— Да, — подтвердила мисс Говард. — Вы знаете об этом?

— До нас доходили слухи, — проговорила миссис Мюленберг. — А город прочесывал поисковый отряд. То были дети Либби?

— Именно. И мы считаем, что это она убила их. А заодно — и еще нескольких малышей в Нью-Йорке.

Теперь из-за веера раздался другой звук — и через несколько секунд я разобрал в нем хриплые рыдания.

— Но чему я так поражаюсь? — наконец тихо проговорила миссис Мюленберг. — Если какая женщина и могла сотворить такое, то — одна Либби.

Наклонившись, мисс Говард вложила все сочувствие, на которое была способна — и которое было способно на многое, особенно в обращении с лицом одного с нею пола — в следующий вопрос:

— Миссис Мюленберг, вы не расскажете мне, что здесь произошло? Это может помочь нам приговорить ее.

Последовала новая пауза, тихие всхлипывания прекратились — зато вновь начала подергиваться нога.

— Ее казнят?

Мисс Говард кивнула:

— Вполне вероятно.

Теперь в голосе миссис Мюленберг звучало какое-то облегчение, а может, даже восторг:

— Если она умрет… если вы сможете это устроить, — тогда да, мисс Говард. Я расскажу вам, что случилось.

Крайне тихо и осторожно мисс Говард достала блокнот и карандаш, приготовившись записывать. Когда же миссис Мюленберг приступила к рассказу, старая негритянка покинула комнату, качая головой, словно слушать это было выше ее сил.

— Это было давно, — начала миссис Мюленберг. — Или не было, согласно представлениям большинства. Поздним летом 1886-го. Тогда она к нам и явилась. Семья моего мужа владела одной из фабрик здесь, в городе. Мы переехали в соседний дом сразу после свадьбы. Он принадлежал его бабушке. О, это было прекрасное место, с чудесными садами, спускавшимися к реке… А в этом доме тогда жил смотритель поместья. Тем летом родился наш первый ребенок. Наш единственный ребенок. Я не смогла сама кормить его, и мы дали объявление о поиске кормилицы. Либби Фрэзер откликнулась первой, и мы оба сочли ее очаровательной. — Точкой во фразе стал полупридушенный безжизненный смешок. — Очаровательной… Мне всегда казалось, если уж начистоту, что муж мой находил ее, пожалуй, чуточку слишком очаровательной. Но она отчаянно стремилась работать, стремилась угодить — стремилась всеми способами. А я этому сочувствовала. Я сочувствовала…

Выдержав долгую паузу, мисс Говард рискнула спросить:

— И как скоро у вашего сына начались нелады со здоровьем?

Миссис Мюленберг вновь медленно кивнула ей.

— Что ж. Вы и в самом деле осведомлены о Либби… Да, он заболел. Сначала мы подумали — колики, только и всего. Я могла его успокоить и успокаивала, насколько возможно — но я не могла кормить его, а от пребывания с Либби ему всегда будто бы становилось хуже. Плакал час за часом, дни напролет… Но мы не хотели увольнять девушку — она ведь и вправду так стремилась работать, и так старалась… Но вскоре у нас не осталось выбора. Майкл — мой сын — не отзывался на ее заботу. Мы решили, что нужно найти кого-то другого.

— Как Либби приняла эту новость? — спросила мисс Говард.

— Если бы ей только пришлось принять эту новость! — проговорила миссис Мюленберг; голос по-прежнему был тихим, но в то же время — страстным и скорбным. — Если бы мы только заставили ее принять это и вынудили уйти… Но когда мы сказали ей, она была так подавлена и так убедительно умоляла дать ей еще один шанс, что мы не смогли отказать. И после этого все действительно изменилось. Все действительно изменилось… Самочувствие Майкла стало меняться — к лучшему, как мы подумали поначалу. Его приступы плача и колик утихли, и он вроде бы начал принимать уход Либби. Но то было дурное затишье — признак не счастья, а болезни. Медленной, изнурительной болезни. Он терял румянец и вес, а молоко Либби проходило через него будто вода. Но это была не вода. Это была не вода…

Молчание длилось так долго, что я решил было: миссис Мюленберг заснула. Наконец мисс Говард вопросительно взглянула на меня, но я мог лишь пожать плечами, надеясь, что она поймет, как мне хочется смотаться из этого дома к чертовой матери. Но мисс Говард чего-то ждала, и я знал, что мы никуда не уйдем, пока она не добьется своего.

— Миссис Мюленберг? — тихонько прошептала она.

— М-м? Да? — пробормотала женщина.

— Вы говорили…

— Я говорила?

— Вы говорили, что это была не вода — молоко Либби…

— Нет. Не вода. — Мы услышали новый вздох. — Яд…

При этом слове я нервно заерзал на стуле, но мисс Говард продолжала настаивать:

— Яд?

Темная голова приподнялась и опустилась.

— Мы много раз вызывали доктора, но он не мог объяснить, что происходит. Майкл был болен — ужасно болен. А потом начало страдать и здоровье Либби. И доктор решил, что это, должно быть, лихорадка, какая-то разновидность инфекционного заболевания, которую мой сын передал ей. Откуда нам было догадаться… — Ее нога вновь начала нервно дергаться. — А я сомневалась. Назовите это хоть материнским инстинктом — я просто не могла поверить, что мой сын заразил Либби. Нет — я просто не сомневалась, что это она с ним что-то делала. Муж сказал, что от постоянных тревог я стала неуравновешенной. Он сказал, что ради помощи Майклу Либби подвергает себя опасности. Он выставлял ее героиней, да и доктор тоже. Но я с каждым днем убеждалась все больше. Я не знала, как она это проделывает. Я не знала, зачем. Но я стала сидеть с ними во время кормления, а вскоре отказалась оставлять его с ней одного — наотрез. Но он так и не окреп. Болезнь прогрессировала. Он чах, она тоже слабела… И вот однажды я зашла к ней в комнату, пока она дышала воздухом на улице. И нашла в ее комоде два пакета. В первом был белый порошок, во втором — черный. Я не знала, что это такое, но взяла их показать мужу. Черный порошок он не опознал, но насчет второго сомнений не было. — Миссис Мюленберг словно боялась продолжать, но наконец произнесла это слово: — Мышьяк.

Мисс Говард, похоже, догадалась, что я готов дать деру, и накрыла мою руку ладонью, чтобы удержать меня на месте.

— Мышьяк? — переспросила она. — Она скармливала его вашему сыну?

— Если вы осведомлены о Либби, — миссис Мюленберг даже слегка прошипела, — то должны знать: она слишком умна, чтобы нагло решиться давать ему порошок напрямую. К тому же, когда бы она ни оставалась с ним, я следила за ней. Когда бы она ни оставалась с ним — но не когда она оставалась одна. И в этом была моя ошибка… Муж спросил Либби, зачем ей мышьяк. Она ответила, что однажды ночью в комнате ее разбудила крыса. Можно подумать, у нас были крысы… Но другого объяснения мы не нашли. — Пытаясь сдержать очередные рыдания, миссис Мюленберг заговорила, задыхаясь: — Вскоре после этого Майкл умер. Либби прекрасно прикидывалась убитой горем — и не один день. А правда открылась мне, лишь когда хоронили моего сыночка. Либби стояла и плакала, и я вдруг поняла, что к ней возвращается здоровье. Внезапно мне все стало ясно — так ясно… Она действительно отравила его — ела мышьяк сама, и он поступал к нему через ее молоко. Маловато для убийства взрослой женщины, но вполне достаточно для младенца. До такого бы не додумался сам сатана.

Этого мне уже было чересчур.

— Мисс Говард… — зашептал я. Но она лишь крепче сжала мою руку, не сводя глаз с темного угла комнаты, и спросила:

— Вы спросили ее об этом?

— Конечно, — выдохнула миссис Мюленберг. — Я понимала, что ничего не смогу доказать. Но я хотела, чтобы она знала: я знаю, что это сделала она. И еще мне хотелось понять, зачем. Зачем убивать моего сына? Что он ей сделал? — Снова полились слезы. — Чем маленький мальчик мог досадить взрослой женщине, чтобы та захотела его убить?

В ту минуту мне показалось, что мисс Говард пустится в объяснение теории насчет сознания Либби Хатч, выведенной нами за последние недели, но этого она делать не стала; мудрое решение, заключил я, ведь даже если миссис Мюленберг и схватит принципы, ее эмоциональное состояние не позволит с ними смириться.

