Люблю я все-таки разглядывать картины, которые каким-то таинственным образом связаны с моей жизнью. Полотно Георга Флегеля[12] «Снедь, заготовленная для трапезы» — это просто иллюстрация к списку продуктов, который составила хозяйка, чтобы приготовить обед. Чего только не настряпаешь из такой снеди! На переднем плане на оловянном блюде красуется солидная голова карпа, а рядом как огонек светится ярко-красный вареный рак. По тем временам — редкостные деликатесы, можно закатить пир горой даже в Пост. Уже откушенная зачерствевшая краюха хлеба еще напоминает о некотором воздержании, как и яичница на сковороде, — кажется, обычная, повседневная еда в этом доме довольно скромна. А в центре, наоборот, блещет во всей красе кусок мяса, символ изобилия и чревоугодия. Видно, здесь готовятся к настоящему празднику: это же телячья ляжка, бело-розовая такая, еще сырая, хвостик еще не отрезали. Вокруг смачного куска на том же глиняном блюде разложены изысканные фрукты: виноград, апельсины, лимоны, дыня — и овощи местного происхождения: лук и редька.

Слева — кувшин с водой, справа — бокал вина. Мне тоже кажется, что жизнь наполовину состоит из скудости и нужды, наполовину — из удовольствия и наслаждения. Но обжорство — грех, придется расплачиваться: вот уже синица поклевывает дыню, муха откладывает яйца на свежее мясо, вот подбирается жук-олень, преодолевая лежащий на столе хлебный ножик, другой жучок мостится поближе к рыбной тарелке. А зачем, интересно, на заднем плане корзинка с улитками?

Чудной она зверь, эта улитка, необычный. В тяжкие минуты и я себя чувствую улиткой, и я тоже прячу свои рожки и ищу укрытия. Вот бы мне такой домик, чтобы залезть туда совсем, целиком, уйти от всех и сидеть там. Улитка прячется, скрывается, уходит в свое убежище, а жадные люди находят ее и поедают. Мне часто попадаются удивительные пустые улиткины домики в саду, и я не могу не забрать их с собой домой, аккуратно промыть и выставить на дубовом подоконнике. Природа — художник более талантливый, чем любой из людей. Она с легкостью создает шедевры, которые недоступны человеку: птичьи гнезда, паутина, раковины. Райнхарду никогда не удалось бы построить такой потрясающий дом, такое необыкновенное жилище, как госпоже Улитке.

Люблю, глядя на натюрморты, выдумывать всякие интересные вкусные меню, целые обеды из нескольких блюд. Улитки в чесночном соусе на закуску, они пробуждают аппетит, рыбный суп с кусочками краба на первое, а к нему — немного белого вина. Наконец грандиозное жаркое со специями, с хрустящей корочкой, обложенное колечками печеного лука и салатом из редьки, к ним — свежий хлеб. На десерт фруктовый салат: ломтики дыни, засахаренные лимонные корочки, виноград и грецкие орехи, подаются вместе с апельсиновым шербетом. Если бы Георг Флегель имел представление о помидорах, мой рыбный суп получился бы еще пикантней, еще тоньше, еще изысканней. С другой стороны, хорошо, что на столе нет сливок в кувшинчике, я терпеть не могу молока.

Да, хорошая я мать, ничего не скажешь! Мои бедные дети едят пиццу и макароны, а в мыслях я для кого-то закатываю пиры, как на королевской свадьбе.



Не получалось у меня пожалеть Райнхарда после всего, что он натворил, и я лишь злорадно ухмыльнулась. Он же, в свою очередь, все никак не мог понять, какую боль мне причинил, думал, что я его по-прежнему ревную и потому злюсь. А у меня не укладывалось в голове, как мой муж, отец моих детей, с которым я уже долго живу вместе, которого, как мне, по крайней мере, казалось, я люблю и хорошо знаю, воспользовался безумием бедной девочки. Что мне теперь делать? Позвонить подругам? Может, Эллен, в конце концов, может, даже маме? Нет, не буду! Что ж теперь? Мой муж запал на наивную молоденькую дурочку-мечтательницу, значит, брак наш, по всей вероятности, вот-вот развалится.

Мы с Райнхардом почти перестали разговаривать друг с другом, и только перед детьми еще дружно притворялись, даже не договариваясь специально. На некоторое время мы перестали обедать все вместе. Я по-прежнему вела хозяйство, но, убирая кровать, оставляла его половину незастеленной, перестала на его долю выжимать апельсиновый сок по утрам — только для детей, а его нижнее белье запихивала в стиральную машину вместе с полотенцами и с прочей одеждой, которая безбожно линяла. И никакой бумажной работы, его канцелярию я возненавидела больше всего.

Все свободное время я рисовала наш портрет. Скоро на стекле появились Мальте, Йост и Лара. Изображения были готовы, но личики у всех троих оказались, к сожалению, печальными. Детишки у меня сидели на зеленой травке, сразу за ними по моему замыслу должны были восседать в плетеных креслах мои бабушки и дедушки. В третьем ряду я собиралась поместить себя с Эллен и нашего отца с его обеими женами. С удивлением я поймала себя на том, что, вопреки изначальному плану, забыла не только своих свекров, но и самого Райнхарда.



Ко мне заехала Сильвия, и я готова была с ней поделиться. Кому уж, как не ей, лучше других знать, что такое неверный муж. Но не вышло: подруга сама приехала поплакать мне в жилетку, пожаловаться на дочек: Коринна и Нора решили стать веганками.

— Кем? Это что, секта? — удивилась я.

Против вегетарианцев Сильвия, как большая любительница лошадей, ничего не имела, но веганцы! Они же совсем сумасшедшие: кожаную обувь не носят, хлопчатую ткань не признают, никаких яиц, молока, меда — природа якобы все это не поставляет людям по доброй воле.

— Седло свое новое потрясающее найти не могу, — ныла Сильвия, — наверняка они его стащили и кому-нибудь сплавили!

Да, у девчонок переходный возраст, вот и чудят.

— Ты их покорми недельку одной овсянкой, картошкой в мундире и сырыми овощами, сама увидишь — долго не продержатся: кушать захотят, дурить перестанут, — утешала я подругу.

Сильвия корила себя за то, что не занималась своими детьми. Она их, конечно, забросила, она лошадей любила больше, чем дочерей! А дочерям впору было есть овес, чтобы мамочка на них наконец обратила внимание. В итоге Сильвия вынула из пакета два свитера для Лары — Коринне они стали малы — и обещала скоро еще один из ягнячьей шерсти со своего плеча. Я забеспокоилась: придется теперь, вместо шерстяной, покупать акриловую куртку.

— Да, кстати, Люси хочет позвать нас всех на ужин, — сообщила Сильвия, — но только я тебе ничего не говорила, ладно? Она сама сегодня после обеда позвонит.

