что здесь могут спать девушки.

— Ты повернул в женские пределы. Моя опочивальня находится в противоположной стороне. Это я пытался открыть вашу дверь, чтобы посмотреть, насколько спокоен ваш сон.

— Так ты видел, как я выходил из дверей?

— Да, мой юный друг.

— И все это время ты шел за мной?

— Да, мой юный друг.

— Но я ничего не замечал! — изумленно признался Хлодвиг.— Мне казалось, что я совершенно один в длинном коридоре…

— Хорошо, теперь ты спокоен? Можешь возвращаться к себе и охранять мирный сон Хундинга. У меня еще есть дела.

Астрис повернулся и пошел по направлению к выходу. В неясном свете его фигура была не совсем ясно видна, но Хлодвиг мог бы поклясться, что учитель уже полностью одет, то есть, облачен в свою неизменную тунику, а значит, собрался выйти из Привратни.

— Осмелюсь спросить, наставник, куда ты направляешься? — жалобно проговорил ему вслед юноша.— Не позволишь ли ты пойти вместе с тобой?

Аквилонец на мгновение остановился и повернул голову.

— Будь я на твоем месте, я бы пошел и так, не спрашивая разрешения, — усмехнулся он.— Пойдем, но, надеюсь, ты уже успел вспомнить утренние благодарения богам? Произнес слова утренней лауды? Хотя солнце еще не поднялось, Митра уже проснулся! Зайдем ко мне и захватим светильник…



* * *



Склепы и надгробья выплывали из клубов серого тумана, как чудища, и сердце Хлодвига сжималось от ужаса, несмотря на то, что впереди уверенно шел опытный наставник. Юноша сознавал, что они идут к тому месту, на котором ночью произошло ужасное преступление, и от этого трепетал от страха, вдыхая свежий утренний воздух.

— Пока тут никто не появился, мы сами рассмотрим следы,— едва слышно сказал Астрис, остановившись у склепа.— Зажги пока лампу, я позову тебя, когда будет нужно… Следует поторопиться, а то скоро все проснутся.

Хлодвиг увидел, что аквилонец зачем-то обматывает кусками материи ступни своих сапог. Но когда через мгновение наставник вышел на мелкий гравий дорожки, стало понятно, что он не оставляет почти никаких следов.

— Внимательно слушай и смотри по сторонам,— приказал он Хлодвигу.— Если кто-нибудь появится, немедленно дай мне знать!

Укрывшись во влажных от тумана кустах, Хлодвиг напряженно вглядывался и вслушивался в утреннюю тишину, пока наставник Астрис с лампой в руках изучал место, на котором ночью лежала бедная Адальджиза, отходил в сторону, приседал и смотрел куда-то вдаль, углублялся в кусты и пропадал, причем так долго, что юноша уже начинал беспокоиться.

Когда аквилонец в очередной раз приблизился к отпечатку тела рыжеволосой девушки, Хлодвиг неожиданно услышал слабый шум. Острые юношеские глаза разглядели мелькнувший между склепами силуэт, и тут же Астрис услышал предупреждение. Аквилонец неслышно и очень ловко исчез с дорожки и укрылся рядом с Хлодвигом в густых кустах.

Через несколько мгновений из-за поворота показался чернокожий мужчина огромного роста, судя по всему, уроженец Куша. Туман уже начал рассеиваться, поэтому юноша и его наставник смогли хорошо рассмотреть этого наголо обритого пришельца, ведь дорожка была всего в нескольких шагах от них.

Он шел неторопливо и тяжело, как каменный истукан, с хрустом припечатывая гравий почти негнущимися ногами. Хлодвиг дрожал от утренней прохлады и от волнения, его обостренный слух уловил, что к равномерно повторяющемуся звуку шагов примешивается легкий постоянный скрежет. Когда темнокожий поравнялся с кустами, где укрылся Астрис со своим учеником, юноша заметил, что он за своей спиной обеими руками тащит какое-то приспособление. Обрезок толстого бревна в ширину дорожки катился вслед за ним, крепясь парой округлых дуг к длинной прочной ручке,— Хлодвиг сразу вспомнил валик для окраски стен: как-то ему довелось видеть работу маляра, ловко орудовавшего подобным приспособлением. Бревно ехало по дорожке и ровно разглаживало гравий, еще недавно бугрившийся следами, как утренняя скомканная простыня.

Темнокожий прошел так близко, что слышно было его тяжелое хриплое дыхание. Он добрался только до того места, где ночью лежала бедная Адальджиза, а потом повернул обратно, продолжая тащить за собой бревно по уже гладкому гравию.

Хлодвиг вопросительно посмотрел на наставника, но тот приложил указательный палец к губам в знак молчания и внимательно вслушался в утреннюю тишину. Астрис убедился, что грузные шаги и скрежет гравия окончательно смолкли, и только тогда позволил себе громко вздохнуть полной грудью.

Никогда еще юноша не видел учителя таким озабоченным.

— Осмелюсь спросить, наставник, что происходит? — не выдержал он.— Что здесь было и почему мы должны прятаться от всех?

Но аквилонец даже не повернулся в сторону ученика. Казалось, он даже не слышал обращенных к нему вопросов — все внимание наставника было обращено на склеп, высившийся неподалеку. Астрис сначала перевел взгляд с усыпальницы на дорожку, потом обратно, пошевелил беззвучно губами, снова посмотрел на дорожку и наконец осторожно двинулся к склепу, отгибая руками ветки кустов. Шаг в шаг за ним последовал и Хлодвиг. Он тоже пытался смотреть в те же точки, куда падал взгляд обожаемого учителя, так же прищуривался и морщил лоб, но абсолютно ничего не мог разглядеть. Склеп как склеп, вокруг стоял не один десяток подобных… Но Астрис осмотрел его вход, потом землю вокруг и направился к внешней ограде, не отрывая взора от земли, словно перед ним находились страницы увлекательного манускрипта.

У ограды аквилонец наконец прервал молчание. Он удовлетворенно хмыкнул и шепнул Хлодвигу, следовавшему за ним по пятам:

— Да, я был прав! Смотри!

Юноша наклонился и увидел на рыхлой земле около ограды след. Отпечаток ноги можно было назвать огромным, не менее локтя в длину. Хлодвиг даже подставил свою ногу для сравнения. Выходило, что в гигантский след в длину поместилось бы два отпечатка подошвы дорожных немедийских башмаков, да еще осталось место и для куриного яйца.

Наставник в это время рассматривал другой след, такого же размера.

— Взгляни-ка сюда! — шепнул он ученику.

Хлодвиг с готовностью повернулся и уперся взглядом в гигантский отпечаток. Он мечтал увидеть что-нибудь значащее и поэтому не смог сдержать радостного возгласа:

— Наставник! Смотрите, здесь особый знак! Это эмблема… Десять гвоздей идут вдоль подошвы, и три — поперек…

Но тут же в его сознании вспыхнула прежняя картина, помимо своей воли юноша увидел ночную тьму, озаряемую факелами, мелькающие тени, возгласы ужаса и громовой голос:

«Здесь следы Ночного Губителя!»

Хлодвиг снова почувствовал странную слабость, охватившую его ночью у дорожки, и со страхом прошептал, обращаясь к наставнику Астрису:

— Это же следы страшного убийцы… О, Митра… Он погубил Адальджизу!