— Разумеется, она от всего открестилась, — продолжила миссис Мюленберг. — Но той самой ночью… — Рука ее поднялась, указывая на руины по соседству. — Пожар… мой муж погиб. Я едва спаслась. А Либби исчезла.

Опять воцарилась тишина, и я молился, чтобы истории на этом настал конец. Так оно и оказалось, но мисс Говард не готова была оставить все как есть.

— Миссис Мюленберг, — спросила она, — вы готовы будете предстать перед жюри и рассказать об этом? Это может помочь.

По комнате вновь разнесся тот страшный жалобный стон:

— Нет… нет! Зачем? Вы сами сможете рассказать им… кто угодно сможет! Я не могу ничего доказать… я не нужна вам…

— Я могла бы рассказать им, — пояснила мисс Говард, — но никакой силы это не возымеет. Если же они услышат это от вас и увидят ваше лицо…

Тут стон превратился в хриплый, ужасающий смех:

— Это невозможно, мисс Говард: они не смогут увидеть мое лицо. Даже я не могу его видеть. — Повисла ужасающе безмолвная пауза, и тут со внезапным ознобом я сообразил, к чему ей веер. — У меня нет лица. Оно осталось в огне. Вместе с моим мужем — и моей жизнью… — Тень ее головы начала трястись. — Я не стану являть эту массу шрамов в зале суда. Я не доставлю Либби Хатч такого удовольствия напоследок. Надеюсь, моя история поможет вам, мисс Говард. Но я не буду… я не могу…

Мисс Говард глубоко вздохнула.

— Понимаю, — сказала она. — Но, быть может, вы окажете помощь в другом. Мы не смогли определить, откуда Либби приехала. Она когда-нибудь говорила с вами о своем доме?

— Не совсем, — был ответ миссис Мюленберг. — Она часто рассказывала о городах за рекой, в округе Вашингтон. Мне всегда казалось, что она оттуда. Но не ручаюсь.

Мисс Говард кивнула и встала, выпустив наконец мою руку:

— Конечно. Что ж… спасибо вам, миссис Мюленберг.

В дверях появилась старая негритянка, чтобы проводить нас к выходу. Но не успели мы выйти в прихожую, как миссис Мюленберг позвала:

— Мисс Говард! — Мы обернулись. — Взгляните на лицо вашего мальчика. Видите страх в его глазах? Вам это может показаться лишь игрой его воображения. Но вы ошибаетесь — то, что было когда-то моим лицом, хуже любых порождений его сознания. Знаете ли, каково это — так пугать людей? Простите, что большего я не могу, — и надеюсь, вы и в самом деле понимаете…

Мисс Говард коротко кивнула, и мы двинулись наружу. Негритянка тихо закрыла за нами дверь.

Я быстро как мог понесся к бричке, и удивился, что мисс Говард не сделала того же самого. Она смотрела на реку и явно ломала над чем-то голову.

— По дороге в город мы случайно не миновали паромную переправу? — тихо спросила она, медленно приблизившись к упряжке.

— Ох нет, — быстро ответил я, несколько обнаглев от страха. — Сегодня я через никакую реку переправляться не намерен, мисс Говард — нет, мэм! — Потом, нащупав пачку сигарет, опомнился. — Простите меня, но тут никак…

И внезапно услышал чрезвычайно тревожный шум: шаги, множество шагов, взбивающих сухую дорожную пыль. Мы с мисс Говард отошли от повозки и уставились на север в темноту, вскоре изрыгнувшую человек десять посетителей таверны. Они направлялись к нам — и вид имели, мягко говоря, не склонный к разговорам.

— Вот дерьмо, — воскликнул я (обычная моя реакция в таких ситуациях); потом быстро огляделся, пытаясь сообразить, что же делать. — Мы по-прежнему можем сбежать на юг, — решил я в итоге, не усмотрев в том направлении ничего, грозящего неприятностями. — Если будем как следует пошевеливаться…

От звука вращающегося револьверного барабана я судорожно дернулся. Мисс Говард извлекла «кольт» и проверяла гнезда с таким видом, что было ясно — шутить она не станет.

— Не волнуйся, Стиви, — тихо сказала она, пряча револьвер за спиной. — Я не намерена позволить подобным людишкам запугать нас.

Я глянул на приближающуюся шайку пьяных, хмурых мужчин, потом снова на мисс Говард, и понял, что у меня на глазах вот-вот случится нечто поистине мерзкое.

— Мисс Говард, — проговорил я, — не стоит…

Но было уже слишком поздно: местные приблизились к нам и рассыпались в линию вдоль дороги. Вперед выступил человек, с которым мы говорили, только приехав в город.

— Сдается, вы нас, похоже, не поняли, — обратился он, шагнув к мисс Говард.

— А что тут понимать? — осведомилась она. — Вы, толпа взрослых мужчин, напуганная одной-единственной женщиной.

— Вы имеете дело не только с нами, леди, — ответил мужчина. — Когда речь заходит о Либби Фрэзер, вы имеете дело со всем этим городом. Она натворила здесь немало бед. Никто не хочет связываться ни с ней, ни с кем-то, ею интересующимся. А если это до сих пор неясно…

Вся компания шагнула ближе. Не знаю, что уж там они собирались учинить с нами, но возможности такой им не представилось: мисс Говард достала револьвер и навела на предводителя.

— Отойдите-ка лучше, мистер, — прошипела она, стиснув зубы. — Предупреждаю, мне никакого труда не составит засадить вам пулю в ногу — или куда-нибудь поважнее, если вынудите меня.

Мужчина впервые улыбнулся:

— О, да неужто вы меня пристрелить собрались? — Он повернулся к приятелям и объявил: — Она собралась застрелить меня, парни! — вызвав обычный набор тупых смешков у своих сотоварищей. Потом снова посмотрел на мисс Говард: — Уже стреляли в кого-нибудь, юная мисс?

Мисс Говард несколько секунд сверлила его тяжелым взглядом, потом очень тихо отозвалась:

— Да. Стреляла. — И, будто в подтверждение сказанному, быстро взвела курок «кольта».

Искренности этих слов и револьвера на взводе хватило, чтобы стереть улыбку с лица мужчины, и, по-моему, он уже почти готов был отступить и положить конец этому столкновению. Но тут тишину прорезал тихий свистящий звук — и человек вскрикнул, схватившись за ногу. Выдернув что-то у себя из-под коленного сухожилия, он воззрился на мисс Говард и медленно осел на колени. Глаза его закатились, и он рухнул на бок, вытянув вперед руку.

С зажатой в ней гладкой палочкой дюймов десяти в длину, заостренной с одного конца.

Глава 37

Мы с мисс Говард обменялись быстрыми и, что называется, исполненными ужаса узнавания взглядами, а мужчины столпились вокруг своего друга.

— Какого черта ты с ним сделала, дьявол тебя побери? — закричал один из них; похожий вопрос я уже слышал — при сходных обстоятельствах.

Я успел лишь пискнуть:

— Поверьте, это не мы… — но мужчины уже подхватили своего друга и в ужасе поволокли прочь.

— Убирайся отсюда ко всем чертям! — выкрикнул кто-то. — И держись, черт возьми, подальше!

На этом они скрылись в направлении таверны. Мисс Говард не выпускала из рук револьвер, оба мы начали оглядываться вокруг.

— Где он? — шепотом спросила мисс Говард.

— В такой темноте? — также шепотом отозвался я. — Да где угодно.

Еще минуту мы не шевелились, продолжая слушать и ждать, предполагая новые шаги нашего маленького врага — если он и впрямь был нашим врагом, в чем я начал уже сомневаться. Но ни на дороге, ни среди окаймлявших ее тенистых деревьев и кустов никаких следов активности не наблюдалось, и по мне это было вполне неплохо.

— Идемте, — сказал я мисс Говард и взял ее под руку.

К тому моменту особых уговоров ей не требовалось, так что еще через полминуты мы уже были в экипаже, и путь наш снова лежал на север; маленький морган бежал неплохой рысью. Когда мы миновали таверну, я успел увидеть несколько пар злых глаз, провожающих нас взглядами, и тело человека, пораженного стрелой туземца, лежащее на барной стойке; я не знал, сколько он пробудет без сознания и жив ли вообще, — и, уж конечно, не знал, зачем слуга сеньора Линареса вновь пришел нам на помощь. Первый раз, при нашей стычке с Пыльниками, можно было списать на промах его стрелы; но нынешний второй случай ясно давал понять — странный маленький человек, вроде бы грозивший мне смертью в субботу вечером, старался от смерти нас охранить.

— Может, просто он сам хочет убить нас? — изрек я, когда Стиллуотер остался где-то в полумиле позади.