Я так и вздрогнула. До чего ж обидно! Во-первых, Люси, моя лучшая подруга, сначала позвала Сильвию, а ведь знакомы они через меня! И, во-вторых, зачем собирать нашу компанию так часто? Я опозорилась со своим жарким буквально на днях, тут же Сильвия закатывает пир горой, да еще и с таиландским поваром, и демонстрирует мне, как следует принимать гостей, а теперь Люси вознамерилась нас обеих переплюнуть! И вообще, не те у нас нынче взаимоотношения с мужем, чтобы изображать перед друзьями любящую пару.

— С моей аллергией на ее кота, — протянула я, — вряд ли мне ее ужин будет в радость. Целый вечер я в любом случае не выдержу.



Люси действительно позвонила в тот же день. Я уже приготовила отговорку про аллергию на кота Орфея, но она меня опередила:

— Анна, ужин будет в саду. Мы неделю назад построили новую террасу из темно-красного кирпича, кладка елочкой, надо отметить! Я же знаю, что в доме ты моментально превращаешься в красноглазого монстра, который чихает и задыхается…

Новой отговорки так быстро я не нашла, только весьма вяло пробормотала что-то насчет другого приглашения, о котором якобы обмолвился Райнхард.

— Что-то ты путаешь, — возразила Люси. — Райнхарда я случайно встретила недавно на Северной улице, я с ним говорила.

Райнхард на Северной улице? Что он там забыл? Точно знаю, стройки там нет.

Я дала Люси неопределенное согласие и решила потом выдумать себе какую-нибудь болезнь. Ничего другого не оставалось.



Мой муж между тем делал вид, что все отлично.

— Люси нас приглашает на ужин, — заявил он, — я встретил ее на улице. Она намекнула, что готовит мне какой-то сюрприз!

Ну, еще лучше!

— Очень за тебя рада, но только иди развлекайся без меня, — отрезала я.

Дети сидели с нами и спорили, как разделить шоколадного зайца. Услышав мой резкий тон, они замолчали и насторожились. Мы с Райнхардом, будто сговорившись, тут же поменяли тему.

— Думаю, в нынешнем году мирабели будет мало, — заметила я, — она падает, не успев созреть. Может быть, дерево болеет?



Разумеется, я все-таки пришла к Люси. Во-первых, было ужасно любопытно, что за сюрприз Люси приготовила моему мужу, во-вторых, не хотелось давать подругам повод для сплетен и пересудов. Я даже специально побежала на распродажу и урвала летнее шелковое платье, которое уж никак не походило на мешок. Итальянский дизайнер набросал на ткани экстравагантный рисунок: на черном фоне блестящие красные, розовые и желтые розы, нежные бутоны раскрываются в светло-зеленых чашечках. Из-за чернильного пятнышка на воротнике дорогая модель страшно подешевела. Я скрыла пятно под брошкой и осталась и собой, и покупкой очень довольна.

Чтобы выйти в сад на террасу, нам надо было пройти через дом. Тут же кот Люси стал тереться об мои ноги. Плохое предзнаменование, подумала я.

Райнхард еще никогда здесь не был. Он на ходу со всеми поздоровался слегка охрипшим голосом и с видом специалиста стал осматривать жилище. Он весь ушел в свои мысли, стучал то по одной, то по другой стене, чтобы выяснить, несущие они или так просто тут стоят. Прежде я только смеялась над его профессиональными странностями, теперь же мне его поведение показалось неуместным. Я оставила мужа, неистово хлопавшего по стенкам, с Люси и Готтфридом в прихожей, а сама поспешила на террасу — не хватало еще мне сейчас аллергии.

Несколько благотворных минут я стояла одна, вдыхая вечерний воздух. Большой стол на террасе был уже накрыт. Так: раз, два, четыре, шесть, восемь. Восемь человек? Интересно. Люси расстаралась: над белой скатертью вились плющ и виноград, рядом с каждой тарелкой лежали ложки, вилки и ножи разного размера и назначения.

Я еще не успела все проинспектировать, как вошли хозяева и муж. В отличие от меня, которая тайком вертела серебряные приборы и фарфоровую посуду, Райнхард откровенно полез изучать подпорки террасы.

— Слушайте, великолепная древесина! — похвалил мастер.

Люси рассмеялась:

— Наш ортопед нам признался, что у каждого человека бросается искать смещение позвонка или сколиоз. А Райнхард, кажется, не может спокойно смотреть ни на один дом…

Я ее перебила:

— С ним невозможно даже просто пойти погулять по городу, ни по нашему, ни по чужому: он на каждом шагу высматривает, где что сломалось, где что разваливается. Найдет где-нибудь оторвавшуюся водосточную трубу и радуется. Мне хочется полюбоваться на старый центр, а он меня тащит в жуткие новостройки на окраину. И там глазеет часами на бетонные коробки, которые наваяли его иностранные коллеги.

Засмеялись все, кроме Райнхарда.

— Надо же быть в курсе, что строят конкуренты, — обиделся муж, — Анна, к сожалению, совершенно не предстазляет себе, что я интересуюсь и социальным многоэтажным строительством.

Готтфрид, вечный миротворец, стал успокаивать оскорбленного Райнхарда, чья профессиональная честь была задета:

— Да ладно тебе, старина. Жена твоя слегка утрирует, все жены этим грешат. Мы же знаем, что ты больше всего любишь старину. Стоит только увидеть ваш домик, чтобы понять: в душе ты настоящий романтик, Райнхард.



Между тем подошли и Сильвия с Удо, тему разговора сменили, обменялись поцелуями.

— Потрясная терраса! — возопила Сильвия и посчитала стулья вокруг стола. — А четвертая пара кто?

— Не все сразу. Скоро узнаешь, — отвечала Люси, — придется еще немножко подождать!

Ага, значит, четвертая пара и есть обещанный сюрприз. Наверное, кто-нибудь, кто знал Райнхарда раньше: старые друзья, одноклассники, родственники, может, его бывший шеф.



Мы сидели в саду, каждый с бокалом шампанского, когда в дверь позвонили. Все с любопытством повернули головы к входу на террасу, Готтфрид вывел к нам новых гостей — двух смеющихся женщин.

Я не спускала с мужа глаз. Поколебавшись между восторгом и изумлением, он решил, что все-таки скорее следует искренне обрадоваться. С криком: «Не может быть! Это же наш старый древесный червяк!» обе дамы по очереди кинулись к нему на шею. Он прижал обеих к сердцу, расцеловался с ними, и никто не мог понять, что происходит. Люси ухмылялась, наблюдая всеобщее смятение.

Выяснилось, что обе женщины учились вместе с моим мужем в университете. Одну звали Миа, другую Биргит. Мы сели за стол, гордый Райнхард между двух однокашниц, которым было около сорока. Я заняла наблюдательный пост стратегически весьма удачно — напротив. Сидящие рядом любезный Готтфрид и Удо, всячески меня клеивший, перестали меня интересовать.

Был ли у моего мужа с какой-нибудь из двух, если не с обеими, роман, вот в чем вопрос. Биргит казалась симпатичней и спокойней. Она напоминала индейца Виннету из Баварии: на ней была бело-голубая клетчатая юбочка и кожаная курточка, отделанная бахромой и желто-зеленым бисером.

