Муж Миле умер в том же году, когда я похоронила Антона. Я некоторое время и правда была в трауре, тосковала, и даже Хуго был мне не нужен. Миле же, напротив, после кончины своего Шпирвеса быстро утешилась с каким-то молоденьким пареньком. Трех месяцев после похорон не прошло, как она, прежде такая верная супруга, отдалась первому же попавшемуся смазливому почтальону, к ней заглянувшему. И с тех пор меняла любовников как перчатки.

Хуго тем временем потихоньку стал опять подкатывать ко мне, но не слишком преуспел. И тут вдруг случайно где-то в городе встречает он овдовевшую Милочку, та кидается ему на шею и увлекает в свое гнездышко. Она знала, что мы тогда с Хуго не общались. А потом заявилась ко мне и без малейшего смущения все поведала. Я так тогда на них обиделась, что до сих пор негодую. Романчик длился всего года два, ей все-таки больше нравились молоденькие. Позже мы помирились, рассказали друг другу все, что каждая знала о Хуго. Я несколько утешилась тем, что отношения у них были поверхностные, скорее, интрижка несерьезная. Кроме того, я представила себе, что Хуго, должно быть лежа с Милочкой в постели, вспоминает обо мне, о том, как нас тогда покойный Шпирвес застукал в самый неподходящий момент.



Надо же, кольнуло меня опять, Хуго сразу эту вазу узнал. Все, смотреть на него больше не желаю, ну его, буду глядеть в окно. И разговаривать не хочу больше. Ох, до чего же тяжело бывает долго общаться с кем-нибудь. И зачем я всю жизнь так тянулась к людям? Надо же было выскочить замуж, родить трех детей, чтобы всю жизнь и семья и друзья меня страшно раздражали! Лучше бы на пару с Хульдой, забот бы не знала. Да, здорово, конечно, когда внуки или дети навещают, но еще лучше, когда они оставляют тебя снова одну. И чего все твердят, будто одиночество на склоне лет — это драма? Да нам, старикам, оно просто необходимо, одиночество! Нам покоя хочется.

Хуго, по всей видимости, телевизор не слишком уважает. Он снимает свой слуховой аппарат и ложится на мою софу.

Регина и Ульрих условились звонить мне ежедневно, а Феликс через день наносит визит. Вот сегодня он заберет у нас грязное белье и увезет его к мамочке стирать. Зачем, интересно, Хуго каждое утро вынимает из шкафа свежее полотенце? Мне одного на целую неделю хватает. Ну, теперь он этими своими полотенцами стиральную машину нашей дочки до отказа набьет.

— Слушайте, поехали, погуляем. — Феликс вывозит нас на прогулку. — Мне мама машину одолжила.

Какой он шустрый, просто моторчик, и настроение всегда отличное. Мы, глядя на него, тоже веселеем.

Хуго попросил подбросить нас на Гросен Воог. Здесь теперь не как раньше, машину поставить некуда, приходится искать место для парковки. Пока Феликс мается, мы с Хуго одни гуляем по набережной. Держась за руки, смотрим на желтоватую мутную воду.

— Помнишь, мы ее «солдатской баней» называли? — напоминает Хуго.

Да, прежде сюда ходили купаться военные.

Камыши, тополя, ивы и лодочки, как и тогда, но никто больше не носит изящных соломенных легких шляпок с черными, зелеными и красными лентами.

Когда подходит Феликс, Хуго решает блеснуть своими познаниями:

— Здесь в тысяча семьсот семьдесят пятом году Гёте кинулся в мутный поток.

— Да, да, понятное дело, — зевает внук. — Куда только не кидался, куда только не залезал, и везде был первым, даже на Эверест, наверное, первый взобрался.

— Шарлотта, — обращается Хуго ко мне, — а ты помнишь, был какой-то год, вода замерзла и мы здесь на коньках бегали?

Не помню я такого. Мои братья и сестры, и я с ними вместе, ходили к Пушечным Воротам, где пожарные заливали каток на теннисных кортах.

Альберт туда ходить не любил, но однажды я и его уговорила.

Мы с Фанни и Альбертом поехали на трамвае, и брат еще по пути страшно замерз. Он этот каток уже и видеть не желал, хотел было повернуться и уехать домой. А Фанни его знай ругает:

— Ты что, ничего потеплее надеть не мог? Конечно, не мудрено замерзнуть, если зимой без пальто ходить!

Тут мне от катания на коньках стало жарко, и я великодушно отдала брату свою куртку с меховой опушкой. Он потребовал и капюшон тоже. И получив наконец женскую приталенную курточку благородного синего цвета, отороченную мехом, весь расцвел. Крепко уцепившись за меня и Фанни, повиснув между нами, он весь светился от счастья под песенку «Где ж ты скрылась, моя Марта». Нас увидел один наш покупатель и засмеялся:

— Глядите-ка, три барышни из дома трех невест!

На другой день я снова позвала Альберта на каток, и он согласился, но только при условии, что я снова дам ему мою курточку. Я тогда отказалась, и обиженный Альберт остался дома. Так что на каток он сходил всего один раз в жизни.



Вообще-то, я ожидала, что мой рассказ мужчин несколько растрогает, что и им тоже, как и мне, станет немного грустно, но вместо этого Хуго заявляет, что все это им уже известно, и бросает в воду пластмассовую пробку от шампанского, а Феликс интересуется, был ли тогда на катке громкоговоритель.

— Нет, еще не было. В центре стояла маленькая эстрада, а на ней вокруг фонаря — трио музыкантов. Некоторые пары танцевали под музыку, а мы, малышня, обычно носились сломя голову.

Они оба отворачиваются, будто меня и нет рядом, и заводят мужской разговор. Феликс величает Хуго «дорогой дедуля», а тот, кажется, не в состоянии вспомнить имени своего внука и выкручивается с помощью ласковых слов, вроде «малыш» или «сынок». Хуго снова оседлал своего конька: литература, книжки, книжки, книжки. Не нравится мне это, начнет сейчас опять Феликса экзаменовать, что тот знает, что читал, чего не читал, а внук этого терпеть не может.