— Возможностей у него уже было более чем достаточно, — покачала головой мисс Говард. — Это все какая-то бессмыслица… — Наконец она спрятала револьвер обратно в потайной карман и глубоко вздохнула. — У тебя сигаретки не будет, Стиви?

Я кивнул и хихикнул, чувствуя облегчение от того, что нам все-таки удалось сбежать.

— И как только люди не устанут задавать мне этот вопрос? — пробормотал я и полез одной рукой в карман штанов, слегка отпустив вожжи в другой, извлек пачку сигарет и передал ей. — Прикурите, пожалуй, и мне одну, мисс.

Она поднесла спичку к паре сигарет, одну из которых вручила мне. Потом, после нескольких глубоких затяжек, обхватила голову руками и принялась тереть виски.

— Да уж, разозлились вы там что надо, — заметил я.

Она улыбнулась:

— Извини, Стиви. Надеюсь, ты знаешь, что я не стала бы осознанно подвергать твою жизнь опасности. Но подобный случай несносного идиотизма…

— Мир полон таких мужчин, мисс Говард. А примешься всем сообщать, куда бы им лучше убраться, так непременно хоть кто-то да взбесится.

— Я знаю, знаю. Но в некоторых случаях… Впрочем, надеюсь, ты понимаешь, что мы ни разу еще не были в настоящей опасности.

— Конечно, — выдохнул я, и несколько секунд изучал мою спутницу. — А вы бы и вправду стали в него стрелять, да?

— Тронь он кого-то из нас? Безусловно. Ничто так не напоминает мужчинам о хороших манерах, как пуля в ноге.

Я снова хихикнул, хотя прекрасно понимал, что она вовсе не шутит. В мире, пожалуй, не было второй женщины, что обращалась бы с оружием — и, как следствие, с вооруженными людьми, — с той же легкостью, что мисс Говард. У нее имелись на то свои, очень личные причины, и я не вправе перечислять их здесь — она сама позаботится об этом когда-нибудь, ежели пожелает. Существенным для меня этой ночью было лишь одно: слова мисс Говард о том, что ради моей защиты она стала бы стрелять в человека, вовсе не были пустым звуком; и, пока мы ехали по залитой луной дороге вдоль реки, знание это еще больше успокаивало мою нервную систему и дразнило ум.

— Как она только может так, мисс Говард? — наконец спросил я, выкурив большую часть сигареты.

Мисс Говард ответила с долгим, глубоким вздохом:

— Не знаю, Стиви. Полагаю, людям, терзаемым бессилием, свойственно пытаться распространить свою власть на тех, кто слабее их, — и бог в помощь этим слабым созданиям, если они вдруг откажутся подыгрывать. Пьяные, неудовлетворенные мужчины бьют и убивают женщин, женщины, отчаявшиеся доказать, что могут хоть чем-то командовать, бьют и убивают детей, а дети эти, в свою очередь, мучат животных… Не забывай, что младенцы кажутся очаровательными тем из нас, у кого детей нет, но множество матерей лишаются терпения от всего этого шума, недосыпания и простого и понятного труда по воспитанию.

Я покачал головой:

— Нет, я не о том. Само-то убийство я уже начал понимать. Как мне кажется. Но вот как она заставляет действовать других людей… С этим-то она как справляется? Ну то есть, взять хотя бы то, что мы уже слышали — и видели. Некоторые, работавшие с ней в Нью-Йорке, считают ее святой; прочие же, из того же заведения, считают ее убийцей. Несчастный глупый муж обращается с ней как с единственным своим спасением — а потом она идет за угол и заполучает симпатии Гу-Гу Нокса, пьяней любой уличной шлюхи, входившей к Пыльникам. Дальше мы приезжаем сюда и обнаруживаем, что людям в Боллстон-Спа она поначалу казалась потаскухой, потом — порядочной женщиной, а после — снова потаскухой. А теперь в этом проклятом месте — в Стиллуотере — мы узнаем, что ее до смерти боится весь город! Как, черт возьми, такое удается одному человеку?

— Ну, — слегка улыбнувшись, отозвалась мисс Говард, — боюсь, что этот вопрос будет посложнее. — Она отвлеклась от сигареты и над чем-то задумалась. — Пораскинь мозгами над всем, что сейчас перечислил, Стиви, — что за качество объединяет эти случаи?

— Мисс Говард, ну если б я знал…

— Ну хорошо, хорошо. Тогда прими во внимание вот что: ни одна из этих личностей, из этих непохожих личин, в коих она представала людям, цельной не является. Ни одна из них не характеризует реального человека — все это упрощения и преувеличения. В общем — символы. Ангел милосердия — жестокий убийца. Верная жена и мать — развратная шлюха и бесстыжая потаскуха. Все они словно персонажи рассказа или пьесы.

— Как в этих… как их там… в «мифах», что вы рассказывали? В тот день у музея?

— Именно. И, как и в тех мифах, поражает не то, что кто-то смог выдумать всех этих персонажей, — на такое способен любой сумасшедший или просто одаренный богатым воображением. Поражает, что их на самом деле признает и принимает на веру такое количество людей — не только жители городков типа Стиллуотера, но даже целые общества. И, боюсь, все это сводится в итоге к тому, что тебе может оказаться немного сложно понять. — Похоже, мисс Говард заметила в моем лице как будто уязвленную гордость — и быстро положила ладонь мне на руку. — О, я не хочу сказать, что ты недостаточно образован или умен, Стиви. Ты один из самых умных мужчин, что я встречала. Но ты — мужчина.

— Да? А к беседе-то нашей это как относится?

— Боюсь, самым непосредственным образом, — пожала плечами она. — Мужчинам на самом деле не понять, насколько мир не хочет, чтобы женщины были полноценными людьми. Для женщины в нашем обществе самое важное — даже важнее честности и порядочности — быть опознаваемой. Даже когда Либби зла — и, быть может, более всего, когда она зла, — ее очень просто классифицировать, приколоть булавкой к доске, точно некий научный образец. Те люди в Стиллуотере в ужасе от нее, потому что ужас этот позволяет им понять, кто она, — и оберегает их. Вообрази, насколько труднее было бы признать: да, эта женщина способна на ужасающую злобу и насилие, но в то же время она — та, что отчаянно пыталась быть кормилицей, быть хорошим и дельным человеком. Если принять все, если допустить, что внутри она не просто одна или другая, а обе сразу, — что же тогда это говорит обо всех прочих женщинах города? Как тогда вообще можно судить о том, что на самом деле творится у них на сердце — и в голове? Так жизнь в простом поселке внезапно станет чрезмерно сложной. И потому, во избежание всего этого, они разделяют понятия. Обычную, нормальную женщину считают заботливой и любящей, покорной и уступчивой. А любая, не укладывающаяся в эту классификацию, должно быть, настолько зла, что ее следует бояться — бояться даже больше, чем обычного преступника, ведь она-то определенно наделена силами самого дьявола. Ведьма — вот как, наверное, звали бы ее в старые времена. Ведь она не просто нарушает закон — она попирает порядок вещей.

Я повернулся и робко улыбнулся мисс Говард:

— Видели бы вы себя — начали говорить так, словно немножко ее зауважали.

Мисс Говард улыбнулась было в ответ, но быстро осеклась.

— Иногда мне и самой так кажется, — признала она. — А потом я вспоминаю ту фотографию Аны Линарес и понимаю, в какой ужасной мере Либби не отдает себе отчета в истинных своих мотивах — и насколько она в связи с этим опасна.

— Ладно, — настаивал я, пытаясь продолжением разговора вновь вернуть мисс Говард бодрость духа. — А что же с такими, как Гу-Гу Нокс? Он знает, что Либби замужем за Михеем Хантером и что с ним она ведет себя как добрая жена, заботится о нем, — но все равно продолжает крутить с ней шашни.

Мисс Говард энергично кивнула:

— То же самое. Пусть Нокс и главарь банды, но при этом он обычный мужчина — и, по обыкновению, хочет делить женщин на удобные категории, чтобы они не причиняли никаких проблем. Он не верит, что Либби действительно заботится о Хантере. Он полагает, что в самой глубине души она развратница, шлюха, и когда она куролесит перед ним — и с ним, — он видит настоящую Либби. Но что же известно нам? Что она уговорила Нокса поместить свой дом под защиту банды. Его вышибалы следят за тем самым домом, где она соорудила нечто вроде тайника для младенцев, до сих пор отчаянно пытаясь доказать, что способна о них заботиться. Так что как знать, может, она ненавидит развлечения у Пыльников, но предается им ради того, чтобы легче было воспитывать детишек.