Миа была потемпераментней и понравилась мне, вообще-то, больше. На ней был так называемый плотницкий костюмчик — черные хлопчатобумажные брючки в сочетании с белой плиссированной блузкой, похожей по фасону на смокинг. На отвороте блузки приколота розовая гвоздика. Они обе не замужем? Охотятся на мужчин? Может, лесбиянки? Или у них командировка, а где-нибудь в провинции их ждут мужья и дети? С Райнхардом они вспоминали студенческие годы, судя по всему, очень веселые. И засыпали друг друга вопросами вроде: «А что, кстати, делает Вилли?»

Мои соседи с обеих сторон вынуждены были терпеть мое невнимание и невежливость, я вся была там, на другой стороне стола.

— Слушай, а ты все так же храпишь во сне? — поинтересовалась Миа и тут же поведала всем, как много лет назад их компания ночевала в лесу в домике для лыжников и Райнхард всю ночь будил друзей раскатистым храпом.

Люси тут же подхватила тему и заявила, что хуже, чем ее Готтфрид, с виду такой безобидный, никто шуметь во сне не может, и Райнхард не смог бы, даже если б трубил, как олень.

Тут не удержалась и Сильвия: ее Удо не храпит, но лучше бы храпел, потому что его собачье фырканье и хлюпанье ее достало. «Он что, лунатик?» — полюбопытствовали окружающие. Нет, отвечала Сильвия, он просто встает по ночам попить, грейпфрутовый сок опрокидывает бутылками, даже свет не зажигает, но так хлюпает, так шумно глотает, что бедная его жена от шума каждую ночь просыпается.

Вскоре мужчины за нашим столом выслушали о себе все, и только тогда разговор ушел в сторону.

ОСВИСТАННЫЙ СВИСТУН

Взгляните на полотно Караваджо[13] начала XVII века, и вы увидите, что музыкальные инструменты того времени не сильно отличаются от нынешних. Вдохновенный музыкант готовится к концерту, раскладывает свои инструменты, наверное, кое-что требует небольшой починки. Как бы то ни было, он, сидя на кожаном стуле, раскладывает на раздвижном столике свои ударные, духовые и струнные. Вот разобранная на части волынка, вот скрипка, пока без струн, а эти бумажные свертки — ноты, конечно, — и еще — пузатая бутыль, с которой музыкант-путешественник не расстается в дороге.

Правая рука, тонкая, даже хрупкая, держит кольцо бубна с колокольчиками, укрепленными по бокам, левая сжимает в кулаке какой-то маленький невидимый предмет, наверное бубенчик. В вытянутых губах молодого человека крошечный свисток, сегодня его называют «соловей». Изумленные дети на церковных ярмарках слушают птичьи трели, слетающие с человеческих губ.

Но этот молодой музыкант не принадлежит к когорте бродячих артистов, которым нечего есть. Он одет, как придворный, лицо у него нежное, печальное, взгляд задумчивый. Цвета его туалета тщательно продуманы: белоснежное страусовое перо на красном берете, кружевное жабо, красный цвет возникает снова на оторочке камзола. Тон замечательной кожаной жилетки — люди этого ремесла часто такие нашивали — перекликается с цветом деревянного стола и стула.

Музыкант молод, но в жизни повидал, кажется, уже немало, оттого и глаза его, печальные, меланхоличные, устремлены куда-то внутрь. Порой ему выпадает оглушительный успех, порой — такой же оглушительный провал, его превозносят, его освистывают, если публике хочется искрометного чардаша вместо лирических баллад. Впрочем, пусть свистят, он готов, ему все равно.



До сих пор я не без стыда вспоминаю тот концерт свистунов, из-за которого, благодаря лично мне, мой муж пережил унижение.

На вечере у Люси я внимательно прислушивалась к тому, о чем беседуют за столом. На одном углу Сильвия доказывала Готтфриду, что мусульманская женщина, которая вынуждена носить паранджу, неизбежно теряет свою индивидуальность. На другом — потрясенные Люси и Удо обсуждали недавний шокирующий случай, как родительница в приступе помешательства удушила пеленкой двух своих детей. А напротив меня сидел мой муж в окружении университетских подружек и рассыпался перед ними в комплиментах.

Когда Люси поднялась, чтобы поставить в духовку горячее, я вскочила и вызвалась ей помочь. Мне не терпелось выяснить, откуда она знает обеих женщин. Но подруге было не до меня, она озабоченно проверяла деревянной палочкой, достаточно ли нежны и сочны перепелки, и одобрительно кивала.

— Отлично, — сообщила она.

Я покосилась на бедных птичек, укутанных в сало и уложенных на листья свежего шпината. Люси украсила дичь сверху еще и оранжевыми настурциями. «Могилка какая-то», — подумалось мне.

— Где ты подцепила этих двух дамочек? — спросила я. — Они же точно нездешние?..

Люси задвинула перепелов в горячую печку и принялась взбивать картофельное пюре.

— Биргит с некоторых пор живет здесь, в Вайнхайме. Муж вечно в разъездах, в командировках, дочка учится в Канаде. Ей одиноко, она решила вспомнить юность — пошла петь в хор, где поет мой Готтфрид, чтобы с кем-нибудь познакомиться. А он случайно узнал, что она сто лет назад училась вместе с Райнхардом в университете.

— А вторая?

Люси вложила мне в руки блюдо с салатом.

— Неси, — был приказ, — я сейчас приду. Но я стояла как вкопанная.

— Ну ладно, — Люси сбросила фартук, — Миа — близкая подруга Биргит, сейчас у нее в гостях. Не могли же мы пригласить только одну Биргит? Вот мы и позвали обеих. Муж Биргит сейчас опять где-то в Китае.

— Миа замужем? — хотела я знать.

— Не знаю. Думаю, скорее, разведена, — отвечала Люси.



Мы вместе вернулись на террасу, одна с горячим, другая с салатом. Со всех сторон поднялся хвалебный гимн перепелам, похоже, и правда деликатес неслыханный. Потом гул восторженных голосов затих, публика заработала челюстями и примолкла. Тут я впервые обратилась к двум новеньким:

— Вы в фирме архитектурной работаете или сами по себе? Шесть пар глаз оторвались от тарелок и с любопытством уставились на нас. Первой заговорила Миа:

— Я переквалифицировалась в дизайнера по интерьеру. Мне безумно нравится. Женщине легче…

Биргит ее перебила:

— А я сдуру бросила университет, когда забеременела. Ну да, если мужу некогда присматривать за ребенком, другого выхода нет. Мне, конечно, сначала следовало диплом получить, а потом уже детей рожать.

Люси заметила строгим тоном:

— Но дочка-то ваша давно выросла. Почему бы тебе теперь…

Биргит замотала головой:

— Еще раз начинать учиться — я не потяну. Мне бы лучше какую-нибудь немудреную работку, не для денег, а так — для удовольствия.