Ему казалось, что аквилонец оценит его наблюдательность. К невольному ужасу примешивалось чувство гордости, ведь Хлодвиг не сомневался, что наставник должен был обязательно отметить способности своего ученика. Но все вышло совсем не так. Астрис печально улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Боюсь, что все далеко не так просто…

— Осмелюсь напомнить тебе, наставник, что ночью у тела бедной послушницы все видели точно такие же следы. Десять шляпок гвоздей вдоль подошвы и три поперек — разве не такая эмблема была на отпечатках ног Ночного Губителя на дорожке? Утром вы изучали эти следы! — выпалил Хлодвиг.

Аквилонец внимательно осмотрелся вокруг, бросил взгляд поверх ограды и не спеша двинулся вдоль нее, не поднимая глаз от земли. Юноше пришлось снова послушно следовать за наставником, пока тот не воскликнул:

— Вот, смотри! Я так и думал!

Шагах в десяти от первых следов рядом с оградой чернели еще два, такого же размера. Хлодвиг мог поклясться, что в центре каждого из них находилась эмблема Ночного Губителя…

— Взгляни на эти отпечатки,— кивнул Астрис.— Чем они отличаются от первых?

Догадка осенила юношу, и он услышал свой возбужденный голос:

— Направлением! Здесь носки глядят внутрь монастырской ограды, а там идут к улице!

Судя по лицу аквилонца, Хлодвиг попал в точку. Астрис: одобрительно кивнул:

— Правильно, потому что здесь он проник на кладбище, а там — место, где он покинул его.

— Значит, Губитель выскочил на улицу?

— Нет, тот, кому принадлежат огромные следы, вряд ли может называться Ночным Губителем, — твердо сказал наставник, не переставая внимательно осматриваться вокруг. — Настоящий Губитель скрылся в другом направлении.

С каждым вздохом Светлое Око Митры все выше поднималось над землей, заставляя пробуждаться от сна спящую Херриду. На узкой улице, прилегающей к ограде кладбища, уже слышались голоса, скрип деревянных повозок и цокот копытец низкорослых зингарских осликов, трусящих по древней мостовой.

— Полагаю, мы с тобой должны вернуться в свои покои,— решил Астрис. — Жрецы уже пробуждаются ото сна, и нам неплохо бы находиться в Привратне. Не следует лишний раз привлекать к себе внимание… Да и добрейший Хундинг вот-вот может проснуться. Тогда он будет бегать по галереям, искать нас и всех спрашивать…

Они ускорили шаг и стали пробираться между склепами. Хлодвига все время жгли изнутри мучительные вопросы: что же увидел учитель в свете лампы, что означает разное направление гигантских следов, почему эти следы не могут принадлежать Ночному Губителю?

Но юноша не мог решиться задать эти вопросы на ходу, а аквилонец, казалось, настолько погрузился в свои размышления, что не замечал нервозности ученика.

Они обогнули продолговатые клумбы, и вышли к Северным вратам храма, тем самым, через которые этой ночью вышла в свой последний путь бедняжка Адальджиза, затем миновали крытый ход и вышли прямо на Часы Цветов перед центральным порталом Нижней террасы.

Час Каттлеи, этой прекрасной и капризной орхидеи, уже закончился, и вступил в свои права Час Козлобородника, на всем сегменте круглой клумбы раскрылись корзинки с желтыми цветками, с которых свисали узкие мохнатые листья, напоминающие бородки молодых козлов.

Хлодвиг взглянул на часы и снова мысленно восхитился их устройству, совершенному, как сама божественная природа. Но не успел он выразить свое восхищение, как его учитель заметил:

— Смотри, Хлодвиг, одна каттлея не хочет подчиняться общему порядку, Что-то случилось с цветком, раз он не хочет жить в том же ритме, что и его собратья.

Действительно, крупная орхидея по-прежнему гордо красовалась в центре своего поля. Все остальные каттлеи уже закрылись, успев подставить тончайшие соцветия самым первым солнечным лучам, и теперь ждали наступления следующего рассвета. Сочная зелень толстых, причудливо изогнутых стеблей блестела от бесчисленного множества капелек росы, и на этом фоне особенно отчетливо выделялась та единственная орхидея, что не пожелала подчиниться зову природы.

— Когда-то в Пайканге, в удивительном граде Пагод, меня величали Знающим Язык Цветов, — заметил Астрис. — Кхитайцы были чрезвычайно изумлены, что человек может с жасминами и ирисами беседовать так же свободно, как и со своими друзьями во время пирушки в фарфоровом павильоне.

Аквилонец приблизился к часам, склонился над полем орхидей и начал осторожно вращать правой рукой вокруг, не желавшего закрываться, цветка. Хлодвиг с изумлением осознал, что почти видит магическое кольцо, повисшее в воздухе около нежно-молочных лепестков, испещренных затейливым узором тончайших бордовых прожилок. Точно фосфоресцирующий пояс засветился вокруг бутона, и юноша услышал, как наставник тихим, баюкающим голосом шепчет:

— Засыпай, засыпай… Вечно лишь солнце, безбрежное море и небо… Засыпай, засыпай, час твой пока завершился… Засыпай, засыпай…

Плохо спавший ночью Хлодвиг и сам почувствовал, как веки его начинают слипаться, он уже ощущал слабость в коленях. Голос Астриса начал доноситься до него словно издали, и сквозь застлавшую взгляд пелену юноше казалось, что мерно звучащие слова обращены именно к нему. Наконец глаза его сомкнулись, сладкая улыбка заиграла на губах, и Хлодвиг рухнул в мягкую траву, влажную от утреннего тумана…

Очнулся он от резкого запаха, снова пронзившего голову насквозь, впившись тончайшим острием в затылок с внутренней стороны. Потом он услышал над собой голос Астриса:

— Второй раз за последнее время тебе приходится наслаждаться кхитайской солью. Мне кажется, ты просто пристрастился к этому аромату…

Хлодвиг пытался возразить, что никогда в жизни он не привыкнет к невероятному запаху, заставляющему мгновенно пробуждаться от забытья, но учитель уже поднялся на ноги, пряча в потайной кармашек небольшую бутылочку с витым горлышком.

Они двинулись по направлению к покоям, но перед этим юноша на мгновение остановился перед полем орхидей. Он даже не смог определить, какая именно каттлея еще совсем недавно стояла с раскрытым бутоном, потому, что все цветы спали, склонив головки набок.

На пороге галереи их встретил встревоженный Хундинг. Он простер руки:

— Где вы были? Я так перепугался!

Но его жалобный возглас словно разбился о мягкую улыбку Астриса. Аквилонец нарочито спокойным и ровным тоном заметил:

— Кажется, Владыка посылает нам всем доброе утро…

— Доброе утро! — смущенно спохватился юноша.— Да пошлет для тебя, наставник, Владыка Света дней здравых, а не скорбных.

Аквилонец не замедлил шага и продолжал идти по сводчатой галерее, поэтому Хундингу пришлось развернуться и устремиться вслед за учителем и братом, подбирая обеими руками полы длинной митрианской хламиды, которую он накинул, чтобы спастись от утренней свежести.

На ходу он попытался вопросительно заглянуть в лицо брату, но Хлодвиг принял нарочито неприступный вид и не отвечал на его немые вопросы, на многие из которых он и сам бы жаждал получить ответы.

Но им не сразу пришлось проследовать к крытому входу и совершить очищение, перед тем как вступить в галерею, ведущую к храму. Завернув за угол, путешественники почти налетели на Оровеза из Междуречья. Первым остановился Астрис, а следом за ним замерли на месте и близнецы, расположившись, как обычно, по обе стороны от наставника.