Моя рука опустилась на лоб — словно, потерев его, я смог бы заставить лучше работать мозги.

— Так что же… тогда… выходит, она не шлюха, как считает Нокс?

— Может, и шлюха, — сказала мисс Говард, вновь ставя меня в тупик.

— Но вы же только что сказали, что она делает это ради заботы о детях…

— Тоже верно.

— Так которая из них — настоящая она? — уже едва не вопил я, чувствуя, что начинаю запутываться, и не очень-то этому радуясь.

— Ни та, ни другая, Стиви, — объяснила мисс Говард, немного снизив темп ради меня. — Ее настоящее я давным-давно разбилось вдребезги. А разные персонажи, которыми она прикидывается, — и есть те осколки, каждый по отдельности, более не связанные между собой. Нам пока не известны особые обстоятельства детства Либби, превратившие ее в нынешнюю убийцу. Но мы уже точно можем утверждать, особенно с учетом того, что увидели и через что прошли, попав сюда: еще с девичества ей почти наверняка твердили — есть только один способ стать настоящей, полноценной женщиной.

— Стать матерью, — кивнул я. — Которой ей стать так и не удалось.

— Или которой, возможно, она, в глубине души, и становиться-то не хотела. Этого мы не знаем. Повторюсь, мы точно знаем лишь одно. Идея, которую вбивают в голову подрастающим девочкам, — особенно в таком захолустье, как это, — гласит: коли не желаешь удовольствоваться в жизни воспитанием детей, тебе не просто придется тяжко — ты никогда по-настоящему не станешь женщиной. Будешь всего лишь существом женского пола, типажом неопределенным и не очень-то привлекательным. Проституткой, возможно. Или, быть может, служанкой. Или, если станешь работать — отвлеченной функцией. Как бы там ни было, под этой маской ты будешь всего лишь холодным, бесчувственным отклонением от нормы. — Раздраженным щелчком мисс Говард осыпала дорогу искрами с тлеющего кончика сигареты. — Если, конечно, не пожелаешь уйти в монахини — но даже им это не всегда сходит просто так… Мужчина может быть холостяком, но оставаться при этом мужчиной — в силу своего ума, характера, работы. Но женщина без детей? Да она просто самка, Стиви, — а самка всегда ничтожнее женщины.

— Ладно, — брякнул я; ум мой был слишком перегружен, поспевая за ее мыслями, чтобы беспокоиться о тактичности. — А что же тогда вы?

Зеленые глаза мисс Говард медленно покосились на меня — и взгляд этот говорил, что мне лучше поточнее объяснить смысл вопроса.

— Я что хочу сказать, — торопливо добавил я, помня, как быстро она может вспылить, — что к вам-то ничего из этого не относится. Вы не замужем, у вас нет детей, но вы…. — Я отвернулся, внезапно смутившись. — Ну… вы женщина не хуже любой матери из тех, кого я знаю. Если понимаете, о чем я.

Тут она снова нежно опустила ладонь мне на руку, и зеленые глаза ее широко распахнулись:

— Мне уже очень давно не говорили слов лучше этих. Спасибо, Стиви. Но все же не забывай, ты еще молод.

— О, так значит, мое мнение не считается? — сказал я, воспользовавшись шансом надуться. — Или оно изменится только оттого, что я вырасту?

На сей раз смутилась уже мисс Говард.

— Знаешь, — пробормотала она, — иногда такое и впрямь случается…

— Лады, — не унимался я. — А что же тогда остальные? Доктор, детектив-сержанты и Сайрус… и даже мистер Мур? Они все считают точно так же.

Мисс Говард с сомнением на меня покосилась:

— Далеко не средний набор американских мужчин. Прости, Стиви. Я, конечно, ценю и уважаю ваше мнение — и не представляешь, насколько. Но для остального нашего мира я, вероятно, навсегда останусь этой странной Сарой Говард, девицей-детективом — если только не обзаведусь семьей. Не то чтобы какой-то части меня этого однажды не захотелось. Если я когда-нибудь почувствую, что действительно чего-то добилась в своей работе, то, возможно, задумаюсь о детях — таков мой протест против идеи о том, что без них мне не стать цельной. Это жестокий стандарт — особенно для женщин, не способных ему соответствовать. Либби не смогла, и эта неудача сломала ее. Да… при всем своем уме она чудовищно сломлена. Чем-то похожа в этом на твою подругу Кэт. Умная, но пропащая. Пропащая и как-то… как-то…

Внезапно лицо мисс Говард, столь страстное при отстаивании взглядов, важнее которых, как я знал, для нее в мире ничего не было, утратило всякое выражение. Слова ее оборвались так резко, что я понял — она что-то увидела. И это «что-то» могло быть только одним.

— Где? — пискнул я, крутя головой по сторонам. — Где он?

Мисс Говард, успокаивающим жестом опустила руку мне на плечо.

— Притормози, Стиви, — прошептала она. — Если не ошибаюсь, он прямо перед нами…

Я всмотрелся в темную дорогу впереди — и, разумеется, узрел силуэт маленького человечка, чью личность выдавали мешковатость одежды и кустистость волос. Эль Ниньо не двигался ни к нам, ни от нас — он словно дожидался, когда экипаж приблизится к нему; а когда мы подъехали, я начал различать ту самую проклятую улыбку.

— Что за чертовщина… — пробормотал я. — Это что же, действительно он? Этот уродец перемещается быстрее молнии.

— О, это действительно он, все верно, — произнесла она. — Вопрос в том, чего он хочет.

— Думаете, нам стоит остановиться?

Мисс Говард покачала головой:

— Нет. Поедем спокойным шагом. — Достала револьвер и положила его на колени. — Посмотрим, что будет.

Глава 38

Я последовал этому указанию. Туземец не шелохнулся — только стоял и улыбался, пока мы не оказались от него примерно в двадцати футах. Потом очень медленно поднял руки вверх. Я остановил жеребца, и мы стали ждать. Опустив одну руку, абориген показал ей на землю.

— Я не трогаю вас, — сообщил он, улыбаясь еще шире. Следуя взглядом за его пальцем, мы увидели на дороге маленький лук, пару гладких маленьких стрел и еще один крис с волнистым лезвием. — А вы не стреляете в меня, — продолжил он, обратно поднимая руку. — Да?

Мисс Говард кивнула — но «кольт» оставила там, куда положила.

— Хорошо, — объявила она. — Чего вы хотите?

— Я помогать вам! Точно могу помогать вам, да! Иногда я вам уже помогаю.

— Но ты человек сеньора Линареса. Зачем тебе помогать нам?

Туземец дернулся было к своему оружию, побудив мисс Говард взвести курок «кольта». Глаза человечка чрезвычайно расширились, и он снова задрал вверх руки.

— Все хорошо — я вас не трогать, леди, а вы моя не стрелять! Я помогаю вам!

— Сначала говори мне, зачем помогаешь нам, эти штуки поднимешь потом, — приказала мисс Говард.

К Эль Ниньо вернулась располагающая улыбка, а его округлые черты продемонстрировали, что называется, показное отвращение.

— О, не для меня работать на сеньора — больше нет! Он бить меня — бить свою жену — бить всех, кулаками как… как… — Быстро оглядевшись, абориген схватил большой булыжник с обочины и показал мисс Говард.

— Как камнями, — вымолвила она.

— Да, точно, как камнями! Давать мне один костюм из одежды… — Он поднял руки, демонстрируя закатанные рукава пиджака, а потом показал на брюки, грубо обрезанные у лодыжек. — Слишком большой! Не для меня. Сначала, первый раз, я работать на отца… старого сеньора…

— Отца сеньора Линареса?

— Да, леди. Он другой человек. Хороший человек. Этот сын — не такой. Бить всех кулаками, думать он великий — потому что мама любить его слишком сильно!

Тут я закатился со смеху и заполучил за это тычок острого локтя мисс Говард — но и она сама с трудом сдерживала веселье от этого малого.

— И чего же ты хочешь от нас? — уточнила она, опуская «кольт».

Эль Ниньо пожал плечами:

— Я работать на вас, я думаю. Да, я так думаю. Я наблюдаю вас — вижу, вы хотеть найти маленькую Ану. Хорошо. Сеньор, он не хотеть, чтобы вы ее находить. Но она маленькая! Я думаю, вы найти ее, потому что вы хорошие люди. Я работать на вас, я думаю — так.