Скажите пожалуйста! Небось муж всегда целую кучу денег зарабатывал, жила, горя не знала. А теперь размечталась, самореализации захотелось…

Все снова принялись за еду, я озлобленно шпионила направо и налево, несла всякую ерунду, невпопад отвечала на чьи-то бессмысленные вопросы. Люси то и дело бегала к своей годовалой Еве, та температурила. Дизайнер по интерьеру Миа, которая, кажется, владела магазином элитной мебели, рассказывала Райнхарду о своем новом изобретении: ей в последнее время особенно удавались кованые железные стулья, у которых сиденье состояло из переплетенных прутьев.

— Такое впечатление, что сидишь на куске наждачной бумаги, — поделилась изобретательница.

Райнхард был потрясен, а его собеседница с таким же юмором продолжала рассказывать, как ей удается сплавить покупателям разные другие совершенно неудобные предметы интерьера.

Биргит, понизив голос, сплетничала с Готтфридом о других хористах, о прошедшем концерте и его программе и о любовных приключениях кассира хора.

— Знаешь, песни из синего сборника для меня совсем не трудные, — призналась она, — но я так дрожу перед осенним концертом! Может, ты со мной позанимаешься отдельно пару раз, порепетируем вместе?

Мы и опомниться не успели, как Готтфрид и Биргит очень вдохновенно запели вдруг дуэтом французскую песенку «Belle, qui tiens ma vie».[14] Наши вежливые аплодисменты, к сожалению, были восприняты как просьба продолжать. В итоге был устроен концерт по заявкам. Сильвия заказала «Как прекрасно нынче утро» и сама подхватила изо всех сил. Последовали и другие пожелания, участвовали все, даже кот Орфей таращился на нас из кустов, сверкая глазами. Люси пыталась напомнить пирующим, что мы не в доме, а в саду, что вокруг соседа, которые уже, скорее всего, хотят спать. Ее голос утонул в нашем хоре. Наконец Райнхард предложил спеть своеобразный гимн их студенческой компании «Память о Гейдельберге».

Наши ученые хористы спасовали. Их, мол, учат петь всякие мадригалы эпохи Возрождения, а такая ерунда им незнакома. «Как это поют-то?» — замялся Готтфрид.

И тут Райнхард встал из-за стола, покачиваясь от выпитого, — он явно перебрал и к тому же не усваивал алкоголь с такой легкостью, как я, — и запищал, зафистулил своим высоким голоском на каком-то диковинном английском со швабским выговором, да еще безбожно фальшивя. Его выступление всех потрясло, а у меня внутри словно все оборвалось. И, сама не знаю почему, я, которая до сих пор сидела тихо, первая начала свистеть. Удо подхватил в два пальца, «Фу!» — завопила Сильвия, Миа громко застонала, Биргит зажала уши руками. Только хозяева пытались усовестить бесчинствующих гостей.

Райнхард ушел в дом. Через некоторое время выяснилось, что он не в туалет вышел, а уехал домой. Люси сгорала от стыда:

— Мы, наверное, его обидели, как ты думаешь? — переживала она.

— Ясный перец, — злилась я, — но ты-то тут при чем? Так ему и надо, заслужил!



Готтфрид привез меня домой, потому что Райнхард забрал нашу машину. Когда я вернулась, муж уже храпел.

На другое утро ни один из нас ни словом не вспомнил о вчерашней недостойной бульварной комедии у Люси. Только муж отправился на службу, а я села снова за рисование, в дверь позвонили.

У порога стояла Биргит.

— Мужа нет дома, — сказала я довольно неприветливо, пропустила ее в дом, но кофе предлагать не стала. Кухонный стол был завален кисточками, красками и жестяными противнями, а на мне — фартук весь в краске. Биргит же была в элегантном шелковом пиджаке и спортивных брючках. Все высшего качества. И еще запах дорогих духов, тонкий аромат ландыша. Что ей надо?

Нимало не смущаясь, она попросила меня позвонить Райнхарду в офис и сообщить, что зашла к нам и времени у нее мало. Я повиновалась. Он слегка удивленно — что его оправдывает — спросил, чего же она хочет. Я не знала.



Двадцать минут спустя мой муж был дома. Биргит приветствовала его поцелуем и объятиями, он немного застеснялся, но не отшатнулся. Она достала из ярко-красной сумочки телячьей кожи небольшую коробочку, обернутую в подарочную бумагу: «Это вам обоим». Райнхард развернул лиловую папиросную бумагу — внутри оказался стеклянный шар. Как красиво!

— Здорово, — оценил муж, — из этого выйдет хорошее пресс-папье, его-то мне в офисе и не хватало.

Наконец Биргит перешла к делу. Она слышала, Райнхард ищет секретаря, ей хотелось бы попробовать.

— Ну да, — подтвердил мой неверный, — секретарь мне нужен. Аннароза перегружена дома, и дети, и хозяйство, я решил ее от канцелярии освободить. Но, Биргит, если серьезно, ты для такой работы слишком образованна.

Она рассмеялась:

— Да что ты, наоборот! Я уже забыла все, что учила, к архитектуре теперь отношения не имею, в офисе, правда, тоже никогда не работала. Но мне надоело, что меня содержат, даже на карманные расходы себе заработать не могу, а вот мои подруги все при деле.

— Ну ладно, давай попробуем, — неуверенно произнес Райнхард. Видимо, он вспомнил гору накопившейся корреспонденции, никем не разобранной, а с другой стороны, наверное, прикинул в уме наши финансы, давно поющие романсы. Если бы я продолжала вести его бумажные дела, он бы, вероятно, нашего оскудения так и не заметил.

Биргит, однако, заработок, кажется, совсем не волновал. Она лишь спросила, когда может начать. «Завтра», — был ответ. Райнхард встал.

— Миа просила передать тебе привет, — вспомнила Биргит после паузы, — привет нашему древесному червячку. И еще, если ты для нее что-нибудь найдешь, было бы просто классно!

Меня распирало любопытство, я влезла в разговор и прямо в лоб, тупо спросила, о чем это они? Оказывается, Миа ищет для своего бутика старинные, антикварные стройматериалы, а Райнхард знает, где какой дом сносят и где есть чем поживиться.

Мой муж гордо вскинул голову и кивнул на сосновые балки, паркет, стены и мебель, переполнявшие наш дом.

— Да, дерево ей тоже нужно, — согласилась Биргит, пристально оглядывая наше жилище оценивающим взглядом, — но Миа больше интересуется всякими медными набойками на мебели, коваными решетками, старинными каминами, дверными ручками, колоннами из натурального камня, и даже кусками бетона или садовыми поилками для животных.

Райнхард обещал смотреть в оба.



Ох, недоброе у меня было предчувствие, с самого начала недоброе. Невыносимые канцелярские обязанности с меня, слава Богу, сняли, но мне совсем не нравилось, что Биргит будет работать с моим мужем в одном офисе. Она ведь потом еще и домой к нам заявляться будет, то кассеты надиктованные забрать, то документы напечатанные шефу отдать. Так и вижу, как эти двое резвятся на черном кожаном диване.

Биргит ушла наконец, а меня, видно от ее ландышей, свалил приступ аллергии, я чихала, не могла остановиться.