Хлодвигу стало не по себе, когда он встретился глазами с Оровезом. А тот, казалось, впился взглядом в юношу. Впервые Хлодвиг видел нового теннетора так близко, и чувство неосознанной тревоги охватило его в это мгновение точно так же, как и прошлой ночью, когда Адальджиза, подчиняясь приказу, вынуждена была выйти из храма с зажженной чашей в руках.

Глубоко посаженные глаза теннетора внимательно изучали фигуры всех троих путешественников, они словно сверлили их насквозь.

Хлодвиг ощутил, что ему хочется спрятаться за спину учителя. Астрис, однако, нисколько не растерялся и с подчеркнутой обходительностью воскликнул:

— Владыка посылает доброе утро Храму Небесного Льва и его достопочтимому теннетору! Мои немедийские ученики желают здравия тебе, уважаемый месьор Оровез…

Близнецы дружно подхватили, повинуясь требовательному взгляду, который украдкой бросил им аквилонец:

— Да хранит Митра, Податель Жизни, Храм Небесного Льва и его теннетора!

Тонкие бескровные губы Оровеза слегка раздвинулись в стороны, что должно было, по всей видимости, означать дружелюбную улыбку. Он как-то странно выдвинул нижнюю челюсть вперед и глубоким, очень низким голосом произнес:

— Хранит Митра, Податель Света, и знаменитого путешественника с его неофитами…

Братья уловили движение головы Астриса и одновременно с ним склонили головы в вежливом поклоне, почтительно скрестив на груди руки. Краем глаза Хлодвиг все время следил за длинным, вытянутым лицом теннетора, почему-то тоже не спускавшего с него взгляда.

— Еще не настал рассвет, а ты уже приступил к исследованиям, уважаемый наставник,— вкрадчиво начал Оровез.— Что же обнаружил твой пытливый взор среди клубов утреннего тумана? Что заставило тебя подняться до того, как на землю пали первые лучи Благодати Митры?

От звука этого низкого, почти хрипящего голоса у Хлодвига по спине побежали мурашки. Он знал, что ни в коем случае нельзя рассказывать о том, что они изучали место, где ночью рассталась с жизнью Адальджиза.

И действительно, Астрис с вежливой улыбкой быстро отозвался:

— Мы ходили к Часам Цветов. Еще в пути я много рассказывал ученикам об этом чуде, и они с нетерпением ждали того момента, когда один час будет сменяться другим. Нам посчастливилось узреть, как гордые каттлеи закрываются и уступают свое место жизнерадостному козлобороднику…

— Вы действительно были у цветов? — быстро спросил Оровез. — Скажите, не заметили ли вы чего-нибудь необычного?

— Мы действительно были у Часов Цветов,— внушительно ответил аквилонец.— Конечно, мы заметили необычное: одна каттлея почему-то не желала засыпать и продолжала бодрствовать, хотя ее час уже прошел.

— Это началось после убийства нашего друга Томезиуса, да пребудет его дух вместе с: нами. После его смерти орхидея не желала закрываться, и мы ничего не могли сделать…

— Теперь она закрылась. Я велел ей заснуть,— произнес Астрис.

Узкое лицо теннетора вытянулось еще больше, и он уставился на аквилонца, словно задаваясь немым вопросом — говорит ли тот истину. Но так продолжалось недолго, потому что в следующий момент всеобщее внимание было отвлечено шумом, донесшимся со стороны главной аллеи, ведущей от врат храма к привратной постройке.

Хлодвиг вместе со всеми повернул голову и увидел шествующий по направлению к ним небольшой отряд зингарских гвардейцев. Впереди шел высокий худой мужчина с узкой бородкой — судя по всему, он был начальником этого патруля. За его плечами виднелись два могучих алебардиста, несущих у груди свои грозные орудия. От них; не отставал коротышка, который тащил на плечах арбалет, а замыкали шествие два молодых парня: один — с волосами, черными как смоль, а другой — огненно-рыжий. Хлодвиг невольно отметил, что рыжие волосы этого гвардейца точь-в-точь напоминают тот оттенок, который окрашивал пряди Адальджизы.

— Капитан Селинас приветствует теннетора Храма Небесного Льва,— с достоинством изрек начальник, отряда, когда гвардейцы приблизились к ступеням.— Нам сообщили, что ночью опять было совершено ужасное убийство…

— Теннетор Храма Небесного Льва приветствует капитана Селинаса, да хранит Митра, Пастырь Света, его жизнь во время ночных обходов,— отозвался Оровез.— С глубокой скорбью мне приходится сообщить, что страшный убийца снова, расправился со своей жертвой! На этот раз ею стала беззащитная девушка, одна из молодых жриц храма. Черная тень Ночного Губителя мелькнула совсем близко от нас. Каждый, пришедший проститься с убитым Томезиусом, да пребудет его дух вместе с нами, мог бы распрощаться прошлой ночью со своим: сердцем. Но кровавый взор Губителя упал именно на Адальджизу!

Оровез неуловимым движением руки достал из необъятных складок своего пурпурного саккоса тонкий свиток и развернул его. Хлодвиг увидел, что на листе изображен огромный отпечаток, в центре которого гвоздями выбито нечто вроде ножа с рукояткой.

— На этот раз убийца оставил свои следы,— грозно сказал теннетор. — По этим отпечаткам вы должны изловить Ночного Губителя!



* * *



Ночью Конан плохо спал и проснулся в отвратительном настроении. Перед сном ему удалось подкрепиться только вареными подводными трюфелями, приправленными соусом из пиниевых яблок. Ничего попроще у хозяина постоялого двора «Западный ветер» не нашлось, Конану не досталось даже куска хлеба или лепешки из маиса, и ему пришлось давиться морскими грибами. Хозяин предлагал еще крайне аппетитных, по его словам, улиток, их можно было бы доставать живыми из раковин и глотать, поливая соком цитрона, соблазнял он Конана, но киммериец зарычал:

— Я ведь не бессмертен! Ты что думаешь, я смогу выжить после такой дряни? Старая ты дырявая сковородка, раздобудь мне кусок нормального мяса!

— Сейчас ночь! — взмолился розовощекий упитанный хозяин. — Мясо и рыба кончились еще до захода солнца, а хлеб съели сразу после этого… Ни за какие блага я не выйду ночью на улицу, да если бы и вышел — без толку: все боятся Ночного Губителя, поэтому крепко запирают замки. Почему бы почтенному месьору не попробовать улиток? Их много, целая корзина, и они совсем свежие, потому, что переложены водорослями. Так они могут храниться несколько дней, оставаясь прохладными.

— Нет! — отрезал варвар и, скроив брезгливую гримасу, пододвинул к себе глиняную миску с подводными скользкими грибами.

Есть хотелось невероятно, в это мгновение он проглотил бы, пожалуй, и самого хозяина, если бы тот был хорошо приготовлен, а сам Конан родился не в Киммерии, а в Дарфаре. Не так давно ему довелось столкнуться с подобными гурманами на одном постоялом дворе в Замбуле. Интересно, хорош ли оказался на вкус Арам Бакш, хозяин этого заведения, собиравшийся отправить киммерийца на ужин черномордым людоедам? Оценили ли они по достоинству мясо своего знакомого? Долго ли пришлось его варить?

Но этим вечером варвару пришлось оставить хозяина «Западного ветра» в сыром, неприготовленном виде и набить живот грибами, а наутро он проснулся в гнусном состоянии. За время странствий по пределам Хайбории его организм привык, конечно, к разной пище. Таков удел странников и солдат удачи — сегодня есть одно, а завтра другое. Даже вода для питья везде разная, не говоря уже о хлебе. Конечно, герой должен совершать ратные подвиги, повергать недругов, защищать королевства, но и за столом ему есть, где развернуться.

Прибрежные города Зингары всегда жили морем, воды которого давали рыбу и креветок, грибы и капусту, мясо черепах и съедобные водоросли. Только для того, чтобы получать от всего этого удовольствие и оставаться наутро живым, нужно обязательно родиться зингарцем…

Утром Конан даже не потребовал от хозяина «Западного ветра» завтрака, настолько его мутило от подводных грибов. Всякое киммериец пробовал в своей жизни, но такой отравы еще не доводилось.

— Кром, для чего я начал войну против себя! — брезгливо заметил он, с мучительной гримасой потирая мускулистый живот.

Варвар вышел с постоялого двора и направился в сторону порта. Утро еще только начиналось, но наверняка в тавернах уже появился всякий интересный народ, с которым можно было бы потолковать. Всю ночь он ворочался на жестком топчане постоялого двора, и перед глазами стояло море. Море в Херриде чувствовалось везде, оно пропитывало воздух, как солнечные лучи, оно настигало в самых укромных уголках порывом соленого ветра и постоянно дразнило ноздри запахом гниющих водорослей. Вот это уж аромат так аромат…

Вонял этот город не меньше других, за свою жизнь Конану довелось побывать в самых грязных кварталах Шадизара и Султанапура, Аренджуна и Хоарезма. Каждый раз такое место называлось по-разному, но будь то Глотка, Пустынька или Лабиринт, смрад там стоял плотный и почти везде одинаковый. Нечистоты и помои выкидывались из окон, да и жители таких кварталов никогда не считали зазорным остановиться прямо посреди улицы и опорожниться на кучу рыбьей требухи, только что выброшенную со второго этажа.

Но в Херриде даже такие кварталы были пропитаны благородными запахами моря. Варвар обходил таверны, в которых обычно собирались любители морского воздуха, предпочитавшие носить на головах платки, туго затянутые узлом на затылке, и мысленно подбирал себе команду. Он понимал, что получить от властей каперский патент гораздо легче, имея под рукой собственный экипаж. Не доверит же, в самом деле, морской советник судно одному человеку, пусть даже и рожденному в Киммерии. Нужно обязательно сколотить свою команду или хотя бы намекнуть, что она уже существует.

Поговорив за утро с добрым десятком молодцов, готовых хоть к вечеру выйти в море, Конан составил себе примерный план действий. Опыт подсказывал ему, что получение каперского свидетельства и самого боевого корабля дело не одного дня — слишком много было бы в другом случае охотников за доступным королевским имуществом. Поэтому киммериец решил, не мешкая, нанести визит морскому советнику и напрямик высказать ему свои желания.

От гавани он свернул на узкую улочку и направился к Верхнему городу, где находился особняк высокого чиновника. По пути он миновал несколько площадей, запруженных народом: по традиции в Херриде рядом с храмом обычно располагались торговые ряды, где можно было выгодно купить или продать нужную вещь, и горожане, возвращаясь с утренней службы, по обыкновению заворачивали на рынки.

У одной лавки было особенно многолюдно. Конан обратил внимание, что по направлению к ней спешат компании хорошо одетых, явно богатых молодых горожан. Они о чем-то возбужденно переговаривались на ходу и старались обогнать друг друга.

Приблизившись, варвар увидел двух огромных кукол, деревянных истуканов, стоящих на площади перед лавкой. Одна из кукол, судя по всему, должна была изображать женщину, поэтому хозяин обрядил ее в пышное платье, кипящее пеной многочисленных оборок и каких-то замысловатых кружев, украшенное ворохом разноцветных лент и немыслимых побрякушек. А вторая кукла явно представляла из себя знатного кавалера — тончайшая сорочка с кружевными манжетами белела под красным камзолом, густо расшитым золотом, замысловато скроенные штаны поддерживались тонкими кожаными ремнями, на которых висело несколько пар перчаток из прекрасной кожи. Хозяин лавки хрипло выкрикивал:

— Лишь у Лукейо досточтимые херридцы смогут купить самые модные товары из Аквилонии!.. Прошу вас, благородные кавалеры, самые модные башмаки с носком «утиный клюв»! Такие башмаки носят только самые модные господа в Тарантии и Танасуле!.. Прошу вас, очаровательные дамы…

Было видно, что он постоянно выкрикивает одни и те же слова и, расхваливая свой товар, рискует окончательно потерять голос. Подручный купца едва успевал принимать деньги, бросая их в кожаный мешочек, и вытаскивать из лавки все новые и новые вещи.

Киммериец невольно взглянул на свои сапоги. В них он, конечно, не выглядел щеголем, но он никогда и не задумывался об этом для бойца не важно, насколько моден фасон меча, главное, чтобы он вовремя снес голову недруга. Варвар миновал площадь и попал на очередную узкую улочку, запруженную пестрым городским людом. Хозяйки возвращались с рынка с корзинами продуктов. Уличные торговцы громко предлагали улитки и орехи, мелкие украшения из кораллов и сласти из вываренного виноградного сока, причем каждый расхваливал свой товар на особый манер, выпевая, как мелодию, особый мотив.

— Ули-итки!.. Ули-итки!.. Ули-итки! — вопил над ухом Конана молодой парнишка с плетеной корзиной. — Купите ули-итки! Лучшие ули-итки!

После вчерашних подводных грибов киммериец поклялся, что не прикоснется ни к чему, кроме хорошего куска жареной телятины с краюхой хлеба. Он до сих пор ощущал какую-то непонятную слабость в животе, и от этого раздражение варвара только усиливалось.

— Клянусь Ресницами Пастыря Света, почтенный месьор капитан, ты приобрел самые лучшие сапоги на всем побережье от Кордавы до Асгалуна! — услышал он рядом с собой знакомый гнусавый голос,— Сначала я увидел твои сапоги и оценил их, а только потом понял, что сшил их сам специально для почтенного капитана!

Черные редкие волосенки тощего сапожника взмокли от жары и торчали слипшимися птичьими перьями. Он явно был намерен не проходить мимо Конана и продолжал расхваливать свою работу, втайне надеясь продать нескупому чужеземцу что-нибудь еще:

— Клянусь кончиками волос светлоокой Иштар! Почтенный месьор капитан, теперь к таким великолепным сапогам тебе просто необходимы перчатки по локоть и кожаная перевязь! Я продам это уважаемому месьору всего за два с половиной золотых!

Киммериец и не думал замедлять шаг, поэтому хромоногому зингарцу приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним. Рот Риэго не закрывался ни на миг.

— Два с четвертью золотых! — задыхаясь, шептал сапожник, цепляясь за край короткого афгульского жилета Конана.— Два с четвертью, и клянусь Светлым Взором Митры, таких добротных и вместе с тем дешевых вещей ты не встретишь на всем побережье от Асгалуна до Мессантии, от Мессантии до Херриды, даже в самой Кордаве ты… Месьор! — вдруг заверещал он.— Что ты делаешь?!

Мощная рука варвара опустилась сверху на воротник зингарца и подняла, как котенка, за загривок. Ноги Хромого Риэго болтались в воздухе, пытаясь нащупать твердую опору под собой. На узкой улочке в один момент застопорилось движение, прохожие не могли отказать себе в удовольствии поглазеть, как черноволосый гигант одной рукой держит в воздухе болтливого сапожника, вытряхивая из него пыль, как из коврика.

— Предупреждали тебя, что ты проглотишь собственный башмак? Да или нет? Вонючая ты подошва, ты, как я вижу, не понимаешь слов,— сквозь зубы цедил киммериец.

Настроение его никак не выравнивалось. Вчерашний случай на кладбище оставил гнусный отпечаток в душе варвара, а поганые подводные грибы по-прежнему воевали друг с другом в его желудке. Уличные зеваки показывали пальцами на болтающегося в его руке сапожника и весело смеялись.

— Иди и больше не попадайся у меня на пути, зингарская отрыжка, а не то я забью сапог тебе в глотку,— рявкнул для порядка Конан и наконец, опустил сапожника на землю.

Риэго под бурный хохот окружающих попытался сразу же скрыться в толпе, но прежде его вновь настигла могучая рука. Конан не смог сдержаться и задержал доведшего его до белого каления болтуна, легким тычком в живот заставил его согнуться пополам и всей подошвой несильно поддал по выпяченному заду. К восторгу прохожих Риэго пролетел несколько шагов и растянулся на мостовой.



* * *



Капитан херридской гвардии Селинас во главе небольшого отряда из пяти человек обходил свой участок. Он был тщеславным человеком и страстно мечтал о скорейшем продвижении наверх. Херрида изнемогала от страха, узнавая о новых злодеяниях Ночного Губителя, и порой месьор Селинас думал, что если бы все-таки ему удалось изловить страшного убийцу, наместник Херриды герцог Фредегар наверняка назначил бы его даже начальником гвардии.

Утром в Храме Небесного Льва Селинас увидел, наконец, следы таинственного преступника. Следы эти поразили его огромным размером, поэтому гвардеец справедливо полагал, что отпечаток ноги такой величины может принадлежать только гиганту, исполину, мужчине огромного роста.

Губитель был крайне опасен. Он обладал чрезвычайной силой, если мог легко рассекать грудные клетки своих жертв и извлекать их сердца. Среди обывателей Херриды только и говорили об этих кровавых преступлениях. Жители города не находили ничего сверхъестественного, когда человека грабили, отбирали у него золото и драгоценности,— такие преступления, конечно, тоже ужасали обывателей, но они были вполне объяснимы с точки зрения обыкновенных людей.

Ночной же Губитель не брал ничего, кроме сердец, и это вызывало дрожь у всех херридцев. Поэтому месьор Селинас мечтал о славе, которая пришла бы к нему в случае поимки жуткого убийцы.

Размышляя об этом, капитан неторопливо шел по улице, положив руку на рукоятку ламиры с четырехгранным; клинком. По обе стороны от него следовали верные бойцы — Кабрера и Алвар с мощными алебардами, Риккар с арбалетом, заряженным зазубренным болтом, способным догнать любого беглеца, а братья-близнецы Ареас Рыжий и Ареас Черный были вооружены только ламирами, как и сам капитан. Навстречу отряду хромал, держась за ребра, какой-то ремесленник, посылавший яростные проклятия незримому обидчику. За ним бежала стайка мальчишек, хохотавших во весь голос и швырявших мелкими камешками в нелепого, смешного человечка.

— О, Хранитель, Податель, Возжигатель! Пошли на его голову огненный дождь! Пусть Нергал обгрызет ноги чужеземца! Пусть его сожрет морской кракен! Пусть…— безостановочно ругался хромой зингарец, безуспешно отгонявший от себя гогочущих мальчишек и все глубже втягивавший голову в плечи под градом мелких камешков, пущенных их руками. — Да чтобы гнусный Сет забрал к себе этого бандита! Чтобы он вечно душил его своими кольцами!

Селинас невольно усмехнулся, проводив чудака взглядом. Капитан прошел несколько шагов, и улыбка внезапно сползла с его лица. Он нахмурил брови, не понимая, что его так беспокоит. Внезапно гвардеец остановился так резко, что следовавший за ним Ареас Рыжий грудью налетел на него.

— Вернуть ко мне хромого! — скомандовал Селинас.— Быстро!

Через несколько мгновений Ареас Рыжий и Ареас Черный уже тащили упирающегося ремесленника, легко подхватив его с двух сторон под мышки,

— Клянусь Светлым Оком Митры, я ничего не делал! Я не сделал ничего дурного, почтенный месьор капитан! — лепетал хромой, с ужасом озираясь вокруг.

— Разверните его! — приказал Селинас, и в следующий момент перед его взглядом предстал худой зад ремесленника, обтянутый штанами из светлой холстины.— Откуда у тебя это? Говори, или я размозжу тебе голову!

На светлой ткани отчетливо выделялся след огромной ноги. Отпечаток был настолько очевиден, что можно было разобрать даже эмблему, красовавшуюся в центре гигантской подошвы: десять шляпок гвоздей шли вдоль подошвы сверху вниз, а три шляпки образовывали что-то вроде защитной крестовины ламиры.

— Откуда у тебя на заднице след Ночного Губителя? — заорал Селинас. — Отвечай, пока я не бросил тебя в темницу на съедение крысам!

Хромой так испугался, что не мог вымолвить ни слова. Рот его беззвучно открывался, как у выброшенной на берег рыбы, и выпученные от страха глаза беспокойно перебегали с оружия гвардейцев к лицу их капитана.

— Так это был Ночной Губитель…— наконец просипел он.

Глаза зингарца закатились куда-то за орбиты, голова бессильно завалилась на плечо, и он без сознания рухнул на мостовую.

— Митра! Да этот идиот никак хлопнулся в обморок! — недовольно рявкнул капитан.— Немедленно приведите его в чувство!

Но гвардейцам пришлось немало повозиться, прежде, чем хромой снова открыл глаза и смог произнести что-либо внятное.

— Это был чужеземец огромного роста…— судорожно сглатывал он.— Черные волосы… синие глаза… и главное! Он носит сапоги из кожи гликона!

Селинас почувствовал, как; на него накатывает волна возбуждения.

Еще бы, перед ним открывалась невероятно удачная возможность схватить самого Губителя! В Зингаре запрещено использовать кожу гликона, и каждый, кто шьет себе сапоги из такой кожи, заключает сделку с самим Сетом, Вечным Змеем. Сапоги из кожи гликона и носят только морские разбойники да ночные убийцы вроде страшного Губителя!

Капитан гвардейцев не мог отделаться от соблазнительной картины, ярко вырисовывавшейся его воображению. Он видел себя на высочайшем приеме у герцога Фредегара, видел восхищение самых прекрасных дам Херриды и уважение и зависть кавалеров…

— Вперед! — нетерпеливо вскричал он.— Мы схватим его и приведем к наместнику в кандалах!



* * *



Конан разгуливал в приемных покоях морского советника, нисколько не смущаясь роскошью обстановки. За свою жизнь немало пришлось киммерийцу повидать богатых месьоров. Во многие, правда, он входил без приглашения, под покровом ночи, но это обстоятельство его совершенно не беспокоило.

В центре просторной залы тихо струился фонтан, огромные шпалеры с морскими видами закрывали арки, соединяющие залу с остальными покоями дворца. Над дверью, как и подобает покоям советника, виднелось изображение Священного Ока Митры, солнечного диска, изливавшего во все стороны длинные лучи.

Плечистые охранники внимательно следили, как варвар разгуливал по дорогим иранистанским коврам, рассматривал блестящие вазы из Кхитая, стоящие на мраморных постаментах и взмывавшие почти до сводчатого потолка. Конан еще не совсем представлял себе, как начнет разговор с советником, и полагался на удачу.

Взгляд его скользнул по голубовато-серым кхитайским вазам, покрытым изощренной росписью, фигурами обезьян и огнедышащих драконов, и остановился на просторной шпалере, за которой угадывалась полукруглая арка. Гобелен изображал море в солнечный ясный день, по которому летела сказочная ладья в виде затейливо изгибающейся раковины. Прекрасная девушка с развевающимися по ветру длинными волнистыми волосами управляла запряженной в ладью четверкой дельфинов, влекущих раковину в сторону солнца.

Невольно глаза киммерийца остановились на ее обнаженной фигуре, возбуждавшей страсть, насколько может воспламенить вытканное нитками изображение. За спиной его послышался легкий шум, но он даже не обернулся, с удовольствием разглядывая искусную работу. Наверняка не один он хотел увидеться с морским советником…

Но уже через несколько мгновений варвар кожей почувствовал, что непонятная суета за спиной непосредственно связана с ним самим. С юношества природный инстинкт самосохранения помогал Конану быстро ориентироваться в трудных ситуациях и мгновенно принимать единственно необходимые решения.

Шагом влево он отдалился от шпалеры. Опыт подсказывал, что это очень ненадежная вещь: за тканью в любой момент может вырасти вооруженный человек, поэтому, прежде всего, следовало подумать о безопасности спины.

Развернувшись, киммериец обвел взглядом просторную залу. Кроме двух охранников советника в помещении появились несколько гвардейцев. Глаза варвара сразу выхватили низкорослого зингарца, нацелившегося в него арбалетом. Арбалетчик находился всего в нескольких шагах и медленно приближался, не отводя глаз, от прорези прицела. Кроме него вокруг Конана сжимался полукруг из четырех человек.

— Не двигайся! — раздался властный голос. — Капитан Селинас объявляет, что ты арестован! Именем Митры и герцога Фредегара заключаю тебя под стражу, Ночной Губитель! Не двигайся с места! Ты обвиняешься в убийствах!

— Что? — изумленно спросил киммериец.— Где Ночной Губитель?

За свою богатую событиями жизнь Конану пришлось отправить на Серые Равнины немало народа. Никогда ему даже в голову не приходило подсчитать, скольких именно он послал в объятия к Нергалу, но никогда варвар не убивал ради удовольствия, никогда его оружие не поднималось на беззащитных людей.

— Не двигайся! — прошипел арбалетчик.

Он целился в грудь Конана, а с двух сторон от его шеи колыхались острия алебард, готовые в одно мгновение рвануться вперед и пронзить его. За спиной киммерийца в ножнах торчал добрый забарский кинжал, немало помогавший не так давно в Афгулистане, но чутье подсказывало ему, что как только он сделает движение рукой, болт арбалета сорвется со ствола и прошьет его грудь, а пики алебард немедленно воткнутся в шею.

Высокий капитан держал в руках кандалы.

— Вытяни вперед руки, Ночной Губитель! — торжествующе объявил он.— Именем Митры и герцога Фредегара ты заключаешься под стражу.

Охранники дворца вбежали в залу с оружием в руках, а за ними маячило толстое лоснящееся лицо насмерть перепуганного советника, облаченного в пурпурную тунику. Глаза толстяка выражали ужас, он негодующе воскликнул:

— В моем доме Ночной Губитель! Что делает этот злодей в моем дворце?

Конан усмехнулся и неторопливо протянул руки, всем своим видом показывая, что сдается без боя и готов дать заковать себя в кандалы. Он понимал, что если сейчас сделает, хотя бы одно резкое движение, напряженные нервы гвардейцев могут не выдержать и сорваться.

Но когда капитан приблизился, пальцы варвара цепко схватили цепь посередине, и он мощно рванулся назад, увлекая за собой зингарца. Арбалетчик не мог выстрелить, потому что Конан защищался его начальником как живым щитом, а капитан, выпучив глаза, не доставал ламиру из ножен, продолжая сжимать кандалы.

В одно мгновение варвар отволок его назад на несколько шагов, двигаясь спиной вперед, и пока зингарец успел что-либо сообразить, Конан, склонив голову, резко боднул того лбом, прямо в лицо. Селинас только успел тихо вскрикнуть, колени его подломились, и руки бессильно повисли вдоль тела. В следующее мгновение киммериец швырнул безжизненное тело на арбалетчика с такой силой, что тот повалился на пол, непроизвольно выпустив заряд арбалета в расписной потолок.

Против варвара оставалось три гвардейца и два охранника с копьями, но во дворце советника уже начался переполох, и чуткий слух Конана различал где-то за шпалерами лязганье оружия. В руках его бренчала тяжелая цепь, и он не спешил достать из ножен забарский кинжал.

Неожиданно в его памяти вспыхнула, картина двадцатилетней давности — закат зимнего солнца, золотивший зубчатые вершины: заснеженного леса, и стая волков, преградившая путь обессиленному киммерийскому парню, бежавшему из плена с обрывком цепи около четырех локтей длиной. Тогда Конан с такой дикой яростью раскрутил цепь, что через мгновение один серый зверь уже хрипел на снегу с перебитым позвоночником, а другой откинулся в сторону с размозженным черепом.

Что эти зингарские гусаки по сравнению со свирепыми лесными волками, рыскающими в поисках жертвы на излете зимы? Гвардейцы, воинственно завопив, ринулись на варвара, но уже в следующий момент звенья кандалов обрушились молотильным цепом сначала на одну алебарду, а потом на другую, и деревянные древки разлетелись в щепы. Несколько резких выпадов — ламиры нападавших пронзили пустоту, а их владельцы рухнули на мозаичный пол с проломленными головами. Два других гвардейца, ошеломленные быстротой кровавой расправы, нерешительно пятились назад, ко входу, но из внутренних покоев в зал вывалилась охрана советника, около десятка крепких зингарцев с самым разнообразным оружием в руках. Несколько человек сразу перекрыли путь к выходу из дворца.

— Ночной Губитель! Ты обречен! — закричал из-за спин своих охранников советник, благоразумно прячущийся за толстой створкой двери.

Цепь в руках киммерийца еще раз раскрутилась, превратившись в сверкающий круг, а потом с силой вылетела в сторону охранников. Первый еще сумел среагировать и увернуться, но стоящий за ним не видел, летящих кандалов, и металлические звенья со страшным хрустом врезались ему в лицо. Охранник успел только коротко вскрикнуть, но его товарищи непроизвольно повернули в его сторону головы. Воспользовавшись мгновенным замешательством, Конан подбежал к галерее и в один момент взобрался по богато украшенной колонне на верхний проход. Пока охранники успели что-либо сообразить, он ринулся внутрь дворца.

За спиной варвара раздавались крики, но он бежал через богато обставленные залы по направлению к внутреннему двору. Опыт подсказывал, что нельзя сейчас выскакивать из дома советника прямо на многолюдную улицу.