Мы с мисс Говард обменялись ошеломленными взглядами. А что нам оставалось сказать? Предложение было настолько странным, что о нем попросту не могло быть и речи, но никто из нас не горел желанием сказать об этом ему. Особенно учитывая тот арсенал, что лежал на дороге, и зная теперь, что он следил за каждым нашим шагом не одну неделю. К тому же мы оба нашли в этом малом нечто привлекательное — привлекательное и славное. Так что, может, идея эта, несмотря ни на что, была не такой уж и необычной.

— Но, — сказала мисс Говард, — как ты себе это представляешь — «работать» на нас? Что ты будешь делать?

Абориген собрался было ответить, но прежде покосился на свои пожитки на дороге.

— Я могу взять? — осторожно спросил он.

Мисс Говард кивнула, глядя на него так, будто он был непослушным ребенком, и уточнила:

— Медленно.

Он поступил согласно указанию и рассовал все предметы своего арсенала по большим карманам, специально пришитым к изнанке пиджака. Потом двинулся к нам с важным видом, словно был в два раза больше своих размеров.

— Я много могу! — объявил он. — Защищать вас от врагов — убивать их или усыплять! Готовить могу! — И обвел окружающий нас пейзаж. — Змею, собаку — иногда крысу, если вы очень голодный. — Тут и я, и мисс Говард издали стоны отвращения сквозь уже привычные улыбки. — Видеть все — узнавать все! Если Эль Ниньо работает на вас — глаза у вас есть везде! — И он снова взмахнул рукой в сторону горизонта.

— А каково будет твое жалование за все это? — осведомилась мисс Говард.

— Мое жа?.. — озадаченно пробормотал абориген.

— Сколько нам придется платить тебе?

— О, платить, да! — кивнул он, гордо надувая грудь. — Эль Ниньо манилец — манильцы работают только за плату! Сеньор платить мне ничем — дерьмом! — Тут я снова громко расхохотался, а мисс Говард даже не попыталась остановить меня — на самом деле она присоединилась ко мне, как и Эль Ниньо, довольный нашей реакцией. — Дерьмом он платить мне! — продолжил он. — Плохая одежда… еда после того, как ели другие… и сеньора заставлять меня спать снаружи, даже зимой! Вы сможете дать мне хорошую еду… кровать чтобы спать, да? В доме много кроватей. А ты… — Он указал на меня, а потом снова проделал тот маленький танец рукой вокруг шеи, отчего моя ухмылка немедля померкла.

— Эй, ну-ка потише! — заявил я. — Мне от тебя неприятности не нужны…

— Нет, нет! — воскликнул он. — Не неприятности! Одежда! Твоя одежда — три ночи назад — ты не любить своя одежда, да?

Пересчитав ночи по пальцам и пытаясь сообразить, о чем это он, я вспомнил поездку в Саратогу — и тут в памяти воскресла встреча с тем, кого я принял за ребенка, в садах у «Казино».

— Так это был ты! — выдохнул я. — Ты видел меня в этом обезьяньем костюме!

— Обезьян? — озадаченно переспросил Эль Ниньо. — Не обезьян — хорошая одежда для хорошего человека — мне как раз! Ты не любишь ее, — изрек он, снова поднося палец к шее. Тут до меня дошло: он видел, как я дергал белый галстук-бабочку, и решил, что я терпеть не могу носить эту штуку.

— Стиви, — недоуменно спросила мисс Говард, — о чем он?

— Он видел меня у «Казино» — видел, что мне не по душе таскать эти вещи. Кажется, он сам их хочет. — Я повысил голос, обращаясь к нашему новому другу: — Хочешь этот костюм, верно?

— Хорошая одежда для хорошего человека! — закивал он, ударяя себя в грудь. — Вы дать ее Эль Ниньо, он работать на вас!

Я покачал головой:

— Но ты же не сможешь носить ее все время…

— Почему нет? — обернулась ко мне мисс Говард. — Честно говоря, Стиви, думаю, этот малый может поступать, как ему вздумается.

Я секунду поразмыслил, потом кивнул:

— Да, тут, пожалуй, вы правы, точно. Но что, черт возьми, скажет доктор?

— Когда мы сообщим ему, что привлекли на нашу сторону одного из главных противников? — с улыбкой парировала мисс Говард. — Что, по-твоему, он может сказать?

Я еще раз кивнул и вдруг подумал о нашем хозяине в Боллстон-Спа:

— А мистер Пиктон? — Но мне даже не пришлось дожидаться ответа — мисс Говард посмотрела на меня, и я заулыбался: — Да, вы снова правы. Он ухохочется до смерти, а этот приятель еще заставит его побегать, это факт. Ну что ж…

Мисс Говард повернулась к аборигену.

— Хорошо, — сказала она, показывая на кузов брички. — Забирайся — и скажи, как нам тебя звать.

— Зовите меня Эль Ниньо! — объявил он, снова ударяя себя в грудь. Потом вдруг насторожился. — Я работать на вас? — спросил он, будто до сих пор в это не веря.

— Ты работаешь на нас, — заверила мисс Говард. — А теперь садись.

— Нет, нет! Не правильно так — Эль Ниньо может идти, а леди поедет.

Мисс Говард вздохнула:

— Нет, Эль Ниньо, это так как раз неправильно. Если ты работаешь на нас, ты один из нас. А это значит, ты едешь с нами.

С таким видом, будто вот-вот взорвется, абориген исполнил на дороге маленький танец, потом запрыгнул в кузов брички со скоростью дикой кошки и встал у нас за спинами, улыбаясь до ушей.

— С Эль Ниньо работать на вас, — объявил он, — вы найти маленькую Ану! Точно!

Не вполне веря и соображая, во что мы ввязались, я хлестнул моргана, и мы направились к дому.

По дороге мы узнали всю историю жизни Эль Ниньо, которую и пересказали остальным, когда добрались до дома мистера Пиктона. Похоже, еще мальчишкой наш туземец как-то охотился с прочими мужчинами своего племени в джунглях филиппинского острова Лусон — и на них напал отряд испанцев. Старших аэта убили ради забавы, молодых забрали в Манилу и продали в пожизненное рабство. Через несколько лет Эль Ниньо сбежал от своего первого хозяина, после чего провел ранние годы своей зрелости в портовых районах и стал бродячим наемником. Он побывал пиратом, сражался в мелких войнах по всему Южно-Китайскому морю, а в итоге вернулся в Манилу, где и был арестован за карманную кражу. Испанский магистрат приговорил его к пожизненным каторжным работам — но тут вмешался старший сеньор Линарес, чиновник дипломатической службы, и дал туземцу шанс отработать свой «долг» перед Испанской империей в качестве слуги дома. Услышав все это, я не мог не вспомнить свой собственный опыт с доктором Крайцлером — и схожее прошлое быстро наладило связь между мной и нашим новым компаньоном.

Оригинальности ему было не занимать, тут и говорить нечего: все в доме мистера Пиктона сочли его странное сочетание мужественных манер и кроткой, почти детской доброты одновременно забавным и умильным. Например, когда он встретил Сайруса, то повел себя весьма трогательно и в то же время довольно комично. Он серьезно, уважительно поклонился, и был поражен, когда большой человек — который, похоже, представлялся ему каким-то оракулом — вдруг протянул ему руку. Тот факт, что «Мистер Мон-роз» (как Эль Ниньо всегда называл его) жил среди белых как равный — носил ту же одежду, что и они, ел ту же еду и спал с тем же удобством, — похоже, стал для аборигена знаком того, что он обрел некое высшее тайное знание, и Эль Ниньо принялся строить свое поведение на манер моего большого молчаливого друга. Что, понятно, было делом непростым для такого разговорчивого и живого малого.

Впрочем, ничто из этого не давало нам никаких подсказок насчет того, что же делать с новым союзником. На тот момент нам не требовалось никого выслеживать или лишать чувств, к тому же он неизбежно вызвал бы пересуды, куда бы ни направился в Боллстон-Спа — особенно после того, как я, согласно обещанию, отдал ему свое вечернее платье, кое он немедля и надел. Расхаживая с важным видом, точно павлин (он оказался прав, полагая, что костюм ему подойдет), он выглядел так, будто готов был бросить вызов всему миру — но никто из нас не был уверен, что мир окажется к нему в равной степени расположен. Подойдя к делу с практической стороны, смущенная миссис Гастингс приставила Эль Ниньо к мытью посуды, за что он и принялся с превеликим энтузиазмом.