— Как хорошо, что я опять в Дармштадте, — радуется старик, — здесь моя любимая Немецкая Академия языка и литературы, здесь мои литературные корни.

— А у нас в школе, — подпевает Феликс деду, — учитель литературы был такой фанат Бюхнера![15] Мы «Войцека» чуть не наизусть учили, пока не затошнило.

— Эти великие духом хорошо известны нашей герцогской столице, — откликается Хуго. — Иоханн Хайнрих Мерк, Бюхнер, Нибергалль, а в мое время еще Казимир Эдшмид, Фридрих Гундольф и прежде всего Георг Хензель, и это еще далеко не все.

— Ну, я не всех знаю, — смущается будущий конструктор Феликс. — Ты, кажется, этого, Вомана забыл. А что ты сейчас читаешь?

Приходится дедушке признаться, что лет десять, как читать ему тяжело, глаза устают, да и восприятие притупилось.

— Мне бы очень хотелось собрать мои старые любимые книги и все их перечитать, да сил нет. Устал я, — жалуется Хуго. — А остальное мне и читать неохота. Что ни открой — журнал, газету, только и пишут, что об убийствах, коррупции, грязь и кровь кругом и больше ничего. Нет уж, увольте. Я не желаю этого знать. Очень надеюсь, что дочь вовремя предупредит своего отца, когда придет его черед прощаться с этим безумным миром.



Вот мы и снова дома, одни. Хуго опять растянулся на софе, а я заглядываю в газету.

«Жена спалила своего мужа!» Господи, напишут же такое! Между прочим, эту идею, сжечь дом вместе с Бернхардом, надо бы все-таки обмозговать, не идет она у меня из головы все последнее время.



Опять долго не могу уснуть, все ворочаюсь, а потом — я же знала! — меня мучают кошмары: отец стреляет в Альберта, Фанни замахивается на меня распятием, дух Бернхарда стучит, знаки подает. Чья-то ледяная рука…

Кричу и не могу проснуться… Просыпаюсь наконец. Рядом со мной лежит Хуго.

— Мне нехорошо что-то, — скулит он, — можно с тобой немножко полежать? На меня иногда какой-то страх накатывает, смерти боюсь, что ли?

— Ну, в наши годы это естественно, — холодно отвечаю я.

Своими ледяными пальцами он только что меня едва не угробил.

Лежу молча и размышляю, прилично ли в моем библейском возрасте делить постель с таким же древним мафусаилом? Что он задумал?

Но, кажется, Хуго просто хочет согреться, он теснее жмется ко мне. При этом мы оба настороженно следим, чтобы каждый из нас соблюдал приличия. И прежде чем я успеваю свыкнуться с нашей внезапной близостью, замерзший старец оттаивает и крепко засыпает. Рука его все тяжелеет, костлявый череп давит мне на плечо, в груди что-то клокочет, дыхание переходит в храп, тощие ноги вытягиваются, он занимает все больше места на кровати, и запах, затхлый, прогорклый запах начинает меня мучить. Да, свежее полотенце каждое утро ему не слишком помогает. Думается мне, телесную близость можно выносить только в молодости. А теперь мне страшно даже: как бы Хуго не уснул на моей онемевшей руке вечным сном.

Я думала, что мне всю ночь не сомкнуть глаз, что я опять не высплюсь, но утром просыпаюсь бодрая, кровь кипит, настроение прекрасное, в ванной поет Хуго, а в вишневых деревьях чирикают птички.

— Если б я не был таким дряхлым, то принес бы тебе завтрак в постель, дорогая, — шутит Хуго.

Я, старая дуреха, вскакиваю, бегу на кухню, ставлю кофе. И чего это я так распрыгалась, ну ничего же ночью не случилось особенного, просто выспались, отдохнули.

Суечусь на кухне, сную туда-сюда, а самой опять печальные мысли в голову лезут. Хуго сегодня ночью мне не понравился: старый, некрасивый, совсем не тот, что был раньше, помятый, поизносившийся какой-то. А он, наверное, то же самое обо мне думает. Все было бы по-иному, если бы Хуго много лет назад разошелся с Идой и стал жить со мной. Мы бы превратились в супружескую пару старичков. Тихо, почти незаметно для посторонних, наблюдали бы, как стареют и увядают наши тела, привыкли бы друг к другу, приспособились, и наша интимная близость органично продолжалась бы и в старости. А теперь между нами пропасть в сорок лет — как бы не упасть туда, когда будем наводить мосты. Если Хуго и сегодня попытается ко мне подкатить, я немилосердно отошлю его прочь. А с другой стороны, куда ни глянь, в газетах пишут, по радио, по телевизору рассказывают: нынче пожилые люди от молодых не отстают, с сексом у них все в порядке. А может, врут всё? Может, я безнадежно старомодна или у меня разгулялось мое больное воображение? Да что я, в самом деле, Хуго всего-то погреться хотел, да и мне от этого только лучше стало. Нет, все равно не желаю я больше никаких парней видеть в моей постели, надоели, хватит. Лучше буду следить за кофе.



— Скажи, а у Регины есть друг? — осведомляется ее папочка.

— Сейчас нет, так, время от времени.

Не следует, я думаю, рассказывать Хуго, что Регина крутит романы с женатыми мужчинами. Не стану его беспокоить. Сегодня будет звонить Хайдемари, ему придется ее утешать, разговаривать с дочкой, нервничать придется. И не надо рассказывать Хайдемари, что у нее есть младшая сестра, а то я этого папашу знаю, с него станется, до того хвастаться любит, сил нет.

— Ну, Шарлотта, ты что? Сам не понимаю, что ли? Расскажу ей, когда выздоровеет, — откликается он. — А кроме того, не все ж такие ревнивые, как ты.

— Да, Антон, ты прав, милый. Хоть бы вздрогнул. Куда там.

— Что-то ты сегодня не в настроении, — произносит он после паузы, — прими таблеточку. Хочешь, мою попробуй.

— Да ты что! — Я смотрю на него в ужасе, а он смеется.



Телефон. Это не Хайдемари, это моя невестка. Прямо не говорит, в чем дело, все ходит кругами и мнется. Ничего, если их с Ульрихом две недели не будет рядом? О, что-то новенькое, она никогда раньше меня о таком не спрашивала. Да они мне и звонили-то дай бог раз в месяц, не чаще.

— Ульриха пригласили в Пекин на конгресс китаистов, — объясняет она наконец, — ну, ты знаешь, он обычно ездит один, но на этот раз я его уговорила взять меня с собой. Регина уже знает, она говорит, что пока справится без нас.

Хуго все это не сильно удивляет. Зато у него появляется повод спросить об Ульриховых отпрысках.

— Кору ты уже видел на фотографиях. Она маленькая стерва.

— Но она, кажется, единственная унаследовала твои рыжие кудри, — замечает Хуго. — А с сыном что?

Внук мой Фридрих поступил наконец в университет в Галле, может, тоже будет ученым, как его отец.

Я смахиваю с пуловера белый волосок. Да, кстати, Вероника опять стала красить волосы в рыжий цвет типа «тициан», каково?

Хуго с удовольствием бы на такое взглянул.

— У нашей Шарлотты, кокетки-плутовки, кудри цвета сочной морковки, — шутит он.

— Но наша Шарлотта страшней бегемота, — отвечаю я.

16

Мы с Хуго весь вечер пялимся в телевизор. Нам рассказывают об удивительных скандинавских кабанах, и мы с недоумением наблюдаем, как дикие свиньи развивают огромную скорость в погоне за слабенькими кроликами, ловят их и пожирают.

— Давай, парень, лови его! — подбадривает хищника Хуго.

Действие следующего фильма происходит в Америке — падает самолет. Декорации — бетон и металл, ни деревца. Взлетная полоса, автомобили, летчики. А потом и вовсе — пустота.

— Ох, чего только не придумают, на все руки от скуки, — снова комментирует Хуго.

Опять катастрофа. «Взрыв гремит, корабль пылает, всех спасли, одного не хватает».

— Всю жизнь мечтал хоть раз стать героем! — загорается Хуго. — Но у книготорговца не слишком много шансов совершить подвиг. А ты помнишь, я ведь в молодости лесником стать хотел? Ну, тогда я к литературе еще мало отношения имел. Не люблю войну и плен вспоминать, но вот после войны… Мы же тогда как робинзоны на необитаемом острове жили: все надо было начинать с нуля, учиться жить заново. Мне это даже нравилось.

Ладно, хватит, героям пора баиньки. У меня в спальне дверь не запирается, как бы снова ко мне не нагрянули с визитом. Но на этот раз мне везет.

— Пора и мне уже на боковую, — объявляет Хуго. — Завтра вызовем такси и отправимся в город, надо быть в форме, лечь пораньше. Прогулка предстоит не из легких.



Ни Феликсу, ни Регине неохота служить у нас шофером. Я чувствую себя гораздо бодрее Хуго, его хватает ненадолго. Сначала он еще держится и ликует, глядя на церковь Святого Людовика, маленькую копию римского Пантеона..

— Смотри-ка, вон большой колокол! — радуется он. А мне круглый купол этого храма напоминает первую католическую мессу Фанни.

Хуго быстро устает, и вот он уже устремляется в кафе, посидеть, поесть мороженого посреди Луизенплатц. Его ужасает торговый центр, который вот уже двадцать лет стоит на месте Старого Дворца, и по-прежнему восхищает помпезный монумент — памятник принцу Людвигу. Чудно, право: вся старая рыночная площадь, а вместе с ней и дом моих родителей однажды превратились в груду руин, а вот высокий памятник беда миновала.

Массивный монолитный кубический цоколь увенчан венком, а дальше вверх взмывает дорическая колонна из красного гранита. Раньше по винтовой лестнице внутри этого столба я взбиралась на смотровую площадку.

Хуго обожает Длинного Людвига, который царит над площадью, там, на самом верху колонны, облаченный в бронзовую мантию с эполетами и благородными античными складками, уже зелеными от времени.

Неторопливо покончив с мороженым, Хуго подходит к своему бронзовому другу и изучает надпись на колонне: «Первый камень сего монумента заложен XIV июня MDCCCXLI, открытие памятника состоялось XXV августа MDCCCXLIV». А внизу голубым мелом нацарапано: «Узаконим коноплю!»

Теперь в банк. Хуго просит меня подождать на улице. Место в кафе уже занято, поэтому я присаживаюсь на ступеньки монумента в окружении молодежи. Жду. Жду и вдруг с ужасом представляю, что Хуго опять стало дурно, что он потерял сознание и упал в банке прямо перед кассой. Не пойти ли посмотреть, все ли с ним в порядке? Нет, не буду. Кажется, ему не очень хочется, чтобы я присутствовала при его таинственных банковских махинациях.



Вот он наконец выходит из супермаркета, размахивая каким-то пакетом. Садится рядом со мной, перед нами — дворец. Вторая передышка.

— Я счет в банке открыл. Хочу перевести все свои сбережения сюда. Куплю нашему внуку машину, парнишка рад будет.

А вот это, по-моему, уже лишнее. Незачем зря баловать, я считаю. У Феликса в общежитии полно друзей с машинами, может у кого-нибудь одолжить, если понадобится. Кроме того, мать Регина частенько дает ему напрокат свою неухоженную колымагу.

— А я как-то однажды был там, во дворце, — вспоминает Хуго, — для меня тогда, в детстве, это было чудом просто каким-то, больше, чем сегодня для детей Диснейленд.

Он кивает на дворцовый стрельчатый парадный балкон, над которым сверкает герцогский герб.

— Чего купил?

Секрет, не рассказывает. А мне хочется, чтобы это был какой-нибудь неожиданный подарочек для меня.

Мы делаем еще несколько шагов. Вот церковь, где Хуго венчался с Идой. Закрыто, конечно.

— Ты помнишь… — начинает он совершенно бестактно.

— Не было меня там, я болела, — резко обрываю я его. Неужели не понятно, это же драма всей моей жизни, свадьба эта треклятая?! Чуть более мирно я добавляю: — Старую церковь тоже разбомбили, как и весь центр. Это реконструкция.

Вообще-то, коль скоро домой мы едем на такси, я собиралась купить продукты: хлеб, молоко, мармелад, масло. Еще мыло заканчивается, туалетная бумага нужна, средство моющее для посуды. Но Хуго, естественно, устал до смерти, еле идет, слава Богу, кое-как еще может дотащиться до стоянки такси.



Дома Хуго прячет пакет под кровать (видеть я его не вижу, но слышу, как пакет хрустит), заваливается на софу (в его каморке во флигеле ему делать нечего, там только спать и можно) и просит баночку не очень холодного пива. Я едва успеваю снять кроссовки и влезть в тапочки, а пиво уже в руке у этого барина. Что за идиотская у меня привычка бежать сломя голову, всех обслуживать, до седых волос дожила, так от нее и не избавилась.

— Слушай, Шарлотта, у тебя ведь есть кое-какие сбережения, и у меня тоже. Если сложимся, купим себе уютную квартирку на двоих, — фантазирует Хуго.

— Мой дом для меня абсолютно идеален, — коротко и ясно, сказала как отрезала.

— Понятное дело, у тебя тут твой Бернхард. Расставаться с ним не хочется, да? А если я эту проблему решу, ты отдашь дом нашей дочери или, может, сдашь его внаем?

Неужели старичок на мои денежки позарился? Не может быть, не его стиль, для него деньги никогда много не значили.

Нет, я не могу своими капиталами швыряться. Лет мне немало, надо на всякий пожарный припасти. Вдруг что, заболею, лечиться придется, дорого…

— Да у тебя же трое детей, Шарлотта!

Конечно, он, видно, думает, что у всех дети такие же, как его Хайдемари, живота своего ради родителя не пожалеют.

Да, я уже об этом размышляла. Отпрыски мои меня, разумеется, взяли бы к себе. Но к Веронике я не хочу, Америка — это не мое. У Ульриха — неудобно, невестке придется весь свой образ жизни менять, если в доме появится старая больная женщина. Тоже ничего хорошего. А Регина? Как Хуго себе это представляет? Она же работает.

Поговорили, и снова я удостоверилась, что Хуго хочет навсегда поселиться у меня. Я ждала этого всю свою жизнь. Отчего же мне теперь нерадостно?

Хуго видит, я задумалась.

— Слушай, — осторожно начинает он, — а почему после смерти Антона ты не хотела меня видеть? У тебя еще кто-то был?

Ну ничего себе!

— Ты что, думаешь, что за вдовой сорока пяти лет, да к тому же с тремя детьми-малолетками, мужчины толпами ходят? И вообще, я тебя, кажется, обо всех твоих девках не спрашиваю!

Тут уже Хуго встает на дыбы. Никакие они, мол, были не девки, а порядочные женщины.

После Антона мне осталась небольшая страховка. Я долго не дотрагивалась до этих денег, но миновал год траура, и жизнь пошла дальше. Я взяла детей и отправилась в отпуск в южную Австрию, в Каринтию, на озера. Тогда немцы снова стали путешествовать, выезжали целыми семьями, например, в Италию, в Римини, пожариться на солнышке. Меня распирало от гордости: подумать только, я, солдатская вдова, еду в отпуск за границу, да еще с детьми, которые до того не уезжали дальше деревни моей невестки Моники. Я сдуру сообщила об этом не только маме и Алисе, но еще и нашей праведной католичке Фанни. Сестрица моя покидала своего пастора на несколько дней в году, чтобы навестить нас, родных, и мое предприятие так ее заинтриговало, что ей страшно захотелось поехать со мной. Я пораскинула мозгами: Ульрих и Вероника уже самостоятельные, у них свои дела, а вот Регина — ребенок пугливый, все держится за мою юбку; жить мы будем не в отеле, комнату у частников снимем, ну Фанни мне поможет с Региной, я буду посвободней. Меня она, конечно, будет опекать, глаз с меня не спустит, ни один мужчина ко мне на десять метров не приблизится. Ну да ладно, пусть едет с нами. И я тут же сообщила ей, что буду рада ее обществу. Отказать ей язык не повернулся.

Это было как в раю. Нам выделили три комнаты в деревенском доме. Постели с пуховыми перинами, кухня и ванная — все в нашем распоряжении. Я взяла к себе Регину, Фанни поселилась с Вероникой, а Ульрих, как единственный мужчина в компании, получил отдельные апартаменты. В хорошую погоду семейство плескалось в Оссиахер-Зее, а мы с Региной на пару учились плавать. Фанни водным спортом не увлекалась, вязала, сидя на берегу. Под ее предводительством мы собирали лисички и польские грибы, а потом вечером на чужеземной кухне готовили сало с луком и грибами.



Наше летнее блаженство было вскоре несколько омрачено. На этот раз не я, а дочка моя Вероника подцепила кавалера. В первый же день каникул она, в вязаном обтягивающем купальнике, присоединилась к ватаге деревенских подростков и резвилась вместе с ними в озере. Они называли ее Верони, и ей это очень нравилось. Но через пару дней у нее уже совсем другое было на уме. Американский школьник, приехавший к бабке и деду на каникулы в Виллах, вынырнул как-то рядом с ней из воды, как тритон, и обрызгал ее с ног до головы. Паренек почти не говорил по-немецки, так что дочке пришлось несколько напрячься и вспомнить весь свой школьный английский. С легкой завистью я позволила ей флиртовать с ним, но тут сверх всякой меры разволновалась Фанни.

— Что ты! Ни в коем случае! Нельзя!

— Да с какой стати? Что такого? Они же всего-навсего гуляют вместе с нами, взявшись за руки, лисички собирают.

— Неужели ты не видишь, как у него глаза блестят? — не унималась Фанни.

Потом я поняла, что сестра была права, еще как права. Ульрих был в основном со своей теткой согласен. Новый наш знакомец ему не нравился: необразованный, навязчивый, вообще какой-то недоразвитый, к тому же еще и косит на один глаз. Регина шпионила за парочкой и даже подбивала на это брата. Старшая сестра измучила ее вечными издевками, и теперь Регина ей мстила. И я не пришла влюбленным вовремя на помощь.



Однажды вечером Вероника пропала. Я вышла в сад с подносом в руках — хлеб, тирольское сало и яичница к ужину. Все уже собрались вокруг деревянного стола, окруженного цветущими флоксами, обычно мы там ужинали. Голодные животы у всех урчали после купания. А где Вероника?

Даже шустрая шпионка Регина не знала. У выдержанной, спокойной Фанни сдали нервы. Ей мерещилось изнасилование, убийство, а все я виновата, распустила девчонку! А мне представлялась моя беременная дочка, которая сломя голову кидается замуж за косоглазого американца. Ульрих побежал в полицию. К сожалению, нам было известно только имя соблазнителя — Стивен, фамилии его мы не знали.

Хуго слушает не дыша. Его Хайдемари таких штучек, конечно, никогда не выкидывала. Так-то вот, милый, понимаешь теперь, бывает, что мать даже в отпуске расслабиться не может, что уж тут о кавалерах говорить.

— И куда же это наша ненаглядная тогда запропастилась? — спрашивает Хуго. — Это за него она потом замуж вышла?

— Да нет. Этот был ее первый американец, один из многих, просто янки с Севера. Она, кажется, из всех штатов перепробовала, пока в девятнадцать лет за своего Уолтера в Лос-Анджелесе не вышла.



Веронику через три дня вернула полиция. Они собирались автостопом в Гретна Грин, ничего у них не вышло, и полиция задержала их в какой-то гостинице. Ох, как вспомню… Кажется, тогда у меня появились первые седые волосы.

— А что Фанни?

Моя сестра встретила Веронику вопросом: «Ты еще девственница?», и бедная девочка, конечно, ей солгала. Дед и бабка Стивена так его отругали, что он у нас больше не показывался. Фанни племяннице не поверила и продолжала всех изводить: я не приучила детей читать перед трапезой молитву, я их распустила. Ее слушала одна Регина. Вероника с отсутствующим видом валялась в кровати, а Ульрих все читал, читал, читал, как сумасшедший, так он и до сих пор читает.

— Что же он читал? — интересуется Хуго.

— Греческих философов. В его годы другие увлекались еще Карлом Маем.[16] Кстати, это был наш первый и последний отпуск всей семьей. Ульрих и Вероника вступили потом в Союз европейской молодежи, который устраивал для молодых людей недорогие автобусные и велосипедные туры.

— А наша младшенькая, наша Регина?

— Она ездила со мной до самого своего замужества. И, честно говоря, зря, с ней было только хуже.

Хуго незачем знать, как Регина, не спуская с меня ревнивого взгляда, отпугнула нескольких весьма интересных претендентов на мое внимание.

— Скажи, Вероника в браке счастлива?

Кто ж знает. Трудно сказать. Не знаю. Как бы то ни было, я виновата перед моими детьми. Права была Фанни: слишком много воли я дала своей старшей дочери, никаких запретов, никаких правил. Она из тех, кому нужен сильный отец, эдакий ветхозаветный патриарх-мудрец. Я сначала позволяла ей все, а потом поздно было притворяться строгой матерью. Там в Калифорнии такие все вольнодумцы, либералы, дочка с мужем от них открещиваются, а жаль. Они, с одной стороны, ханжи немножко, это меня страшно раздражает, но при этом заботятся о больных СПИДом, а вот этим я горжусь.

Счастлива ли она? Счастье относительно. Вот так проживешь жизнь, а потом поймешь, что всего-то пять минут и был счастлив.

— Что это ты, Шарлотта? — теряется Хуго. — Давно ли ты такая пессимистка? Что-то ты стала черства с годами.

— Или просто прозрела.

Самой счастливой я чувствовала себя, когда была в полном одиночестве, с моими белыми розами.

— А со мной?.. — намекает Хуго.

Бог его знает, что он ожидает услышать в ответ. Я всю жизнь ждала, что он придет и сделает меня счастливой.

— Упустили мы наше счастье, Хуго. Да мы никогда и не были долго вместе, — осторожно напоминаю я ему.

Смеется, не унимается. Как я его понимаю. Одна я только и понимала его всегда. Со мной одной он так вот от души мог хохотать. У меня одной был такой темперамент, столько страсти, юмора. А как я была хороша собой и грациозна…

Признаюсь, мне его смех греет душу. Я таю и целую старого проказника. Стукаются друг о друга наши вставные челюсти, и сладкий сон улетает. А чего ж еще ждать в нашем возрасте: скрюченные руки, выпадающие волосы, впалые щеки. А все остальное и вовсе — одни аморфные расплывшиеся очертания, одни силуэты.

Хуго читает мои мысли.

— В старости, Шарлотта, телесное влечение превращается в сердечную дружбу и преисполненную любви заботу.



— Ты когда про сало с луком и грибами рассказывала, у меня прямо слюнки потекли, даже слушать дальше не мог спокойно. Что нам принесли сегодня на ужин?

Пока мы гуляли по городу, очередной молодой человек, получив ключи от моего дома, привез нам всякой всячины. Так, что у нас тут, чем нас сегодня порадовали? Гороховая каша с кассельскими сосисками. Замечательно, а горчицы-то у меня как раз и нет. Уже все остыло, мы заболтались, время пролетело незаметно, лекарства не приняли вовремя и даже постели еще не постелили.

Готовить Хуго не умеет, но фантазировать он мастер. Идем на кухню, будем печь пирог «сделай сам». Из гороховой каши лепим два отличных шарика, Хуго делает из своего сердечки, я — холмик, укладываем все это на противень и посыпаем тертым пармезаном и тмином. Хуго кладет на вершину моего холмика изюминку, получается как будто женская грудь. Сосиски мы размельчаем и тушим в красном вине. Вкус ужасный, а мы хохочем, как два дурачка. Мне снова кажется, что я влюблена в Хуго, но он тут же оставляет мне отскребать запекшийся почерневший противень, и все мои мечты опять испаряются. Когда я сгребаю и выкидываю в помойное ведро остатки одного сердечка, из желто-зеленой гороховой массы со звоном выкатывается обручальное кольцо Хуго, падает на заляпанные бумажные салфетки, скатывается в фильтр от кофеварки и исчезает среди истлевших лепестков моих роз. Кряхтя, Хуго лезет в помойку, копается в мусоре, перебирает его, ищет кольцо и все ругается. А я и пальцем не пошевельну, только стою, смотрю на него и улыбаюсь.



Хайдемари звонит регулярно, и всякий раз у нее разное настроение, то эйфория, то депрессия. Но она больше беспокоится об отце, чем о самой себе. С таблетками мы с Хуго по-прежнему не справляемся, но я ей каждый раз сочиняю, что все в порядке и тревожиться не о чем.

17

На другое утро приходится рано вставать и отправляться за покупками. Когда дедушка Хуго проснется, завтрак уже должен быть на столе, а в доме даже хлеба нет. Я пускаюсь в путь, вскинув мой рюкзачок на горбатую спину. В отдельной сумочке список покупок, ключи и денежки. Для двоих продуктов потребуется вдвое больше. Феликс кое-что мне уже прикупил, но я все время забываю что-нибудь, так что он привез не все. Когда Хуго у меня появился, мои детки сочли своим долгом мне названивать, справляться, что да как, не надо ли чего. Теперь страсти улеглись, все, видимо, решили, что мы, двое стариков, обойдемся и без них, сами справимся.



В супермаркете я прикрепляю сумку к коляске для покупок и кладу на весы два банана и три яблока. Стоило мне отвернуться, как некий юноша хватает мой кошелек и уносится прочь, перепрыгивая через препятствия. Две продавщицы бросаются за ним в погоню, но за этим бегуном в футбольных бутсах им не угнаться, куда там. Сама-то я, правда, в кроссовках, но стою как вкопанная, с места сдвинуться не могу. Сотню марок увел! Слава Богу, еще сумочка мне осталась, а там — документы, ключи и запасные очки. Первый раз в жизни приходится мне в кассу платить не наличными, а банковским чеком. Делать долги я не желаю ни в коем случае.

Иду домой, вдруг мне становится дурно, голова кружится, совсем как у Хуго тогда на кладбище. Я знаю как свои пять пальцев все окрестные скамейки, надо присесть и переждать, пока пройдет. Обойдусь без посторонней помощи. Хуго, должно быть, сидит и удивляется, куда это я запропастилась и когда же будет готов завтрак?



Но дома все тихо. Наверное, бездельник еще спит. Суетиться не надо, разложу спокойно продукты, стол накрою, кофе поставлю. Ой, что это? Звук какой странный! Не упал ли Хуго в ванной? Он ни разу еще не мылся у меня, с тех пор как приехал. И я сознательно избегаю заводить разговор на эту щекотливую тему.

Его нет ни в ванной, ни в кровати, а по дому разносится все тот же непонятный глухой стук. Уж не забрались ли ко мне воры? А вдруг Хуго лежит в мансарде, связанный по рукам и ногам?! В спальне заботливый Феликс прикрепил к дверце шкафа записку: огромными цифрами выведены телефоны полиции, пожарной службы и «скорой помощи». О Господи, да это стук из подвала! Сломя голову бросаюсь вниз, забыв обо всех Феликсовых телефонах.



Хуго стоит перед усыпальницей Бернхарда и, не замечая меня, самозабвенно колотит топором по кирпичной кладке. Кажется, он решил, что, как это говорят, коли в доме есть топор, так зачем там нужен муж-хозяин. Осколки кирпича разлетаются во все стороны, чуть ли не мне по ногам.

— Ты что?! С ума сошел?! Ты что творишь?!

Хуго вздрагивает всем телом, но, увидев меня, улыбается без тени смущения:

— Да я вот хотел тебе сюрприз приготовить. Я бы уже давно все сделал… Но оказалось труднее, чем я думал.

И что ж он, интересно, себе думал?

Он хотел пробить топором в стене дырку на уровне головы, избавить то, что раньше было головой Бернхарда, от челюстей и снова все замуровать. Беззубым его никто никогда не опознает, а зубы Хуго безо всякого риска швырнул бы в дождливую погоду в Грюсен Воог.

Я слушаю затаив дыхание. Хуго играет в героя, как мальчишка. Весьма умело он проламывает дыру, долотом отбивает по краям куски цемента, заворачивает рукав рубашки, лезет внутрь, и рука его, очевидно, ловит пустой воздух.

— Не мог же он сбежать, — бормочет герой.

Тут меня охватывает бесстыдное, жутковатое любопытство. Что там, что?! Как выглядит человек, полвека проторчавший замурованным в подвале?

— Слушай, а ты заметила, что он никогда не вонял?

И правда. Долго после смерти мужа обходила я стороной это место, но потом это уже стало невозможно. И никогда не было здесь никакого особого запаха, только тот, что и в других помещениях в подвале: пахло углем, бельем, подгнившей картошкой, плесенью.

— Это мой гениальный трюк, — хвастается Хуго. — Я там просверлил отдушину, и когда он стал разлагаться, все газы уходили прямо в каминную трубу.

Ну, где же бурные аплодисменты?

Я специально затягиваю паузу и наконец произношу:

— Да, авантюрист ты был хоть куда, до того на выдумки горазд!

Хуго между тем размышляет:

— Может, он там осел, съехал вниз. Наверное, надо дырку пониже пробить, а то мы его не достанем.

Он снова хватается за топор и демонстрирует мне, какой великий разрушитель стен живет в нем. Удар, кирпич градом разлетается вокруг. Пыль осела, и Хуго опять залезает в темный склеп. Куда я задевала карманный фонарик? Он с усилием отрывает и извлекает наружу кусок того самого прорезиненного плаща, практически не тронутого тлением.

— Вот это я понимаю, вот это мировая работа… — восхищается Хуго.

Тут он выуживает новый трофей — это рука.

— А-а-а-а!!! — воплю я.

— Что это вы здесь делаете? — произносит вдруг у нас за спиной чей-то голос.

Мы не слышали, как в мрачный подвал спустился кто-то еще. Хуго с грохотом роняет топор.

— Бабуля, это же я, Кора, — представляется молодая женщина.

Я сто лет уже не видела свою внучку, но по ее рыжей шевелюре по-прежнему узнаю свою породу.

— Что-то вы совсем не в себе, — улыбается она, — пошли наверх. Вы кастрюлю пустую на газу оставили. Она уже раскалилась докрасна, эмаль трескается.



На кухне Кора варит кофе. Мы с Хуго смотрим друг на друга в полном замешательстве, бледные, как два призрака, и все никак не придем в себя.

— Мои родители развлекаются в Китае, как вы знаете, — сообщает Кора. — Я приехала на встречу выпускников школы в Гейдельберг, они мне оставили твои ключи, ба, мне было велено нанести тебе визит.

Хуго несколько оправился и теперь разглядывает мою хорошенькую внучку. Кора очень похудела. На ней изумрудного цвета кожаный костюм и сапоги выше колен. К сожалению, она тут же закуривает сигарету и пренебрегает моими хрустящими булочками.

— Девочка моя, как ты поживаешь? — оживаю я. — Родители звонили?

Ой, я и забыла: Кора с ними не ладит и потому только, наверное, и приехала в родительский дом, что их там нет.

— Ну не знаю, мы сейчас не особо общаемся, — с издевкой произносит она. — А поживаю я бесподобно. Денег у меня, бабуля, как грязи, живу в свое удовольствие.

После этой непринужденной болтовни мы принимаемся за еду. Кора глаз не сводит с Хуго. (Она научилась кадрить мужчин, едва ей минуло три года.) Впрочем, она и со мной мила и внимательна, разглядывает меня с живейшим интересом. Про наши с Хуго приключения много лет назад ей, видимо, уже сообщили.

— У меня в машине фонарик, — вдруг вспоминает она, — вот перекусим и спустимся в подвал, посветим, посмотрим, что вы там нашли.

Стоит ли ее посвящать в нашу тайну? Боюсь, все равно придется, неизбежно. Не знаю, что она рассчитывает в подвале увидеть. Ох, Господи, она по секрету всему свету об этом растрезвонит. Завтра в газетах напечатают.

— Кора, детка, — я перехожу на шепот, — там у нас один секрет.

— Да ну?! Чертовски интересно! Ба, я могила.

— Ну ладно, я знаю, ты бабушку любишь. Но, ты знаешь, такие вещи никому рассказывать нельзя — ни родителям, ни друзьям, ни приятелю никакому, не знаю, есть ли он у тебя сейчас.

— С Майей мы сейчас в ссоре, а друга так быстро не заведешь.

Не верю ни одному ее слову.

Но вот Хуго теперь уже не удержать. Он весь прямо загорелся, так я и знала.

— Пятьдесят лет назад… — он осторожно отодвигается подальше от меня, — здесь произошел один несчастный случай. В результате твоя бабушка стала получать пенсию солдатской вдовы.

— Класс! — в восторге восклицает заинтригованная Кора. — Ба, это про моего деда, что ли? Ой, народ, да что случилось-то?

Я отрицательно трясу головой. Ну зачем ей, этой молоденькой дурочке, знать о моих хождениях по мукам?

— Да, — не унимается Хуго, — его считали погибшим. Но он однажды явился в свое гнездышко, как тень с того света. Он был смертельно болен, поэтому его отпустили из русского лагеря. Ну, он вернулся и в ту же ночь перебрал спиртного и от этого скончался.

Ох, спасибо, хоть приврал немножко.

— Хуго замуровал покойника в подвале, и мне продолжали выплачивать пенсию, — добавляю я.

— А пенсия по инвалидности ему разве не полагалась? — размышляет Кора и пристально смотрит на нас с Хуго. — А у вас правда была любовь? — Она живенько представляет себе всю картину смерти, всю нашу историю, к которой относится с полным пониманием. — Не надо было о вашей связи моим родителям рассказывать, даже намекать не стоило. Они такие… Мещанство сплошное. Их от одной мысли о сексе прямо передергивает.

Тут мы с Хуго не можем не рассмеяться.

Кора тоже хихикает, и напряжение слегка спадает.

— А зачем вы его сейчас-то трогаете? Пятьдесят лет все тихо было, кому он теперь нужен?

Согласна, но я не вечно жить буду, хочется дочке оставить дом в полном порядке.

— Весьма благородно, — соглашается Кора.

Мы хотели только челюсти у него отломать, объясняет Хуго, и если бы Кора не помешала, давно бы уже операцию закончили.

— Ну так вперед! — командует внучка. — Бегом в подвал!

Хуго протестует: это, мол, не для юных леди. Но она уже несет из машины фонарь.

— А для пожилых леди эксгумация в самый раз, да? — замечаю я.

— Ну так ты оставайся тут на кухне, — лицемерно улыбается он, — мы с Корой и без тебя справимся.

Ну конечно, еще лучше. Там, между прочим, мой муж, а не чей-нибудь. Разве я могу такое пропустить?



Кора светит в пролом. Бернхард почти сидит. Его не достать через эту дыру, даже если ее расширить.

Несчастная конечность, извлеченная Хуго на свет Божий, частично сохранилась.

— Интересно, — Кора разглядывает кисть, — где-то я уже это как будто видела.

— Это у тебя нервишки шалят, — объясняет Хуго и запускает руку в дыру в поисках черепа.

Но Бернхард, кажется, за полвека и не подумал развалиться на куски. Челюсти сжал так, что не раздвинуть. Их даже не видно в темноте, где уж там отломать.

Тут вдруг Кора хватается за топор и, не спросив разрешения, с невероятной силой обрушивается на кирпичную кладку. Хуго уже так расшатал кирпичи, что Коре хватает двух сильных ударов — и стенка рассыпается совсем, камни рушатся вниз, а мы едва успеваем отскочить. В глубине я вижу скрюченного Бернхарда, и мне становится дурно.

— Пойду принесу шнапса, — предлагает Кора, — а то вам, кажется, совсем нехорошо.

— Да уж, детка, есть от чего, — произносит шокированный Хуго.

Я тяжело опускаюсь рядом с ним на то, что когда-то давным-давно служило мне плитой на кухне. Закурить бы сейчас, сколько лет я уже не курила… Он вдруг неожиданно тоже говорит:

— Сигаретку бы сейчас. Полцарства за сигаретку. Жаль, что мне курить больше нельзя.

Но тут уже появляется Кора и несет настойку из мирабели. Один крестьянин подарил это зелье нашей Регине за то, что дочка его вылечила.

— Не самая удачная идея — избавляться от зубов. Увидит кто-нибудь свежую кладку потом — сразу недоброе почует, — рассуждает внучка.

Нельзя ли поуважительней, юная леди? Там твой дед родной, между прочим. Ну да ладно, не мне тебя упрекать, я сама не лучше.

— Что ж нам делать? — беспокоится Хуго. — Пару зубов можно выломать, а все остальное куда?

— Да какие проблемы-то? — успокаивает Кора. — Возьму его с собой в Италию, у меня под домом места немерено.

— Ты что, а если тебя на границе таможенники остановят?

— Никогда такого не было, — убеждает внучка, но от дерзкого плана своего отказывается. Она, конечно, девчонка отчаянная, но не сумасшедшая. — Слушайте, а давайте его закопаем в саду у моих родителей. Мы там уже похоронили двух собак и мою морскую свинку. Если зарыть его под вишней, никто в жизни не заметит, там никогда ничего не копают.

Кроме того, Ульрих свой обожаемый домик никому не продаст и не сдаст внаем, а если Кора его унаследует, она знает, что делать.

— А кто, позвольте узнать, будет копать в саду вашего папеньки могилу, юная леди? — обращается Хуго к моей внучке, которая теперь больше напоминает не юную леди, а крестную мать мафиозного клана.

— Без проблем, — парирует она, — есть кому поработать. Я не одна из Италии приехала, только родителям не говорите.

Ага, значит, все-таки завела себе нового хахаля, плутовка.

— Никогда, — протестует Хуго, — куда нам еще один сообщник! Он нас потом шантажировать будет.

Да нет же, объясняет Кора, она привезла с собой из флорентийского поместья пожилую пару — свою домработницу и ее мужа-садовника. Оба ей бесконечно преданы, и она за это устроила им небольшое путешествие по Германии. Марио немой, силы у него хоть отбавляй, ночью могилу выкопает в мгновение ока. А Эмилия поостережется об этом болтать, потому что Кора, в свою очередь, знает о ней кое-что такое…



С недопитым шнапсом мы возвращаемся в гостиную. Представляю, как удивятся Ульрих и Эвелина, когда дочку свою увидят: путешествует как герцогиня в сопровождении горничной и камердинера, которые спят в супружеской спальне моего сына и невестки. Бедненькая Эвелина, она так трясется над своим роскошным постельным бельем!

— До чего ж смела! Какая находчивая! — подкатывает Хуго к моей внучке.

— Да ладно, — отмахивается она, шутя, — чего там, первый раз, что ли.



Хуго вытаскивает из-под кровати свой таинственный пакет и собирается снова в магазин: чего-то не хватает. И тут Кора открывает секрет пластикового мешка: две упаковки штукатурки, шпатель и мастерок. Никакого подарочка мне, конечно, нет.

— Нет, все-таки устроить похороны у моих предков в саду — это еще круче, чем у меня в Тоскане, — прикидывает Кора. — Идеальное место, лучше не найти. У них Панорамаштрассе упирается в кладбище, а сад за домом совсем зарос и одичал. Так что мои старички туда даже не заглядывают, они же так не любят места, где все не по линеечке.

— А вдруг они опять заведут собаку?

— Да нет, какая там собака. С тех пор как мы, дети, из дома ушли, их там тоже почти не бывает, все в разъездах.



Звонок в дверь.

— Полиция, — вздрагивает Хуго.

Что за чушь, это нам еду привезли всего-навсего. Кора с любопытством открывает крышки и, к вящему удивлению, не воротит нос, а берет ложку и пробует солянку с картофельными котлетами.

— М-м-м, вкусно как! Сто лет не ела, одни макароны, — сообщает она.

Ладно, я расставляю тарелки, и наш завтрак плавно перетекает в обед.



Входная дверь распахивается.

— Бабуля, у тебя тут проходной двор, — смеется Кора, — надеюсь, это не электрик и не трубочист намылились в твой подвал, не может быть, чтобы ты оставляла этим господам ключи от своего дома.

Нет, это Феликс. Кора вскакивает и порывисто его обнимает, а парнишка при этом заливается краской. Со мной и с Хуго он деликатно здоровается за руку.

— Ой, маленький, какой ты стал симпатичный! — улыбается Кора.

Этот «маленький», ее двоюродный братец, на целую голову ее выше и двумя годами старше.

А вдруг эта болтушка все сейчас растреплет бедному, ни в чем не повинному Феликсу о наших приключениях! Меня бросает в дрожь. Но нет, она слишком хитра. Теперь она улыбается Хуго:

— Я слышала, что бабуля только недавно познакомила тебя с твоим замечательным внуком.