— Я думал, ты обрадуешься, что я тебя избавил от ненавистных бумаг, — подал голос мой муж, — а у тебя лицо, как будто ты лимон съела.

Тут меня прорвало:

— Да ты что, не видишь, что ли? Не понимаешь, чего эта расфуфыренная мадам от тебя хочет? Сам подумай: муж в командировках, дочь в Канаде! Да ей просто скучно одной в постели! Вот она и охотится за мужиками. В хоре у нее ничего не вышло, так она переметнулась к тебе, якобы на работу наниматься!

— Господи, ну и дура ж ты! — отвечал Райнхард.

Клайв Касслер, Крэйг Дирго



«Золотой Будда»

Позвонила Люси, побеспокоилась, как мы там. Я немного смутилась, чувствуя свою вину в скандальном окончании ее званого ужина. И уже готова была поведать ей о том, что из-за истории с Имке наш брак чуть ли не разваливается, но вместо этого только спросила:

— Люси, ты тоже считаешь, что я ревнива до безумия?

Прелюдия

31 марта 1959 г.

Она рассмеялась. Слова «ревнива до безумия» — мужские выдумки! Здоровый инстинкт самки заставляет женщину насторожиться, если ее браку что-то угрожает, а они договорились считать это болезнью, назвали неприглядным именем «больная ревность». По своему прежнему опыту Люси сама знает: когда ее бывший муж — она называет его «отец моих детей» — увлекался какой-нибудь дамочкой и разговаривал со своей новой пассией, у него менялся голос, когда смотрел на нее, глаза блестели. Когда при нем начинали ее обсуждать, ерзал на стуле и проявлял повышенный интерес. Так что Люси гораздо раньше него поняла, что их супружеству скоро конец. Господи, да любая жена видит своего мужа насквозь, закончила она.



Цветы, окружающие летнюю резиденцию в Норбулинке, скоро должны были распуститься. Парковая часть дворцового комплекса была весьма примечательна. От окружающего мира ее отделяла высокая каменная стена, внутри росли сады, а в центре возвышалась еще одна стена желтого цвета, чуть пониже внешней. За нее мог заходить только сам далай-лама, его советники и несколько избранных монахов. Здесь разместились тихие пруды, обитель далай-ламы и храм для молитвы.

— Ох, Люси, — вздохнула я, — у тебя хватило ума вовремя уйти от папаши твоего Морица, а мне-то что же делать? Может, следует Райнхарда как-нибудь предупредить заранее, подать ему знак, чем дело может кончиться? А с другой стороны, как бы хуже не вышло: разозлится, заупрямится и начнет сознательно, специально гулять налево.

Это был островок порядка в центре страны, погруженной в хаос. Недалеко, на склоне холма, чудом держался внушительного вида зимний дворец Поталы. Массивное строение, казалось, вот-вот соскользнет вниз со склона. Дворец был построен много сотен лет назад. Подход к зданию заслуживает отдельного описания. Каменные ступени ведут со средних уровней семиэтажного дворца и обрываются около гигантского камня. Один к одному уложенные камни выстроились в стену примерно восьми футов высотой. У основания стены была довольно широкая поляна, на которой собрались десятки тысяч тибетцев. Эти люди, как и еще одна большая группа у Норбулинки, пришли сюда, чтобы защитить своего духовного лидера. В отличие от ненавистных китайцев, вторгшихся в их страну, крестьяне не принесли с собой винтовок, они вооружились ножами и луками.

Люси снова засмеялась:

Против артиллерии тибетцы стояли безоружные. Они были рады погибнуть, но защитить своего наставника.



— Если ты опять имеешь в виду малютку Биргит, то зря беспокоишься. Это настоящая наседка, совсем не эмансипе, обычно помалкивает, мозгов у нее тоже не много. Она, знаешь ли, несколько не нашего уровня.

За желтой стеной далай-лама молился Махакале, своему личному покровителю. Китайцы пообещали переправить его в штаб ради его же безопасности, но он знал, что на самом деле их намерения были иными. Это были те самые китайцы, в защите от которых он так нуждался. Ясность внесло письмо, только что полученное от Нгабо Нгаванга Джигме, губернатора Чамдо. После обсуждения с генералом Таном, китайским военным министром, Джигме был уверен, что китайцы планируют начать артобстрел толпы, создать панику и рассеять людей.

Ну не знаю. В тихом омуте черти водятся. А чтобы развести мужа с женой, мозги и не нужны, главное — бюст попышнее и лишняя порция гормонов. Люси согласилась, но напоследок посоветовала мне воспринимать ситуацию с юмором.

Если это произойдет, людские потери будут ужасны.



Поднявшись с колен, далай-лама подошел к столу и позвонил в колокольчик. Почти сразу дверь отворилась, и в проеме возникла голова Кузуна Депона, личного телохранителя далай-ламы. Через приоткрытую дверь ему были видны несколько его подчиненных. Полицейские являли собой устрашающее зрелище. Каждый из них был выше шести футов, носил усы и был одет в черный свободный костюм.

Несколько тибетских мастифов вскочили и сделали стойку.

Я решила, что не буду нервничать из-за новой секретарши моего мужа, но все-таки наблюдения не прекращу. Райнхард между тем пытался растопить глыбу льда, в которую превратилась его жена: приходил раньше с работы, шутил с детьми, хвалил мою стряпню. А я все гадала: чего он подлизывается, зачем умасливает — совесть заела, может, в тайне собирается подавать на развод? А может быть, это просто я действительно так невыносима и мне повсюду мерещится измена? Наверное, я такая подозрительная оттого, что в юности, еще до знакомства с Райнхардом, сама не очень-то была постоянна. Не маменька ли моя испортила меня, когда силилась приковать к себе и к дому? Или переходный возраст, пережитый на «больной» кровати, так меня изуродовал?

— Пожалуйста, пригласите оракула, — тихо произнес далай-лама.



Всю ночь меня мучили кошмары: Райнхард изменяет мне с Биргит, я застаю обоих в двусмысленной ситуации. Во сне я заливалась слезами и мечтала либо убить этих двух развратников, либо наложить на себя руки. Говорили же мне: нервы у меня не в порядке! Нынче женатые мужчины через одного бегают налево, и кто думает иначе — старомодный ретроград!

Прямо из своей резиденции в Лхасе Лэнгстон Оверхольт третий наблюдал за порядком, наставлял, советовал. Он стоял рядом с радиооператором.

— Ситуация критическая, конец связи.



Радиооператор покрутил диск, чтобы уменьшить помехи.

После той ужасной ночи я позвонила своей сводной сестре, так ко мне расположенной.

— Поверьте, красный петух все-таки проберется в курятник, конец связи.

Оператор тщательно сверил частоту.

— Ну как вы там? — непринужденно защебетала она, не ожидая, конечно, что я сейчас обрушу на нее мощный поток моего больного сознания и кошмарных снов.

— Срочно нужна поддержка, конец связи.

Снова задержка, пока оператор приводил в порядок диск.