Информация же, доставленная нами с мисс Говард из Стиллуотера, была должным образом зафиксирована на грифельной доске в гостиной мистера Пиктона. Потом мы переместились на заднее крыльцо, дабы обсудить важность рассказанного. Вовсе не удивительно, что миссис Мюленберг не знала всех подробностей дела Хатч, поскольку жила в другом городе, и заведовало им управление другого шерифа — шерифы же маленьких городков обыкновенно были еще меньше склонны к сотрудничеству и общению друг с другом, чем полицейские участки в Нью-Йорке. Относительно же отказа бедной женщины дать показания мистер Пиктон заверил нас, что потеря невелика — поскольку местный Соломон округа Саратога, судья Чарлз Г. Браун, был ярым приверженцем рассмотрения каждого дела по его существу, и почти наверняка не допустил бы до сведения жюри присяжных никаких необоснованных заявлений относительно неких событий десятилетней давности. То же было справедливо и в отношении всей работы, проделанной нами в Нью-Йорке, которая, как решительно напомнил нам наш хозяин, даже не привела к официальному полицейскому расследованию. Делу об убийстве детей Либби Хатч предстоит ограничиться только этим — а рассказ миссис Мюленберг лишь поможет нам лучше понять личность женщины, с коей мы имеем дело. В этом отношении он предоставлял дальнейшее подтверждение (хоть в нем и не было особой нужды) того, насколько умна наша противница. Доктор объяснил нам, что маленькая теория миссис Мюленберг о том, как Либби убила ее сына, Майкла, — история, которая кому-то могла показаться всего лишь бредом полуобезумевшей от горя женщины, — скорее всего была верной: такое вещество, как яд, будучи принято кормящей женщиной, действительно может через ее молоко быть передано любому ребенку, которого она кормит. В пакетике же с черным порошком, найденном миссис Мюленберг в комнате Либби вместе с мышьяком, по мнению доктора, был, пользуясь его терминологией, carbo animalis purificatus, то есть по-латыни — «очищенный животный уголь». Прочему миру это вещество известно под именем «черной кости», его повсеместно используют как противоядие при множестве отравлений, включая мышьяк. Вероятно, Либби держала его под рукой на случай, если вдруг от нетерпения сама примет слишком большую дозу. А ответ на вопрос, зачем она сделала то, что сделала, мы все уже знали: маленький Майкл Мюленберг совершил смертельную ошибку, дав понять, что Либби не особо наделена материнскими талантами, и вместо того, чтобы просто признать это и попытаться найти себе в жизни другое занятие, убийца сфабриковала ситуацию, в которой производила впечатление героини, старающейся спасти ребенка, — на самом деле его убивая. Ту же схему мы уже обнаружили в случае с «приемными» детьми Либби, а также с младенцами в «Родильном доме»: эта женщина предавалась своему зловещему занятию намного дольше, чем любой из нас — кроме, конечно, доктора — подозревал или мог допустить.

Но все же в печальном рассказе миссис Мюленберг была маленькая деталь, оказавшаяся полезной подсказкой: если Либби Хатч нанималась на работу кормилицей, значит, она сама должна была когда-то родить. Если Либби не солгала в виденных нами больничных анкетах насчет своего возраста и сейчас ей было тридцать девять, то в 1886 году ей было двадцать восемь, а этот самый ее ребенок мог оказаться любого возраста, от младенца до моих лет — однако ее появление у Мюленбергов в одиночку, указывало на то, что он, скорее всего, был уже мертв (что никого из нас нисколько не удивляло). Но живым или мертвым было это дитя, где-то должно было иметься какое-то свидетельство его или ее существования.

Поэтому нам с мисс Говард теперь предстояло не просто разыскивать родителей Либби где-то на восточном берегу Гудзона: вероятнее всего, нас ждала и еще одна детская могила. Беседа с миссис Мюленберг дала нам только одну общую подсказку, откуда начинать поиски: на противоположном берегу реки располагалась целая череда маленьких городков, — и поэтому приступать нам следовало как можно скорее. Думается, мисс Говард ничего не имела против отправления той же ночью, но лично я не собирался больше никуда выезжать в темноте; к тому же мы должны были Эль Ниньо его первую ночь в постели, как обещали. Мистер Пиктон провел его в комнату на верхнем этаже, причем, поднимаясь по лестнице, эти двое болтали, как старинные приятели: мы были правы, решив, что разговорчивая натура обоих сдружит их с самого начала. А насчет того, что же все-таки станет с Эль Ниньо, когда расследование будет закончено, мистер Пиктон сказал, что будет вовсе не против оставить его у себя в качестве слуги — это уж точно даст жителям Боллстон-Спа пищу для пересудов. После счастливого разрешения таким образом его судьбы, туземец нырнул в среднего размера кровать у себя в комнате точно в океан, прервав свое дикое ликование лишь после того, как мистер Пиктон сообщил ему, что миссис Гастингс отнюдь не обрадуют его фортели в постели в моих выходных туфлях.

Доктор решил, что наш новый компаньон в ближайшем будущем продолжит работать со мной и мисс Говард: невозможно было предвидеть, какими еще неприятностями способен обернуться поиск корней Либби Хатч, но можно было смело утверждать — окажись мы снова в опасности, таланты Эль Ниньо придутся весьма кстати. То был вполне ясный и приемлемый выбор — к тому же, хоть поначалу это и не было столь же очевидно, последующие два дня прекрасно показали, сколь забавным продолжал оставаться наш напарник. Пока мы рыскали по этим селениям на восточном берегу Гудзона и мисс Говард опрашивала каждого встречного и поперечного насчет семьи Фрэзеров, Эль Ниньо и я сходились все лучше и лучше, паясничали, смеялись и сообщали всем обеспокоенным и обиженным местным жителям, с какими сталкивались, куда им стоит засунуть свою мелкопоместную враждебность. Пылкая преданность аборигена, теперь с энтузиазмом обратившаяся на нас, — после долгих лет ее неохотного дарования подлому сыну изначального благодетеля — побудила мисс Говард по-своему привязаться к нашему новому приятелю, да таким образом, коий был невозможен в отношении обычного белого американского мужчины: ведь Эль Ниньо вел себя с ней без покровительственного снисхождения или попыток рыцарства — то было простое уважение к оказавшим ему добрую услугу.

В первый день поисков нам понадобилось собраться со всеми бодрыми чувствами, что у нас были — ведь он не принес ничего, кроме отрицательных ответов на расспросы мисс Говард и угрюмых недоверчивых взглядов местного населения. Тот факт, что мы разыскиваем убийцу, похоже, нимало не способствовал доверию этих людей: мы были прежде всего чужаками, и никакая наша подразумеваемая цель не могла сломить этот барьер. В среду вечером мы вернулись к мистеру Пиктону несолоно хлебавши, но в четверг встали до зари и снова выехали, стараясь не дать воли разочарованию. На рассвете мы пересекали реку на маленьком пароме, направляясь прямиком в яркое, режущее глаз сияние утра. Такое положение дел было бы тошнотворным, когда б не Эль Ниньо, который, лежа позади в нашей коляске, точил свой крис и радостно напевал какую-то песенку на родном языке, в которой, как он сообщил мне, говорилось об утре в тропических джунглях, бывших некогда его домом.

Остаток же нашего утра заполнило новое разочарование — как, впрочем, и день. Город за городом, таверна за таверной, почта за почтой — мисс Говард прилежно заходила в каждое заведение и задавала одни и те же вопросы о семье по фамилии Фрэзер. Когда зазолотился день, я, например, уже был более чем готов признать безнадежность того, что мы обнаружим хоть что-нибудь до созыва большого жюри: в конце концов, мы даже не знали, была Фрэзер девичьей фамилией Либби Хатч, псевдонимом или же кличкой, под которой проходил отец ее первого ребенка. Уверенность мы чувствовали только в одном: где-то — может, и вовсе в другом штате — была могила ребенка с такой фамилией; а когда поздний день перетек в ранний вечер, уже и мисс Говард начала думать, что, это, пожалуй, все, что нам нужно знать, по крайней мере — сейчас. Если мистер Пиктон решит, что для настоящего процесса (если, конечно, до такого дойдет) требуется больше подробностей касательно той части жизни Либби, мы продолжим наши поиски — и тогда он сможет с пристрастием допросить ее на суде и об этих вещах. Но мисс Говард все больше убеждалась в том, что жестокость Либби была в той же степени результатом рождения девочкой в деспотическом, ханжеском обществе, в какой виной тому могли быть любые возможные отклонения в жизни ее семьи; и наши бесплодные вынужденные поиски начали в итоге казаться попросту потерей времени. Незачем говорить, что мисс Говард была не из тех, кто мог долго терпеть подобное чувство.