Просторная терраса, с мраморными статуями выходила прямо в цветущий сад. Конан легко спрыгнул вниз и устремился к. стене, белеющей за деревьями. За этой стеной находился двор другого дворца, который он быстро миновал, не обращая внимания на вопли служанок. Легко перемахнув через следующую каменную ограду, варвар оказался в заросшем, запущенном саду, в котором не было видно обитателей. Только здесь киммериец позволил, себе замедлить бег и отдышаться. Времени на то, чтобы обдумать свое положение, у него по-прежнему не было, но он отчетливо понимал, что попал в какую-то путаницу. Так это или не так, хладнокровно полагал Конан, в любом случае удобнее действовать без кандалов на руках.

Бесшумно передвигаясь от дерева, к дереву, он пересек обширный сад и за его стеной обнаружил следующий. Так варвар миновал несколько внутренних дворов, пока не оказался в ухоженном парке. За подстриженными вершинами деревьев сверкал золотой шпиль храма Митры.

Конан осторожно вышел из орешника и краем глаза уловил какое-то движение слева от себя.

Молниеносным движением руки он выхватил из-за спины забарский кинжал и мягко отпрыгнул в сторону, слегка согнувшись в ожидании нападения.

Но тут же он немного расслабился, потому что на дорожке стоял седой крепкий мужчина в длинной тунике, по обе стороны от которого испуганно выглядывали два паренька, удивительно похожие друг на друга. Оружия у них не было, и вид был самый, что ни на есть мирный.

— Далеко ли отсюда до моря? — хрипло спросил варвар, неторопливо отправляя кинжал обратно в ножны.— Я гулял и немного заблудился…

Он заметил, как умные, сверкающие искорками глаза седовласого внимательно изучают следы, которые его сапоги оставили на дорожке.

— До моря довольно далеко, почтенный чужестранец,— вежливо отозвался мужчина.— Только я на твоем месте первым делом сменил бы сапоги…

— Что? — изумился киммериец.— Во имя Крома, что ты несешь, старик?

— Я сменил бы сапоги, потому что все в Херриде считают, что это сапоги Ночного Губителя… А мне кажется, что ты таковым не являешься…

Пока Конан, прищурившись, размышлял над словами незнакомца, близнецы восхищенно воскликнули:

— Наставник Астрис, но как вам удалось все узнать?

Седовласый мужчина, которого назвали наставником, пристально смотрел на варвара, сосредоточенно нахмурив брови.

— Ты упомянул имя Крома…— заметил он.— Значит ли это, что ты родом из краев, где правит Владыка Могильных Курганов? Не очень-то ты похож на северянина…

Киммерийцу было в глубине души приятно, что в такой дыре, как Херрида, нашелся человек, имеющий представление о его боге, но он не собирался рассказывать о себе первому встречному. Тем более, что в любой момент из-за стены могла появиться погоня: вряд ли зингарские гвардейцы забудут так просто разнесенный в клочья патруль.

Наставник перевел взгляд на руки Конана и уставился на шрамы, белевшие на тыльных сторонах его ладоней. Вряд ли когда-нибудь они исчезли бы, эти страшные меты, следы толстых гвоздей, вбитых в его руки по приказу Констанциуса Сокола. Варвар не любил об этом вспоминать, поэтому губы его недовольно поджались, и он бросил незнакомцу:

— Мне пора. У моря меня ждет корабль…

Но он сделал всего несколько шагов в сторону ограды, как за спиной раздался тихий голос:

— Не встречал ли ты когда-нибудь некоего Конана?

Киммериец развернулся так резко, что заколыхалась рукоять забарского кинжала, спрятанного в ножны за спиной.

Густые брови Конана разлетелись от изумления, он сверлил взглядом лицо седовласого мужчины, но тот не отводил взгляда и едва заметно улыбался.

— Пусть Кром вырвет мне ноздри, если я знаю, кто ты такой…— наконец протянул варвар.— Как твое имя? Мы встречались когда-то?

Как он ни старался вспомнить, как ни напрягал обычно цепкую память, ничто не откликалось в сознании при виде этого человека. Мужчина не спешил представляться, давая Конану возможность самому определить, где именно могла произойти встреча. Опасности от седовласого незнакомца не исходило — это киммериец почувствовал сразу, поэтому даже позволил себе на мгновение расслабиться и забыть о погоне, возможно идущей в этот самый момент по его следу.

— На твоих руках следы страшных ран,— заметил мужчина.— На правой и на левой руках похожие шрамы. Могу поспорить с тобой на десяток местных золотых, что и на ногах твоих мы увидим такие же жуткие отметины. Ты готов поспорить? Готов снять свои роскошные сапоги и показать нам свои шрамы?

— Ты в своем уме, старик? — хмыкнул варвар.— Ты принимаешь меня за нищего с рынка, показывающего за пару монет свои язвы?

Он говорил себе, что пора уходить, но в то же время непонятная сила удерживала его и мешала сдвинуться с места. Что-то интриговало киммерийца во внешности и словах незнакомца.

— Но я все равно уверен, что и ноги твои носят такие же шрамы,— ничуть не смутившись, продолжил седовласый мужчина.— Все очень просто: когда человека приговаривают к распятию на кресте, то пробивают ему толстыми гвоздями ладони и ступни. Немногим удается выжить после такого наказания. Но тебе ведь это удалось, не так ли?

Конан выразительно сжал зубы и процедил:

— Если через мгновение ты не объяснишь мне все, любитель загадок, я ухожу, и мы больше никогда не сможем поговорить так просто… Я действительно повисел однажды на кресте, но помню, чтобы ты в это время проезжал мимо. Кто ты?

— В странах Заката меня знают под именем Астрис. Астрис с берегов Оссара… В Пайканге, Граде Пурпурных Пагод, меня называли Знающим Язык Цветов… в Камбуе обо мне помнят как о Филине, Далеко Видящем Днем и Ночью… В жарком Иранистане меня знают как Повелителя Воды… Да я мог бы многое рассказать о себе… Но сейчас тебе придется на время укрыться, потому что скоро здесь появятся какие-то люди… Я уже слышу их голоса!

Если бы варвар не потерял столько времени на бесполезные разговоры с этим Астрисом, погоня не настигла бы его, и он спокойно шел бы сейчас по какой-нибудь узкой улочке. Но теперь скрываться было уже поздно, и киммериец молниеносным движением выхватил из ножен длинный кинжал, напоминающий по форме, скорее, короткий изогнутый меч. Рука привыкла к этому оружию еще в Афгулистане, поэтому Конан не расставался с ним, хотя сейчас не помешал бы и тяжелый двуручный меч.

Но Астрис выразительно взглянул на обнаженный кинжал и горячо попросил:

— Не нужно! Поверь, тебе лучше сейчас укрыться! Только не оставляй следов!

Времени на размышление не было. Теперь и варвар слышал, как за стеной в соседнем саду раздаются голоса. Он ринулся к кустам, бросив:

— Ладно, пусть будет по-твоему! Но если что… пеняй на себя!

Краем глаза киммериец успел заметить, как мужчина что-то возбужденно говорит братьям-близнецам, а когда густые ветви скрыли его, раздался громкий голос Астриса:

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, на помощь!

Через мгновение послышалось бряцание оружия, и с высокой ограды посыпались зингарские гвардейцы. Два… пять… семь… Варвар, притаившись в кустах, осторожно выглядывал из-за листвы и считал, сколько человек ринулось за ним в погоню из дворца советника. Получалось, что не меньше десятка.

Близнецы тащили своего наставника навстречу гвардейцам, подхватив его с обеих сторон под плечи, словно тяжелораненого. Конан прищурился и изумленно протер глаза — он мог бы поклясться, что кровь заливает щеки Астриса, хотя еще мгновение назад его лицо было абсолютно чистым.

— Скорей! Туда!.. Туда!..— наперебой галдели братья.— Злодей напал на нашего наставника и убежал! Вы еще успеете догнать его!

Юноши поддерживали своего учителя, а свободными руками указывали направление, совершенно противоположное тому месту, в котором укрылся варвар. Гвардейцев не пришлось долго уговаривать, раздалась отрывистая команда, и они ринулись в указанном направлении. Хотя киммерийцу по душе была честная схватка, и он чувствовал себя неловко, прячась за кустами, но в то же время он не стал бы отрицать, что маленькая хитрость его нового знакомого принесла успех очень быстро и с весьма небольшой затратой сил.

После исчезновения гвардейцев Астрис в один момент преобразился. Только что вооруженные зингарцы видели перед собой обмякшего, расслабленного человека с окровавленным лицом, а сейчас к кустам он подходил энергичным и подтянутым. Лишь залитое кровью лицо напоминало о его мгновенном перевоплощении, но аквилонец на ходу вытащил небольшую бутылочку из синего стекла, зубами достал пробку и плотно прижал ладонь к горлышку. Несколько раз перевернув пузырек вверх дном, он снова закупорил его, а затем провел рукой, смоченной какой-то жидкостью, по лицу.

Варвар, выступивший из своего укрытия, с изумлением обнаружил, что щеки наставника опять стали чистыми, даже на его седой короткой бороде не осталось и следа крови.

— Отвар вендийского вишуда,— пояснил Астрис, поймав восхищенные взгляды близнецов.— Я постоянно ношу его с собой потому, что вишуд мгновенно заживляет раны, хотя его трудно отличить от самой крови. Пришлось брызнуть немного на лицо, чтобы ввести в заблуждение гвардейцев. Чего доброго, нашелся бы среди них какой-нибудь зануда, заинтересовавшийся следами. Тут бы они моментально и пришли к тебе в гости…

На дорожке и траве явственно виднелись отпечатки огромных сапог Конана. Действительно, стоило бы кому-нибудь из зингарцев только опустить взгляд, как все сразу стало бы очевидным.

— Приходится всегда носить с собой несколько фляжек со снадобьями,— сказал аквилонец, поправляя широкий кожаный ремень с кармашками, из которых торчали узкие горлышки пузырьков синего и зеленого стекла.— Хлодвиг, например, потерял сознание этой ночью. Что бы смогло быстро привести его в чувство, если бы под рукой не оказалось кхитайской соли?

Стоявший слева от него парень смущенно опустил голову и едва слышно отозвался:

— Но, наставник, это было чудовищное зрелище! Адальджиза лежала на дорожке… казалось, она еще дышала, но я видел, что злодейская рука вырвала у нее сердце!

И он вновь закрыл лицо ладонями, словно не в силах видеть ужасную и таинственную картину, открывшуюся ночью его неопытному взору.

— Если я правильно мог судить по следам, ты ведь тоже оказался ночью у тела несчастной девицы? — спросил Астрис, пристально взглянув на киммерийца. — Отпечатки твоих сапог можно было обнаружить и на дорожке, и у ограды. Из-за этого кое-кто и поспешил назвать тебя Ночным Губителем. Мы с Хлодвигом поднялись рано утром, пока ты, Хундинг, еще сладко спал…

Второй брат, видимо, что-то хотел сказать, но аквилонец остановил его предостерегающим жестом руки и продолжил:

— Несчастная Адальджиза шла по дорожке медленно, ведь в руках она несла чашу со священным огнем. На гравии утром были четко видны ее следы. Шаги Адальджизы были небольшими, она следила за горящим фитилем, и к тому же узкий каласирис, в котором она была, делает походку любой женщины немного скованной, семенящей,— так повелось еще издавно, зингарцы считают, что все женщины должны ходить мелкими шагами и с опущенной головой. Только так женщины могут показывать свою покорность… Но Адальджиза увидела нечто, смертельно испугавшее ее! По следам девушки явно было видно, что она сначала остановилась, потом попятилась — утром на дорожке четко выделялись отпечатки ее ног, а когда человек идет спиной вперед, на пятки падает большая нагрузка, поэтому они сильнее вдавались в гравий. Девушка развернулась и попыталась убежать — было очевидно, что расстояние между следами увеличилось и изменилось направление шагов. Но далеко ей скрыться не удалось. Через несколько шагов кто-то настиг ее. На этом месте она и продолжала лежать, пока Хлодвиг не увидел несчастную… До этого к телу подходил и ты, доблестный воин, но утром я сразу увидел, что ты не мог быть убийцей. По следам было понятно, что ты подбежал позже и совсем с противоположной стороны. По отпечаткам получалось, что Адальджиза бежала не от тебя, а как раз в твою сторону…

— Она и не видела меня,— буркнул Конан.— Я проходил мимо кладбища и услышал крики. Нужно было бы пройти мимо, и сейчас я спокойно беседовал бы с советником… А теперь какие-то чурбаны, Нергалово отродье, называют меня этим, как его?..

— Ночным Губителем,— кивнул Астрис.

— Кром! Никогда киммериец не нападет ночью на беззащитную женщину! Да и какому нормальному воину это придет в голову? Нет, ставлю свои новые сапоги против медяка, что дело тут нечисто. Любой из моих знакомых мог бы отобрать у этой красотки деньги, ну, в крайнем случае, повалял бы ее по траве. Но вырезать сердце не стал бы никто!

— Ночью никто не увидел следы крови. Понятно, что можно разобрать в темноте. Но утром стало понятно, куда ведут кровавые пятна. Обладатель огромных сапог скрылся за оградой, а настоящий убийца исчез там, где его никогда не стали бы искать…

— Осмелюсь спросить, наставник,— не выдержал один из братьев.— Но где же спрятался злодей? Утром ты так ничего и не объяснил мне…

Все говорили тихо, но аквилонец еще раз зорко огляделся вокруг и на мгновение замер, внимательно прислушиваясь к происходящему вокруг.

— Пока я сам мало что понимаю,— вздохнул он.— Но я должен узнать, почему погиб мой старинный друг и кому нужно было вырезать у него сердце, как и у всех других несчастных. Ты поможешь нам, Конан из Киммерии? Боюсь, что без твоей помощи мы с юношами не сможем найти убийцу.

Усмешка тронула губы варвара, и он язвительно произнес:

— Ты до сих пор так и не объяснил, откуда тебе известно мое имя. Да и я о тебе знаю только то, что ты — Филин, Знающий Язык Воды и Видящий Цветы Днем и Ночью. Почему я должен помогать тебе? Сегодня я оставляю Херриду и больше никогда не вернусь в этот поганый городишко. И поесть здесь нельзя нормально, чтобы в брюхе потом не бушевал шторм, и сапоги нельзя сшить без того, чтобы на тебя не накинулась орава гвардейцев с алебардами и арбалетами. Плевать я хотел на Херриду со всеми Ночными Губителями! В Кордаве я был давно, но, может, кто-нибудь из старых знакомых по-прежнему топчет тамошние мостовые. А ты ищи своего Губителя, если это так тебе нужно и ты видишь далеко днем и ночью. Да пошлет Кром тебе удачу…

И опять, как и в первый раз, стоило Конану сделать только несколько шагов, как за его спиной раздался тихий, но отчетливый голос аквилонца:

— В Хауране ты производил впечатление решительного воина… Неужели все дело было лишь в благосклонной улыбке владычицы Тарамис?