— Эллен, слушай, ты в дурные предсказания или в сглаз веришь? Может мой брак полететь ко всем чертям собачьим оттого, что я постоянно с ужасом думаю о разводе, почти жду его?

— Я рекомендую орлов и верблюдов, конец связи.

— Решать такие проблемы — дело психолога, задача специалиста, — отозвалась сестра. — Что проку тебе от моего совета? — (В одной фразе — три родительных падежа! Это у нее от папочки.) Значит, и она тоже считает, что с головой у меня не все в порядке.

Лэнгстон молча стоял, пока радио заливалось соловьем, а зеленые точечки разбегались и снова соединялись в маленьких зеленых змеек. Все слова уже были сказаны; от них теперь больше ничего не зависело. Оверхольту прямо сейчас были нужны самолеты.



Минут через пять Эллен перезвонила и сообщила мне о каких-то своих знакомых, которые живут в так называемом открытом браке: у каждого есть отношения на стороне, совершенно легально, никто никого не стесняет, и все в порядке.

Оракул, Дорье Дракден, находился в состоянии глубокого транса. Последние лучи заходящего солнца проникли через маленькое оконце высоко под самым потолком и проложили узенькую дорожку к кадильнице. Клочки дыма причудливо танцевали среди теней и света, а в воздухе таинственно витал запах корицы. Далай-лама сидел на подушке напротив стены, подвернув под себя ноги, в нескольких футах от Дракдена, который сидел на коленях, согнувшись пополам и уткнувшись лбом в деревянный пол. Внезапно оракул заговорил, его голос звучал словно из-под земли.

Вот спасибо большое! Утешила! Неужели ей непонятно: я хочу, чтобы мой муж был только со мной! Со мной одной! Сильвии, что ли, позвонить, она из-за Удо еще и не такое пережила. Нет, не буду, стыдно как-то. Пусть моя подруга и дальше думает, что у меня только денег в банке меньше, чем у нее, зато секса хоть отбавляй.

— Уходи сегодня вечером! Пора.

Затем, так и не раскрыв глаз, не выйдя из транса, он поднялся, направился к столу, и остановился, когда между ним и столом осталось не больше фута. Он протянул руку, взял перо, обмакнул его в чернильницу и нарисовал подробный план на листке бумаги. Закончив, оракул опустился на пол.

Райнхард мне, между прочим, уже однажды, года через два после свадьбы, рога наставил. Открываю я как-то бардачок в его машине, а там пачка презервативов. Я их пересчитала, а через две недели одного на месте не оказалось. Меня терзал извечный вопрос: что такого он нашел у той другой, чего нет у меня? Я приперла мужа к стенке, и он стал просить прощения, клялся, что один раз промахнулся и все, больше это не повторится! Сильвия мне рассказала, что Удо придумал другое оправдание своим амурам на стороне: его, говорит, стенокардия заставляет так распутничать. Сколько ему еще осталось жизни радоваться, сердечко-то шалит. Вот он и ловит мгновения, пока живой. Я всегда подозревала, что мой неверный бегает налево, чтобы избавиться от своих комплексов, но доказательств у меня не было. Что влечет женщин к Райнхарду? Может, это я представляю его себе секс-гигантом, потому что мне самой не хватает сексуальности?

Далай-лама бросился к оракулу, приподнял его голову и похлопал по щекам. Очень медленно человек начал приходить в себя. Далай-лама подложил ему под голову подушку и поднялся, чтобы принести воды из источника, который бил прямо из-под земли. Он поднес чашу к губам оракула.

За ужином я, естественно, опять стала приставать к мужу с вопросами:

— Выпей, Дорье, — тихо произнес он.

Очень медленно старик переместил себя из горизонтального положения в вертикальное. Как только далай-лама уверился в том, что с оракулом все в порядке, он подошел к столу и уставился на чернильный рисунок.

— Как Биргит, справляется?

Это был детальный план его бегства из Лхасы прямо к индийской границе.

Райнхард отвечал, что не знает, она взяла кассету домой и еще не вернула.



Оверхольт с самого рождения знал, кем он будет. Все Оверхольты служили в разведке. Его дед был шпионом во время Гражданской войны, отец — во время Первой мировой, а Лэнгстон третий начинал в разведке во время Второй мировой войны, прежде чем попасть в ЦРУ, основанное в 1947 году. Сейчас ему было тридцать три, пятнадцать из которых он посвятил шпионажу.

— Ты бы посмотрела документы, когда она принесет, — попросил он, — а то я при тебе привык подписывать бумаги не глядя.

И до сих пор ни одна из ситуаций не казалась Оверхольту настолько зловещей.



Ведь это не король или королева, попавшие в опасное положение, не понтифик и не диктатор. Это духовный лидер. Это человек, божественный владыка, живое божество, предводитель, чей род вел свое начало с 1351 года нашей эры. Если ничего не произойдет в ближайшее время, коммунистическая кара вскоре превратит его в пленника. В этом случае партия будет проиграна для всего человечества.



Стеклянный шар, между прочим, Райнхард забыл дома, и он лежал все это время на окне. Вытирая пыль, я взяла его, чтобы и смахнуть соринки, и увидела на деревянном подоконнике маленькую подпалину. Дети, что ли, хулиганили со спичками? За обедом я забыла их спросить. Но когда мыла посуду, что-то зловеще засверкало с подоконника мне прямо в глаза, будто шар хотел меня о чем-то предупредить. Лучи полуденного солнца упирались в отполированную гладкую кристальную поверхность. Сощурившись, я пригляделась к шару и увидела тоненькую, еле заметную струйку дыма.

В Мандалае, Бирма, послание Оверхольта было получено и переправлено в Сайгон, откуда его перевели в Манилу, затем секретным подводным путем в Лонг-Бич, в Калифорнию, а оттуда прямиком в Вашингтон, округ Колумбия. Ситуация в Тибете продолжала ухудшаться, и ЦРУ начало стягивать силы к Бирме. Группа была недостаточно сильна, чтоб долго защищаться от китайцев, но ее вполне хватало, чтобы сдержать их, пока более хорошо вооруженные отряды будут переброшены на помощь.

Передовой отряд, названный Гималайскими военно-воздушными силами, состоял из четырнадцати «С-47», десять из которых могли сбрасывать бомбы, а четыре были оснащены стандартными пушками. Основную угрозу представляли шесть истребителей «Ф-86» и тяжелый бомбардировщик «Б-52».

ОСТОРОЖНО: СТЕКЛО!

Ален Даллес сидел в Овальном кабинете и, попыхивая трубкой, разъяснял сложившуюся ситуацию президенту Эйзенхауэру. После этого глава ЦРУ откинулся на спинку кресла и дал президенту возможность обдумать все вышесказанное. На несколько мгновений кабинет погрузился в тишину.

— Господин президент, — наконец произнес он, — ЦРУ взяло в свои руки расстановку сил в Бирме. Одно ваше слово — и самолеты поднимутся в воздух в течение часа.

Пресс-папье из Венеции или Карлсбада и сто лет назад были замечательным подарком на память. Таинственно мерцающие стеклянные шары, искусно отполированные, с каким-нибудь сюрпризом внутри — цветком, например, — прохладным приятным грузом ложились в ладонь. Глаза, утомленные чтением и письмом, радовались, гладя на маленький шедевр с искоркой. Детям обычно особенно нравились так называемые «снежки»: их встряхиваешь, и внутри, над домиком или одинокой фигурой, поднимается целая снежная буря. В детстве у меня тоже было такое сокровище. Любознательность подтолкнула меня как-то этот шарик разбить — очень уж мне хотелось посреди лета достать оттуда немного снежных хлопьев. Велико же было разочарование: вместо снега там оказалась лишь водянистая мыльная пена.

После выборов в 1952 году Эйзенхауэр столкнулся со слушанием дела Маккарти, с первыми совещаниями по Вьетнаму и с сердечной недостаточностью. Ему пришлось приказать десятитысячной армии оказать давление на объединение в Литл-Рок, штат Арканзас; стать свидетелем того, как Советский Союз занял лидирующее положение в космосе; его вице-президента забили камнями враждебно настроенные толпы в Латинской Америке. Зато теперь у Кубы появился свои коммунистический лидер, и это происходило всего в девяти милях от границы Соединенных Штатов. У него не осталось сил.

— Нет, Ален, — помолчав, тихо произнес он. — Нам следует держаться от ситуации в Тибете в стороне.

Стеклянный шар, подаренный Биргит, был совсем новый, модерновый, похоже, из бутика Миа. Кажется, ни она, ни я не знали, что такой шарик может устроить в доме пожар, если положить его на солнышко. Опасно, подумала я и убрала подарок с подоконника на кухонный стол, куда солнечные лучи не доставали. Но там его заметил Райнхард и на другой день забрал с собой в офис.

Даллес поднялся и, пожимая Эйзенхауэру руку на прощание, произнес:

— Я предупрежу своих людей.



Пепельница, стоящая на столе недалеко от радиорубки на командном пункте в Лхасе, была переполнена окурками от сигарет без фильтра. Текли часы, но ничего, кроме подтверждения о прошедшей радиопередаче, не приходило. Каждые полчаса тибетские наблюдатели докладывали оперативную обстановку. Видеоразведка доложила, что толпы растут с каждой минутой, но вычислить точное количество крестьян наблюдатели были не в состоянии. Тибетцы продолжали спускаться с гор, людской поток лился непрерывно, как живая река, вооруженная ножами, палками и камнями. Миллионная толпа будет отличной мишенью для хорошо вооруженных китайских солдат.

Хотя китайцы ничего не предпринимали, наблюдатели заметили отряды, продвигающиеся по направлению к городу. Оверхольт уже был свидетелем чего-то подобного пять лет назад в Гватемале. В тот раз толпа, поддерживающая антикоммунистических бунтовщиков под предводительством Карлоса Армаса, внезапно вспыхнула, как порох. Воцарился хаос. Войска, преданные президенту Джейкобу Арбенсу, открыли огонь по толпе в надежде восстановить порядок, и прежде, чем успел рассеяться пороховой дым, госпитали и морги были переполнены ранеными и умирающими. Оверхольт организовал то выступление, и воспоминания о том печальном опыте надолго остались в его памяти.

В то же мгновение затрещало радио.

— Верхушка против, конец связи.

Сердце Оверхольта сделало пируэт и вернулось на место. Самолеты, за которыми он посылал, до сих пор не прибыли.

— Папа Медведь согласен подмести тропинку, если это будет необходимо во время охоты. Совет отбывать с последующим путешествием, конец связи.

Вот натюрморт «Суета сует» неизвестного мастера школы Питера Класа.[15] Здесь, среди прочих символов конечности бытия, тоже есть стеклянный шар.

Оверхольт понял: Эйзенхауэр приказал не атаковать Лхасу, но Даллес согласился лично прикрывать бегство из Тибета, если, конечно, до этого дойдет дело. Если он все провернул правильно, то ему не придется рисковать своей задницей — вот какие мысли крутились в голове Оверхольта.

— Сэр? — ожил радиооператор.

Оверхольт вынырнул из своих мыслей на поверхность.

В печальном серо-зеленом сумраке виднеется человеческий череп — зловещее предупреждение: зри, человече, во что суждено тебе превратиться — один лишь череп голый от тебя и останется. Казалось бы, хватит сполна и такого напоминания о неизбежной смерти и распаде, но художнику этого показалось мало: рядом с черепом лежат еще и человеческие кости. Золотой кованый кубок, роскошная вещь, опрокинут, стеклянный бокал пуст, гусиное перо уже поставило последнюю точку на каком-нибудь письме. На переднем плане три раковины разной формы — символ гроба Господня — напоминают о восстании из мертвых, о воскрешении и вечной жизни. А что поведает нам стеклянный шар, который покоится на оливковой скатерти наискосок от черепа? Что это в нем отражается? Вот изящные линии кубка, вдалеке — створки маленького окошка, но это еще не все. Присмотритесь повнимательней, напрягите глаза: в полумраке вы угадаете очертания мольберта, а за ним маячит чья-то фигура. Кто же это, как не сам мастер? Помните, в те времена художники не ставили автограф на свое полотно, скорее, какую-нибудь зашифрованную монограмму, а тут живописец изобретает такой простой способ утвердить за собой свое авторское право. Я тоже буду впредь помечать мои картины маленьким бутоном розы.

— Они ждут вашего ответа, — тихо произнес оператор.

Представляю себе, как же трудно было художнику голландского барокко заманить в свое мрачное жилище хоть лучик солнечного света. Наверное, стеклянные шары помогали в этом не только плотникам или сапожникам, вечно торчавшим в темных подвалах, но и другим ремесленникам. Художника же такой шарик радовал сразу по двум причинам — как фонарь и как произведение искусства. А хрупкость чудо-лампочки лишний раз напоминала о бренности всего живого, о мимолетности любви и счастья.

Оверхольт дотянулся до микрофона.

— Подтверждено и согласовано, — прокричал он, — и поблагодарите Папу Медведя за его жест. Мы выйдем на связь на дороге. Сворачиваемся, конец.

Так и в мое мрачное подземелье на короткое время проник лучик солнца, скоро, впрочем, потухший. После истории с Имке мы с мужем перестали спать вместе, и вдруг неожиданно как-то жаркой ночью он, как вихрь, обрушился на меня на моей половине нашей супружеской кровати. Я даже не стала размышлять, простить ли мне его окончательно или нет, — меня саму так всю и затрясло от возбуждения.

Радиооператор уставился на Оверхольта.

— Что ж, будь что будет. Разбейте здесь все, — тихо сказал Оверхольт. — Мы уходим с минуты на минуту.

На следующее утро он сам побежал вынимать газету из почтового ящика, сам включил кофеварку, сорвал в саду бутон и преподнес его мне со словами, звучавшими не особенно оригинально: «Роза для Аннарозы». И я возмечтала о новом счастье и втором медовом месяце.

За желтой стеной подготовка к бегству далай-ламы шла свои чередом. Оверхольт спокойно миновал охрану и теперь ждал аудиенции. Пять минут спустя далай-лама, облаченный в свой желтый балахон и очки в черной оправе, появился в приемной. Духовный лидер выглядел усталым и покорным.

— Я вижу по вашему лицу, — тихо произнес он, — что помощи ждать не стоит.



— Прошу прощения, ваше святейшество, — ответил Оверхольт. — Я сделал все, что было в моих силах.

Вечером Райнхард принес домой на проверку напечатанные бумаги. Я приготовилась к тому, что мне придется их все сейчас перепечатывать. Но Биргит справилась с работой как нельзя лучше. При этом печатала она, конечно, на компьютере своего мужа, а не на старомодной пишущей машинке, как я.

— Конечно, Лэнгстон, я в этом не сомневаюсь. Однако ситуация от этого не изменилась к лучшему, — заметил далай-лама, — поэтому я решил покинуть страну. Я не могу рисковать, когда моим людям угрожает бойня.

Оверхольт прибыл с намерением использовать всю свою власть, всю данную природой силу убеждения, чтобы уговорить далай-ламу спастись бегством, — и обнаружил, что такое решение уже принято. Он ожидал другого. За годы общения с далай-ламой он ни разу не видел ничего, что могло бы заставить его оставить своих людей.

— Новая метла хорошо метет, — признала я, — что ты ей за это заплатишь?

— Мои люди и я сам будем рады сопровождать вас, — предложил Оверхольт. — У нас есть карты местности, радиопередатчики, и мы неплохо вооружены.

Райнхард не имел представления, до сих пор они так и не договорились.

— Мы будем рады быть вашими попутчиками, — сказал далай-лама. — Скоро выступаем.

В эйфории позвонила Сильвия:

Далай-лама повернулся к выходу.

— Я бы хотел сделать больше, — произнес Оверхольт.

— Добрые вести, ребятки! — ликовала она. — Осенью начинаем строиться!

— Жизнь такова, какой она должна быть, — оглянулся далай-лама, стоя около двери. — Однако сейчас вам следует собрать ваших людей и встретиться с нами у реки.

Что, ей захотелось новую виллу? Да нет, речь наконец-то идет о новых конюшнях! Райнхарду заказали новый манеж и здание клуба, и чтобы все было в лучшем виде!



Я позвала к телефону мужа. Он так и просиял. Вот это да! Никогда еще он ничего подобного не строил! И клиенты — люди совсем не бедные, так что заказ солидный.

Высоко над Норбулинкой небо переливалось мириадами звезд. Луна, полная каких-то несколько дней назад, поливала землю желтым прозрачным светом. Тишина, покой. Даже ночные птицы, которые обычно распевали в это время свои песни, молчали. Животные сбились в странную группу — олень, горные козы, верблюды и павлины — все они зябко ежились. Легкий ветерок, долетавший сюда с гималайских вершин, принес с собой возбуждающе-свежий запах соснового леса. На холме недалеко от Лхасы мелькнула в лунном свете тень снежного барса.

Далай-лама пристально разглядывал окрестности. Затем он на мгновение прикрыл глаза и мысленно воспроизвел все только что увиденное. Вместо привычного балахона он был одет в брюки и черное шерстяное пальто. Винтовка на длинном ремешке была переброшена через его левое плечо, а старинная церемониальная туника, вручную расшитая шелковой нитью, прикрывала правое.

Он условился с Сильвией и председателем конного клуба о неофициальной встрече и напоследок спросил, не смогу ли я пойти вместе с ним. Я замахала руками, замотала головой: с моей аллергией только по конюшням ходить!

— Я готов, — обратился он к управляющему, Чикьяху Кенпо. — Вы уже уложили статую?

— Да, она тщательно запакована и надежно охраняется. Ее будут беречь как зеницу ока, как вас.

В конце концов Райнхард достал из подвала бутылку вина, — обычно он предпочитал пиво, — и мы сели ужинать в саду, где я в тот летний вечер накрыла стол. Мы всей семьей дружно сдвинули бокалы.

— Так тому и быть, — мягко произнес далай-лама.

— Конец войне! — провозгласил мой муж.

Две фигуры прошли через ворота в желтой стене и растворились в темноте.

Чикьях Кенпо нес большую, сверкающую драгоценными камнями кривую саблю. Вложив ее в висящие на поясе ножны, он повернулся к своему хозяину и одними губами произнес:

— А кто воевал-то? — поинтересовался Йост.

— Держитесь как можно ближе.

Да, кое-кто многого не знает, но у меня язык не повернется, это не для детских ушей. К тому же вдруг разговор прервал истошный визг Лары: у нее в стакане с яблочным соком барахталась оса.

Затем, следуя за Кузуном Депоном, они прошли через наружные ворота и растворились в толпе. Процессия быстро двигалась по скользкой грязной тропинке. Отряд Кузуна Депона разбился на пары и замыкал шествие. Воины передавали по цепочке, что преследователей нет и можно спокойно двигаться вперед. По той же схеме действовали пары в авангарде, и таким образом отряд обезопасил себя от внезапного нападения. В небольшой повозке, которую тащил за собой огромного роста монах, покоилась статуя. Этот монах очень напоминал японских рикш, когда трусил рысью по тропинке, волоча за собой повозку. Звук от большого количества бегущих рысью людей напоминал глухие хлопки ладонью о ладонь.

— Ты сегодня поедешь играть в теннис? — обратилась я к мужу.

Запах сырости настиг их одновременно с шумом воды. Они уже подошли совсем близко к реке Кичу. Процессию немного задержал крутой подъем по каменным ступеням, но вскоре и это препятствие осталось позади, и отряд продолжил свой нелегкий путь в неизвестность.



— Господи, совсем забыл, спасибо, что напомнила! — отозвался он. — Да, поеду, конечно. Доктор Кольхаммер ужасно расстроится, если я не приеду.

На другом берегу реки Кичу, переступая от беспокойства с ноги на ногу, Оверхольт уставился на циферблат своих наручных часов. Несколько дюжин воинов Кузуна Депона, которые только несколько часов тому назад добрались до лагеря, теперь возились около лошадей и мулов. Таким образом Оверхольт надеялся ускорить их бегство. Они смотрели на светловолосого американца, и в их глазах не было видно ни страха, ни злости — только покорность.



Несколько вместительных лодок, которые недавно переправили воинов через реку, теперь ожидали прибытия самого далай-ламы. Оверхольт перехватил взглядом легкий отсвет, мелькнувший на том берегу. Это был условный сигнал, значит, путь свободен. В лунном свете ему было видно, как быстро заполнялись лодки, а через несколько мгновений послышался плеск весел о воду.

Рисовать не было сил. Я осталась с детьми в саду и выслушала их пожелания на ближайшие каникулы: две недели отрываться в парижском Диснейленде или полазать в Большом Каньоне.

Первая лодка ткнулась носом в изрытый песок, и далай-лама перелез через борт.