И потому, когда тем вечером часы на здании суда в Боллстон-Спа пробили семь, мы вполне услышали их, поскольку уже возвращались в город по Мальта-роуд. Мы проехали мимо закрытых лавок Боллстона и тихих домов, обогнули железнодорожную станцию, поднялись вверх по Бат-стрит и оказались под окном мистера Пиктона. Эль Ниньо спал в коляске, мисс Говард рядом со мной была погружена в свои размышления, а сам я с трудом удерживался от дремы — рассудок мой убаюкивал медленный размеренный цокот копыт нашего верного моргана.

И, разумеется, это было самое время для того, чтобы разверзлась сама преисподняя.

— Стиви! — Мне было показалось, что голос звучит у меня в голове, словно часть сна, в который я погрузился. — Стиви! Сара! Черт, да вы меня слышите?

Мисс Говард встряхнула меня, и мы вместе оглядели окружавшие нас тихие кварталы, не видя поблизости ни души; но когда голос вновь позвал нас, я определил, что принадлежит он мистеру Пиктону и доносится из окна его конторы.

— Я здесь! — крикнул он, мы подняли головы и увидели, что он чуть ли не наполовину свешивается из окна здания суда, размахивает трубкой в одной руке и каким-то листком бумаги в другой, отчаянно пытаясь привлечь наше внимание. — Слушай, Стиви, — продолжал мистер Пиктон, — тебе нужно ехать к Вестонам и привезти сюда доктора! У них там нет чертова телефона, а нам надо поговорить! Он собирался вернуться к девяти, но я только что получил телеграмму от Джона — нам нужно обсудить это прямо сейчас!

— Но слушание ведь утром, — попыталась вмешаться мисс Говард, — а ему все еще…

— Не важно — все под контролем! — проорал мистер Пиктон, совершенно сбив с толку нас обоих. — Сара, берите мой экипаж и отправляйтесь за Сайрусом с Люциусом — но ты, Стиви, должен привезти доктора, и как можно скорее!

Мисс Говард быстро соскочила на землю и бегом кинулась к Хай-стрит и зданию суда. На полпути она обернулась и крикнула мне:

— Разбуди Эль Ниньо, Стиви — он не даст тебе снова задремать!

— Можно подумать, я спал! — выпалил я, вновь полный энергии. — Хотелось бы мне знать, что здесь творится, черт побери!

Мисс Говард улыбнулась, подобрала юбку и побежала дальше. Как следует все обдумав, я решил, что и в самом деле компания не помешает — дабы нарушить монотонность обратной езды по той же дороге, откуда мы только что прибыли, — поэтому как следует встряхнул моего спутника в коляске, отчего тот вскочил, выхватил свой крис и изготовился метать его; и все это — одним молниеносным движением.

— Потише, сынок, — сказал я и похлопал по кучерской скамье, где раньше сидела мисс Говард. — Залезай-ка сюда и держись за что-нибудь — поездочка, похоже, будет не из гладких!

С ликующим смехом от мысли о том, что его повысили до присутствия на козлах, Эль Ниньо прыгнул ко мне и приготовился ехать, а я развернул повозку и хлестнул вожжами по крупу моргана. В городе мы не могли скакать на полной скорости, но лишь только выбрались за его пределы, маленький жеребец доказал, что дневные труды ему были нипочем, и, разогнавшись, мы подняли такое облако пыли — не говоря уже о несусветном грохоте, — что Эль Ниньо не смог удержаться и грянул очередную песню, которой, по его словам, выучился, пиратствуя в Южно-Китайском море.

Мы добрались до фермы Вестонов еще засветло — что говорило не только о выносливости нашей лошадки, но и о моих извозчичьих способностях. Иосия Вестон, хоть его и застал врасплох вид туземца в моем вечернем платье, сообщил, что доктор с Кларой где-то у ручья за домом, снова рисуют. Это меня не удивило — доктор обладал поразительным терпением в подобных вещах, а если ребенок отзывался на какую-то конкретную форму обращения или общения, он мог отдаваться этому занятию целыми днями. Велев Эль Ниньо раздобыть корма и воды для нашей лошади, я бегом кинулся к ручью.

Стремглав обогнув большой огород, я проскочил через кукурузное поле, понесся вдоль берега громкого чистого ручья и сообразил, что все больше волнуюсь — вот только неясно, о чем. Я скакал и прыгал по камням и грязной траве на берегу в поисках доктора и Клары, но не нашел их там, и, даже понимая, что они не услышат меня за шумом бегущей воды, я пару раз выкрикнул их имена, не останавливаясь, чтобы услышать ответ. Наконец, минут через пять этих бросков и скачек, я заметил спину доктора где-то в полумиле от дома вверх по ручью. Он сидел под большим кленом, один из корней которого изогнулся в виде некого помоста над потоком. Клара тихо сидела напротив него, что-то рисуя.

Наконец добравшись на расстояние слышимости, я чуть замедлил шаг. Тот участок ручья, где сидели эти двое, образовывал небольшую излучину, и вода плескалась в спокойной заводи — уже настолько тихо, что я мог расслышать мягкий голос доктора, когда он обращался к Кларе. Судя по тому, что мне было слышно из его слов, его попытки достучаться до девочки находились в критической стадии:

— …так что, видишь, Клара, я начал понимать, что в случившемся не было моей вины, — и если бы я только рассказал другим правду о том, что произошло, это бы лишь помогло. Помогло мне остаться невредимым, и помогло бы моему отцу прекратить совершать подобные вещи.

Все это было вполне предсказуемо: повторюсь, я уже слышал об этом от доктора, и хотя мне хватило ума приближаться потише, я прикидывал, что сейчас последует пауза в разговоре — во время безмолвной попытки Клары охватить его последнюю мысль своим нарушенным юным умом. Я дожидался этой паузы, решив, что как раз тогда смогу изящно вступить и объявить, что нам следует срочно возвращаться в город.

Но вместо этого моя челюсть попросту отвисла, когда я услышал, как Клара отвечает доктору мелодичным, чуть хриплым, но все же поразительно чистым голоском:

— А твоему папе стало лучше?

Я увидел, как доктор медленно кивнул:

— Он был очень больным человеком. Как твоя мама. Но да, в конце концов ему стало лучше. И ей тоже станет.

— Но только если я скажу правду… — тихо, по-настоящему испуганно вымолвила Клара.

Не было никаких сомнений: они разговаривали.

Глава 39

Я изо всех сил старался не перебить происходящее, понимая, что это очень важно, — однако топкость берега под ногами пресекла мои усилия. Стоя там и затаив дыхание, я ощутил, как моя нога погружается в глубокий участок ила под травой. Тихо возопив, я выдернул ногу, и та громко и отчасти комично чавкнула. От шума доктор и Клара быстро обернулись и вскочили. Девочка метнулась и спряталась за ногу доктора, но потом, завидев, что это всего лишь я — и что нога моя снизу покрыта толстым слоем грязи, — она рассмеялась, как обычно, тихо и хрипло. Доктор тоже заулыбался — я же почувствовал, что краснею.

— Простите, — проговорил я, стряхивая комья глины и грязи с ботинка. — Я не хотел встревать, но… — Тут я покосился на ботинок, и эти двое снова расхохотались пуще прежнего.

— Знаешь, Клара, — сказал доктор, — по-моему, кое-кто пытался незаметно подкрасться к нам. Как ты думаешь? — Девочка посмотрела на меня, и смех ее сменился простой улыбкой; потом она вытянула шею, желая прошептать что-то на ухо доктору. Тот наклонился послушать, потом засмеялся снова. — Нет, он, конечно же, не очень в этом силен. — И, бросив на меня многозначительный взгляд, явно говоривший, что если у меня ничего важного, то лучше бы мне проваливать, доктор продолжил: — Итак, Стиви, что же привело тебя?

Я постарался говорить спокойно, чтобы вдруг не смутить Клару:

— Это мистер Пиктон, сэр. Он говорит, что на сегодня, пожалуй, пора заканчивать. — Затем позволил себе тон посерьезней: — Кажется, он получил телеграмму — от мистера Мура.

Глаза доктора несколько забегали, но он смог сдержать эмоции.

— Понимаю. — Посмотрел на Клару, потом снова на меня. — Хорошо. Встретимся в доме. Через пять минут.

Я кивнул и отчалил, а доктор после моего ухода вернулся к серьезному разговору по душам со своей маленькой пациенткой.

Когда я добрался до дома, грязь у меня на ноге начала засыхать, но я все еще выглядел вполне по-идиотски — и Эль Ниньо просто закатился смехом. Пока я снимал ботинок и пытался почиститься, он продолжал хохотать — но при появлении доктора и Клары быстренько встал по стойке смирно и принял крайне уважительный вид. Девочке абориген показался странным, но, похоже, не напугал ее — и, окончательно рассмотрев его, она вновь зашептала доктору на ухо. Он улыбнулся, погладил Клару по голове и сказал, что рост Эль Ниньо нормален для его народа.

— Он приехал с другого конца земли, — объяснил доктор. — Там много необычного. Когда-нибудь увидишь сама, если пожелаешь. — Потом наклонился и заглянул ей в глаза. — Я вернусь утром и отвезу тебя в суд, Клара. И буду там с тобой, как и обещал. Вопросы тебе будет задавать только мистер Пиктон — так что, видишь, бояться вовсе нечего. Это поможет — поможет всем, правда.

Клара кивнула, изо всех сил стараясь поверить доктору, Иосия Вестон подошел и обнял ее. Он, разумеется, прекрасно знал, что мы были накануне первого серьезного испытания для Клары — и довольно уверенно пожал руку доктору; однако я, кажется, приметил в его взгляде и толику томительного сомнения в правильности происходящего. Но лишь только доктор принялся усаживаться в свою нанятую двуколку, Клара метнулась и обхватила его ногу, как делали многие дети в Институте — и, думаю, это лучше любых слов убедило мистера Вестона в том, что они действительно пошли по единственной тропе, способной принести ей подлинный мир.

Как только мы выехали на дорожку с фермы Вестонов, я посторонился, уступая доктору дорогу рядом с нами, и быстро описал ему ситуацию в городе — или, по крайней мере, то немногое, что мне было известно. Похоже, слова мистера Пиктона насчет того, что дела доктора у Вестонов «под контролем», означали, что Клара заговорила как раз этим утром, и доктор немедля отправил Питера Вестона в город с новостями, чтобы мистер Пиктон знал: представ перед большим жюри, он может рассчитывать на готовность этого последнего оружия в своем арсенале. Сообщив мне все это, доктор притормозил двуколку, снова занял место позади нашего экипажа и сосредоточился на том, чтобы поспевать за нами: остаток обратной поездки был столь же быстрым и суровым, что и дорога сюда. Когда мы добрались до здания суда, по неоднократным тяжелым вздохам моргана стало окончательно понятно: на сегодня он свое отбегал; так что я велел Эль Ниньо, который уводил обеих лошадей и повозки обратно на извозчичий двор, передать мистеру Вули, чтобы тот задал выдающемуся животному за его труды корма получше и как следует почистил.

Коляска мистера Пиктона снаружи здания суда подсказала нам с доктором, что мисс Говард со своими спутниками опередила нас, и мысль о том, что эти трое, должно быть, сейчас наверху, не дождавшись нашего прибытия, выпытывают у мистера Пиктона, какие же таинственные новости прибыли из Нью-Йорка, заставила нас просто ворваться внутрь и взлететь наверх по мраморным ступеням. Рослый охранник у дверей — тот, кого мистер Пиктон звал Генри, — возмущенно выкрикнул нам, что нельзя вот так носиться сломя голову по зданию, будто оно наша собственность, и что существуют правила, которые должно блюсти, — но мы не обратили на него никакого внимания. Точно так же, едва соблюдя формальности у входа в кабинет мистера Пиктона, мы заскочили внутрь и обнаружили всех в ожидании.

— Ну наконец-то! — объявил мистер Пиктон, обгладывая свою трубку подобно одному из многих нервных типов, коих я время от времени видывал во время визитов доктора в «Павильон безумцев» нью-йоркской больницы Беллвью. — Я уж боялся, что если вы не прибудете вскоре, эти трое попросту нападут на меня и отнимут телеграмму! Но справедливость прежде всего, сказал я им — доктор и Стиви заслужили услышать новость вместе с остальными!

— Прошу вас, — задыхаясь, произнес доктор, не обращая внимания на любезность мистера Пиктона, — продолжайте…

— Доставили как раз после шести, — сообщил мистер Пиктон, отложив трубку в сторону и нервно устраиваясь в кресле. — И, надеюсь, вместе нам удастся лучше понять ее, чем я смог бы в одиночку. Да просто сейчас прочту вам…

Он с громким шорохом развернул бумагу, прочистил прокуренное горло и начал:


МИСТЕРУ РУПЕРТУ ПИКТОНУ, ЗДАНИЕ СУДА БОЛЛСТОН-СПА, БОЛЛСТОН-СПА. СРОЧНО. Л. Х. ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД Б. ЖЮРИ, ССЫЛАЕТСЯ НА СВОИ ПОКАЗАНИЯ ПОД ПРИСЯГОЙ ВО ВРЕМЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ. ДОБАВИТЬ НЕЧЕГО. ПРЕП. ПАРКЕР ВЧЕРА ОБНАРУЖЕН. ЖИВ, ХОТЬ И НЕ НЕВРЕДИМ. ДАСТ ПОКАЗАНИЯ, ЕСЛИ ГАРАНТИРУЮТ ЗАЩИТУ. МИХЕЙ ХАНТЕР УМЕР ВЧЕРА ОТ ПЕРЕДОЗИРОВКИ МОРФИЯ. КОРОНЕР ГОВОРИТ, САМОСТОЯТЕЛЬНОЙ, НО ЭТО УЖЕ НЕ СЕКРЕТ. КОРОНЕРА СОПРОВОЖДАЛИ ДВА МЕСТНЫХ ПОЛИЦЕЙСКИХ, Л. Х. ЗНАЕТ, ЧТО ОФИЦИАЛЬНОГО ПОЛИЦ. РАССЛЕДОВАНИЯ ПО ЕЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ НЕ ВЕДЕТСЯ. ПЫЛЬНИКИ ТЕПЕРЬ СЛИШКОМ ОПАСНЫ, МЫ НЕ МОЖЕМ ПРОДОЛЖАТЬ СЛЕЖКУ. ЧУТЬ НЕ УБИЛИ НАС, ПОКА МЫ СЛЕДИЛИ ЗА ТЕМ, КАК ОНА ПЕРЕНОСИЛА К НИМ А. Л. ПЫТАЕМСЯ ОРГАНИЗОВАТЬ СОГЛЯДАТАЯ ВНУТРИ. ВАНДЕРБИЛТ ВЕРНУЛСЯ В ГОРОД. Л. Х. ПРИШЛА К НЕМУ В ПОЛНОМ ТРАУРЕ. В. НАНЯЛ ДЛЯ ЕЕ ЗАЩИТЫ ЧИКАГСКОГО ЮРИСТА. МАРКУС УЕХАЛ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ УЗНАВАТЬ, КТО ЭТО. ВОЗВРАЩАЮСЬ ПЕРВЫМ ЖЕ ПОЕЗДОМ. НЕ ОТКАЖУСЬ ОТ ЭКИПАЖА И ВИСКИ НА СТАНЦИИ. МУР


— Вот такие дела, друзья мои, — сказал мистер Пиктон, снова принявшись за трубку. — Я проверил расписания — Джон прибудет около одиннадцати, хотя, конечно, будут задержки. И это дает нам несколько часов на раздумья о том, что же он имел в виду. — Тут он помахал телеграммой над головой. — Что-то, конечно же, очевидно и не слишком-то удивительно — честно говоря, я и не ждал, к примеру, что Либби объявится на слушании большого жюри. Но есть и другие довольно запутанные вещи.

Доктор встал и потянулся за телеграммой:

— Позволите?

— О да, разумеется, доктор, — ответил мистер Пиктон, вручая ему листок. — Вы к тому же знаете Джона намного дольше, чем я, так что, вероятно, получше разберетесь в его смутных намеках — начиная хотя бы с утверждения о том, что преподобный Паркер «жив, но не невредим».

— Или Мур попросту демонстрирует свою обычную четкость высказываний, — просматривая бумагу, отозвался доктор, что называется, сухо, — или же не хотел допустить, чтобы кто-то мог завладеть копией послания. Возвращение Вандербилта в этом свете выглядит действительно несколько зловеще.

— Да, — согласился Люциус. — Его люди смогут немало выяснить, если зададутся такой целью.

— Готова поспорить, — сказала мисс Говард, — что этот намек насчет Паркера означает, что Либби и впрямь натравила на него Пыльников. Если его смогли найти Джон с Маркусом — значит, могла и она. И одному богу известно, в каком он теперь состоянии.

Сайрус кивнул: