Девушка хотела возразить, сказать, что она никакая не «госпожа» и что отдыхать ей некогда… Но миг спустя подумала: «А почему, собственно, некогда? Какие важные дела удерживают меня от отдыха? И почему бы мне не побыть госпожой, коль скоро этот Апху настаивает, а мой господин не возражает?»

– Как-то под утро довелось мне возвращаться с любовного свидания, – начал коренастый очередной анекдот к удовольствию публики, одновременно натирая кий мелом. – Перед дверью потер рукой белую стену, помазал лоб, брюки… – Он указал на собственные брюки в меловых пятнах. – «Прости, – говорю дорогой супруге, – встретил свою первую любовь – и не удержался». – «Брось врать, – говорит мне моя благоверная, – опять всю ночь в бильярд играл!»

Она почувствовала, как веки ее отяжелели… и скоро уже Галкарис блаженно растянулась на циновке, сраженная крепким сном без сновидений.

Шутка опять вызвала восторг. Коренастый сделал эффектный удар, отправив шар в лузу, и развел руки, как бы желая принять аплодисменты, которыми наградили его зрители.

Муртан недолго противился неге. Он с трудом успел дожевать последнюю фигу и с куском за щекой задремал рядом с Галкарис, обняв девушку одной рукой.

– Извините! – визгливо протянул поверженный противник. – После соударения битка и прицельного шара как минимум один из них должен коснуться двух разных бортов!

Конан давно улавливал присутствие магической силы. С первого момента их встречи с Апху киммериец инстинктивно не доверял ему. Но пока Апху не прибегал к своим тайным заклинаниям, Конан просто держался настороже. Едва лишь дыхание колдовства коснулось киммерийца, как мурашки предупреждающе побежали по его коже и короткие волоски на его загривке встали дыбом, точно шерсть у дикого зверя.

Теперь киммериец точно знал, что перед ним враг.

Коренастый с недоумением посмотрел на стол.

Он не стал дожидаться, пока Апху направит на него свое заклинание, и широко зевнул.

— Прости, добрый хозяин, — сказал киммериец, — от сытной еды и покоя меня потянуло в сон. Надеюсь, ты не сочтешь это проявлением невежливости.

– В случае нарушения правил неправильно забитый шар должен быть выставлен, а удар переходит сопернику, – продолжил долговязый.

И, не позволив Апху ответить, Конан рухнул на циновки и громко захрапел. Сквозь густые ресницы киммериец подсматривал за хозяином хижины.

Тот некоторое время пристально смотрел на простертого перед ним киммерийца, как будто не вполне доверял его внезапной сонливости. Но Конан храпел во всю мочь и делал это так беспечно и так от души, что всякие сомнения у наблюдателя рассеялись.

Ардов огляделся. Допустим, примерно так закончилась партия с участием Костоглота. Что было дальше? К нему подошла Найденова и тихо напомнила о Кулькове, с которым Касьян Демьянович пообещал встретиться. Впрочем, если допустить, что Костоглот все же является Хряком, то никакого особого политеса для встречи не требовалось – бывший подельник мог запросто заявиться в «Пять шаровъ», благо обстановка здесь чужда высокомерия и членские билеты при входе не спрашивают.

— В конце концов, это дикарь, — сквозь зубы пробормотал Апху. — Кое-кто полагает, будто физическая мощь в сочетании с неразвитым умом делает людей сильными и невосприимчивыми к магии. Ничего подобного! Человек образованный, умный сопротивляется заклинанию сильнее и дольше. А вот дикарь падает сразу. С ним не приходится долго возиться.

«Я вообще не привык церемониться с магами, — подумал Конан, слышавший каждое слово, — но подобными речами ты подписал себе смертный приговор. Посмотрим, как долго сможешь ты с твоими колдовскими штучками сопротивляться моим заклинаниям — доброму удару меча по шее!»

Илья Алексеевич представил, как три дня назад, уже за полночь, в почти опустевшем клубе появился крепко сбитый мужчина в твидовом костюме с узором «гусиная лапка». Оглядев зал, он вразвалочку направился к дальнему столу, где одиноко катал шары глава правления железнодорожного общества.

Он выждал, пока Апху выйдет из хижины, и повернулся лицом к стене. Здесь имелись небольшие щели, и Конан приложил глаз к одной из них.

Он увидел тех, кто вернулся в деревню. То были люди-гиппопотамы. Они снова обрели человекообразный облик. Все они низко кланялись Апху и что-то наперебой ему рассказывали.

– Талан на майдан[61], Касьян Демьяныч! – поприветствовал Куль старого приятеля.

«Очевидно, докладывают о происшествии в Палестроне, — подумал киммериец. — Что-то здесь не так. Одно с другим не вяжется. Эти чернокожие толстяки с большими физиономиями не показались мне опасными. Они были по-настоящему дружелюбны. И Сешет тоже относилась к ним хорошо. А Сешет… что-то знает. Возможно, она и сама не понимает толком, что именно она знает. В Стигии даже магия свихнулась… Но Апху — это зло, и в этом у меня нет ни малейшего сомнения».

Он решил подождать, посмотреть, что будет дальше.

Костоглот, узнав хриплый голос, даже не обернулся.

Сешет, очевидно, сидела под стеной хижины и делала все, чтобы о ее существовании забыли. Во всяком случае, люди-гиппопотамы ее не замечали. Они топотали вокруг Апху, и каждый норовил подобраться к нему поближе. Апху охотно возлагал руки на их склоненные головы и говорил с ними ласково, отчего они расплывались в счастливых улыбках.

«Сдается мне, он ловко морочит им голову, — подумал Конан. — Они глуповаты, но не злы. При помощи магии можно воздействовать… на неразвитые умы».

– И тебе не хворать.

Он хмыкнул, вспомнив о том, что Апху —– кем бы тот ни был на самом деле — счел киммерийца «неразвитым» и «диким».

Люди-гиппоптамы постепенно расходились. Некоторые занялись приготовлением пищи. До Конана донесся запах костра, а затем — жареной рыбы. Очевидно, люди-гиппопотамы считали Апху своим господином и обслуживали его: кормили, охраняли и добывали для него необходимые сведения о происходящем поблизости. А иногда — и вмешивались в события.

Проследив за отлично исполненным карамболем, Куль продолжил попытку завязать разговор:

Не заботясь больше о том, чтобы притворяться спящим, Конан уселся на полу хижины и начал рассуждать сам с собой.

— Положим, этот Апху – служитель Сета… Нет, немыслимо. Даже если он является колдуном, — это еще не означает, что он служит непременно Сету… Не всякий маг — жрец Сета, даже в Стигии. Об этом не стоит забывать. Что же, в таком случае, такое эти гиппопотамы? Есть несколько вариантов, но самым правильным мне представляется один: наш приятель Апху для каких-то своих целей заколдовал целое стадо самых обычных гиппопотав и вложил в их неразвитые… гм… и дикие головы представление о том, что он-де, Апху, является их господином, благодетелем и прочая, и прочая…

Конан призадумался.

— Но в таком случае, выходит, что они выручили нас в стычке с людьми-крокодилами по приказанию Апху!

Конан тряхнул головой. Одно с другим не сходилось. Какие цели может преследовать Апху? Кто он, в конце концов, такой?

– А ловко ты намастырился шары класть! Если бы не моя кри…

— Не могу же я просто подойти к нему с мечом и, приставив лезвие к горлу, задать все эти вопросы! — сказал себе киммериец. — И не потому, что я НЕ МОГУ этого сделать, — он коротко хохотнул, — а потому, что Апху, вероятнее всего, солжет. Нет уж, притворюсь спящим и попробую понаблюдать за ним.

До самой ночи ничего, однако, не происходило, а после захода солнца в хижину зашел Апху и разбудил своих гостей.

– Зачем пришел? – грубо оборвал Костоглот.

— Темно, сгустилась прохлада, — объявил он. — Если вы хотите отправиться в путь, то сейчас — самое время.

— Ночью? — широко зевая проговорил Муртан. — Но мне это кажется неразумным.

– Ого, – недобро ухмыльнулся каторжник. – Нелюбезно старого фартицера[62] встречаешь.

— В жарких странах многие путешествуют по ночам, а днем вкушают прохладу где-нибудь в тени деревьев, — ответил Апху и повернулся к Конану за поддержкой. — Мне кажется, ты, уважаемый, нередко странствовал там, где солнце часто превращается в убийцу, — ты можешь подтвердить, что я говорю чистую правду.

Костоглот, оставив замечание без внимания, обошел стол, выбирая позицию для нового удара.

— Да, он прав, — кивнул киммериец. — Это разумно.

— Впрочем, — прибавил Апху, — луна еще не достигла полноты, так что на дорогах довольно темно. Если вы боитесь сбиться с пути, я охотно провожу вас до ближайшей удобной стоянки. Мы совсем недалеко от гор. Вы ведь направляетесь туда?

– Уж не арапа ли ты решил запустить[63], а? Касьян Демьяныч? Я к тебе за тарбынкой[64].

— Туда и чуть дальше, — доверчиво ответил Муртан.

—– Дальше? — удивился Апху. Конану показалось, впрочем, что удивление это наигранно. — Но дальше ничего нет, кроме Песков Погибели. Неужели ваша цель находится там?

– За дуваном[65] завтра придешь, спросишь у маркера. А ко мне больше не лезь.

— Возможно, — сказал киммериец прежде, чем Муртан снова открыл рот. — Мы не вполне уверены.

—– Могу я спросить, что это за цель? — настаивал Апху.

– Это что же? – слегка возвысив голос, произнес Куль с капризной интонацией. – Думаешь, пару косух[66] отгрузишь и в расчете? Сам-то, я смотрю, на куклима сходил[67], весовым грачом сделался[68].

— Вполне, — сказал Конан и замолчал.

— И что же это за цель? — видя, что киммериец не отвечает, Апху решил немного ускорить события.

—– Я сказал, что ты можешь спросить, но не говорил, что непременно отвечу.

Костоглот беспокойно огляделся, желая понять, не привлекла ли чье-нибудь внимание своеобразная манера речи его собеседника. Кажется, никто из посетителей не обратил внимания. Костоглот подошел вплотную к Кулю и посмотрел в упор.

— Конан! — возмутился Муртан. И с улыбкой повернулся к хозяину хижины: — Прошу его извинить. Он варвар и по природе своей недоверчив. Разумеется, мы ищем Пески Погибели. Согласно легенде, там находится чудесный храм богини-кошки.

— Богиня-кошка давно умерла, — резко произнес Апху. — Вы не найдете ни храма, ни его сокровищ.

– Мой глаз яманный[69] тебя не касается, – тихо, но с явной угрозой произнес он. – Возьмешь завтра ренцель, а сейчас хряй[70] по добру.

— Так ты знаешь об этом храме? — удивился Муртан.

В глазах Касьяна Демьяновича бурлил такой крутой кулеш, что Куль невольно скукожился, отвел глаза в сторону и запустил под усы гадливую улыбочку.

Апху негромко рассмеялся:

– Не могу, Касьян Демьяныч, – прогунявил он и положил на стол картонную папочку, которую держал в руках. – Бумажки тут. Подпиши – и в расчете.

— Каждый в окрестностях Птейона слыхал о храме, затерянном в Песках Погибели. Это широко известная легенда, но вряд ли она имеет под собой какие-то реальные основания.

— Любая легенда появляется не на пустом месте, — возразил Муртан. Он чувствовал себя немного задетым.

Подумав, Костоглот извлек из папки несколько листов, быстро просмотрел и тут же, на глазах Куля, разорвал на мелкие кусочки, сделав на столе кучку. Куль, не стирая с лица улыбочки, молча смотрел на горку рваной бумаги. Для большей наглядности Костоглот зачерпнул пригоршню клочков и высыпал бывшему подельнику на голову. Куль застыл как каменное изваяние, не успевая решить, как вести себя дальше.

Взяв со стола бильярдный шар, Костоглот направился к выходу.

— Поверь мне, я знавал немало легенд, которые были просто-напросто придуманы людьми, — был ответ Апху. Светлые глаза на темном лице застыли, не мигая, так что Конану, который украдкой наблюдал за их гостеприимным хозяином, показалось, будто они нарисованы на пергаменте. — Например, жил в здешних краях разбойник, который грабил караваны. Он сочинил и позаботился распространить историю о потерянном городе, где отважный путник сумеет отыскать сокровища. И что же? Немалое число этих отважных путников очутились прямо в руках у разбойника…

– Господин кого-то ищет? – раздался учтивый и одновременно развязный голос. Ардов вынырнул из видения, которое сам себе напридумал, в реальное пространство и обнаружил перед собой щуплого господинчика в жилетке с бабочкой, похожего на грача. – Позвольте представиться – Альберт Викентьевич Дурылин, распорядитель заведения.

— И где сейчас этот разбойник? — спросил Муртан.

– Où est votre marqueur?[71] – почему-то перешел на французский Илья Алексеевич. Он повертел головой, желая обнаружить в зале благообразного седовласого старичка.

Апху засмеялся, но глаза его остались неподвижными:

– Селиван! – крикнул куда-то в человеческую гущу «грач» и указал на Ардова. – Устрой господину стол.

— Он мертв. Давным-давно окончил свои дни в тюрьмах Луксура. Однако к нашему делу это не имеет отношения — я всего-навсего говорил о том, что иные предания возникают искусственным путем и никак не связаны с реальностью.

– Non! – возразил Илья Алексеевич. – Я хотеть участвовать турнир карамболь, – неожиданно для самого себя заявил он, изображая французский акцент.

«Хотел бы я знать, почему Апху старается нас отговорить от путешествия к заброшенному храму в Песках Погибели? — подумал Конан. — Нет ли здесь какого-нибудь тайного умысла?»

– Для нас большая честь, – расплылся в особой улыбке Дурылин. – Позвольте проводить.

Киммериец посмотрел на своего спутника. Лицо Муртана приняло упрямое выражение, зингарец прикусил губу. Теперь стало ясно, что никакие разумные доводы не найдут себе дороги к разуму и сердцу Муртана. И чем больше Апху старается уверить молодого человека в том, что никакого храма богини-кошки в Песках Погибели не существует, тем больше Муртан убеждается в обратном.

Распорядитель подвел Ардова к стойке с квадратной столешницей, обтянутой зеленым сукном, на которой покоилась толстая раскрытая тетрадь. Уплатив взнос, Илья Алексеевич самолично заполнил на разграфленной странице строчку под номером 36.

«Хитро!» — мелькнула у Конана мрачная мысль.

– Все хитришь, а жопа голая, – вдруг кто-то сказал сиплым голосом прямо на ухо Илье Алексеевичу.

В разговор робко вмешалась Галкарис:

Сыщик обернулся. На него желтым глазом смотрел большой пепельно-серый попугай с пурпурным хвостом. Он сидел в клетке.

— Если мы решили идти, то следует выступать в путь, мой господин. Иначе мы останемся в гостях еще на целый день. Я чувствую, как моя воля убывает — мне все сильнее хочется снова лечь на эти циновки и погрузиться в приятный отдых.

– С позволения сказать, с позволения сказать, – продолжила птица.

— Нет! — решительно произнес Муртан. — Мы действительно слишком задержались. А если ты, уважаемый Апху, действительно окажешь нам любезность и проводишь до надежной тропинки через горы, мы будем тебе чрезвычайно признательны.

Они покинули хижину и быстро зашагали по берегу реки.

– Это господин Чеча, наш главный распорядитель, – представил пернатого обитателя клуба Дурылин.

Конан внимательно оглядывался по сторонам. В темноте киммериец видел почти так же хорошо, как днем, поэтому ничто не ускользало от его взора. Хижины скоро скрылись из виду, едва путники свернули, следуя по берегу причудливым извивам реки. Несколько раз Конан замечал темные тени, что следовали за путниками. Судя по тому, как неуклюже двигались эти тени, Конан предположил, что то были люди-гиппопотамы. Добродушные существа, они, вероятно, просто пытались охранять Апху и тех, кого их господин взял под свое покровительство.

– Чеча хор-р-роший, Чеча хор-р-роший, – подтвердил попугай.

И еще одна тень бесшумно скользила по земле, сквозь ночь: тонкая женская фигура. Ее не видел никто, даже Апху. У Конана не было ни малейшего сомнения в том, что это Сешет.

Почему Сешет предпочитала скрываться от своих спутников и почему Апху так ни разу о ней не вспомнил? Еще одна загадка.

– Прошу не судить строго-с, Чеча обитает в самом эпицентре человеческих страстей, поэтому взял себе за правило иногда напоминать посетителям о наиболее постыдных проявлениях падшей человеческой натуры. Да-с…

«Если бы я был «цивилизованным» и «образованным» человеком, — не без самодовольства подумал Конан, — то у меня от всех этих тайн уже давно распухла бы голова. Кром! В том, чтобы оставаться варваром, есть свои преимущества, и будь я проклят, если когда-нибудь откажусь от них!»

Впереди уже виднелись горы. Они темнели зловещей громадой, возвышаясь как неодолимое препятствие на фоне звездного неба.

– Жопа голая, жопа голая, – повторил жако, покачиваясь на жердочке.

Слабый лунный свет скользил по их вершинам, блестел па скалах, там, где черный камень выходил на поверхность и был отполирован ветрами и дождями.

— Мы остановимся здесь, — указал Апху на вход в небольшую пещерку. — Здесь удобно развести огонь и передохнуть. Вы отправитесь в путь на рассвете, пока не станет жарко, и углубитесь в горы. Там найдется, где переждать изнуряющую жару. А я вернусь в деревню. Не люблю покидать свой дом так надолго.

– Чеча, это неприлично, – укорил птицу распорядитель и обернулся к Ардову: – Милости просим в воскресенье к пяти. Позволю заметить, записаны лучшие игроки. Есть и из других городов, – добавил он особым многозначительным тоном.

Апху не солгал — в пещере действительно было очень прохладно, и путники почувствовали себя там в полной безопасности.

— А почему ты поселился здесь, на берегах Стикса? — спросил Муртан, устроившись поближе к Апху.

Глава 28. Таинственный информатор

— Я всегда жаждал уединения, — был ответ. — Здесь, на этих берегах, которые внушают большинству людей суеверный ужас, никто не станет меня разыскивать.

— А для чего тебе уединение? — удивился Муртан. Он чуть смутился, видя, как посуровело лицо Апху, и поспешно прибавил: — Всякому человеку, мне кажется, естественно стремиться к общению с себе подобными, но ты не таков. Ты хочешь быть один… Это показалось мне странным.

Под вечер Ардов явился в «Вену» на Малой Морской, где условился встретиться с Чептокральским. Этот ресторан относился к первому разряду и был ниже рангом таких фешенебельных, как, скажем, «Эрнест» или «Кюба». Благодаря свободной обстановке заведение пользовалось популярностью среди писателей, художников и артистов. Здесь вечно велись художественные споры, обсуждались вернисажи, литературные новинки, иногда декламировали и пели.

— Я пережил слишком много потрясений, — сурово прозвучал ответ Апху. — Мне нужно было время, чтобы зализать мои раны. Душевные раны, — прибавил он, как показалось киммерийцу, специально для «тупых варваров».

— А эти… существа? — продолжал расспросы Муртан. — Похожие на гиппопотатов? Как ты сумел приручить их?

Чептокральский принялся умолять Ардова сообщить хоть что-то о смерти чиновника железнодорожного министерства Остроцкого.

— Они находились там всегда. Должно быть, остаток какого-то древнего народа, — спокойным тоном объяснил Апху, — Мне удалось вылечить одного из них, когда он сильно поранился об острую корягу на берегу. Этим я легко завоевал их доверие. Они — чудесные создания! Согласно их представлениям, если кто-то был добр с ними, значит, этот «кто-то» заслуживает их ответной любви и преданности. Говоря проще, они приняли меня в семью.

—– Но кто они такие? — не унимался Муртан. — Согласись, они выглядят немного… необычно.

– Пока сказать нечего, – не стал откровенничать Илья Алексеевич. – По внешним признакам смерть выглядит следствием добровольного ухода из жизни.

— Да, — спокойно подтвердил Апху. Его неподвижное, суровое лицо немного смягчилось, и Конан, внимательно наблюдавший за ним, подумал о том, что, должно быть, Апху на самом деле привязан к людям-гиппопотамам. Могут же быть сердечные привязанности даже у дурных людей, даже у магов! — Они необычны. Но здесь, в Стигии, они, поверьте мне, друзья мои, не являются самыми странными существами. Есть куда более невероятные создания. И гораздо более зловещие.

— Они так легко признали твое главенство, — вздохнул Муртан.

– Вот как? А как же табакерочка?

— Я не считаю, что они мне служат, — возразил Апху. — Мы просто друзья. Завтра я вернусь к ним.

Он протянул руку и что-то снял с плеча Муртана. Жест такой естественный и дружеский, что Муртан даже не обратил на него внимания. Зато от чуткого и подозрительного варвара это не укрылось. «Что бы ты ни задумал, — мелькнуло в голове Конана, — я не спущу с тебя глаз, будь уверен».

Ардов вытаращил глаза. Как мог газетный репортер знать подробности, которые он даже не стал заносить в протокол осмотра, опасаясь, чтобы подозрения в отношении Костоглота не стали предметом пересудов раньше времени?

Скоро все в пещере спали. До рассвета оставалось еще чуть больше поворота клепсидры, в небе появились первые признаки надвигающегося утра — звезды померкли, луна скрылась за горами.

Конан приоткрыл глаз, когда в пещере кто-то пошевелился. Как и предполагал киммериец, Апху что-то затевал. Он осторожно сел и посмотрел на своих доверчиво спавших спутников. Дольше всех он задержал взгляд на Конане, но киммериец похрапывал так убедительно, что Апху в конце концов отвернулся от него.

– Не удивляйтесь, Илья Алексеевич, – не сумел сдержать удовольствия от произведенного впечатления Чептокральский. – У вас свои источники, у меня свои.

Он поднял двумя пальцами нечто невидимое и бросил это в огонь. Почти совершенно потухший костер вдруг вспыхнул. Пламя поднялось на половину человеческого роста, и внутри огня Конан увидел подвижную фигуру. Фигура эта была намного темнее огня и напоминала человеческую.

Апху начал раскачиваться перед костром и что-то напевать сквозь зубы. Он пел на древнем, давно забытом наречии, и Конан не понимал ни слова. Но зато киммериец понимал другое: сейчас творилось колдовство, а от магии не следует ожидать ровным счетом ничего хорошего.

Покочевряжившись, он признался, что еще утром получил разоблачительные материалы, из которых следовало, что глава общества «Златоустовская железная дорога» Касьян Костоглот в действительности является вором и убийцей по кличке Хряк.

Колдун был так увлечен своим занятием, что даже не заметил, как киммериец перестал притворяться спящим и широко раскрыл глаза, наблюдая за подозрительными действиями их проводника.

Существо в костре обрело наконец твердую форму. Как и показалось Конану с самого начала, то был некий человек.

– Так что насчет табакерочки? Неужели правда?

И человек этот явно не понимал, что с ним случилось и где он находится.

Он метался в своей огненной тюрьме в тщетных попытках найти выход. Наконец он сдался и поник. Он уселся на земле, обхватив руками колени.

Газетчик наслаждался превосходством, которое, как ему казалось, получил над чиновником сыскной полиции.

— Отзовись на мой призыв! — приказал Апху.

Человек, пойманный в ловушку пламени, поднял голову и начал озираться, пытаясь понять, откуда доносится этот повелительный голос.

– Чептокральский, вы влезли в опасную игру. Боюсь, как бы ваш осведомитель не отправил вас вслед за Остроцким.

— Ты не можешь меня увидеть, — объяснил Апху. — Я тебя вижу, но ты меня — нет. Ты полностью в моей власти. Если я перестану сдерживать пламя, оно пожрет тебя. Это магическое пламя, оно съедает человека без остатка, так что даже костей твоих не найдут.

Человек, кажется, сразу поверил услышанному, потому что вздрогнул и снова опустил голову.

Репортер побледнел и невольно сглотнул. Игривый настрой вмиг улетучился.

— Ты могущественный маг! — пробормотал он. — А я всего лишь жулик… Как ты нашел меня?

— Я заполучил волос с головы того, кто меня интересует, — засмеялся Апху. То был холодный, равнодушный смех, от которого мороз проходил по коже.

– Помилуйте, я не первый раз получаю сведения от этого господина. Они всегда отличались достоверностью – этот человек имеет доступ к совершенно секретным источникам!

«Так вот что он снял с плеча Муртана да еще так любезно и бережно, — понял Конан. — Ну, негодяй! Волосок… Я должен был сразу догадаться. Этим мерзавцам непременно нужна какая-то часть от живого человека, чтобы начать свое грязное колдовство».

Но при этом Конан не мог не признаться себе в том, что разговор Апху с узником пламенной темницы чрезвычайно его занимает. Кажется, у киммерийца сейчас появится возможность разузнать кое-что любопытное.

— Я не понимаю, — молвил человек, заточенный в огненную тюрьму. — Какой волосок?

По просьбе Ардова Чептокральский припомнил, как впервые получил сведения от загадочного доброжелателя. Несколько лет назад в редакцию был доставлен конверт на его имя с невероятным описанием сексуальной оргии, якобы состоявшейся в охотничьем замке Груневальд на окраине Берлина. Пикантность состояла в том, что в числе участников были указаны аристократы и высокие чины при дворе императора Вильгельма.

— Назови свое имя, — потребовал жрец.

— Грист.

– Crème de la Crème, абсолютные «сливки»! – округлив глаза, вещал газетчик.

— Отлично, Грист! Вот видишь, между нами уже установились дружеские отношения… Меня весьма занимает человек по имени Муртан. Он знаком тебе, не так ли? Моя магия была направлена на то, чтобы связаться с кем-то, кто, как и я, кровно заинтересован в этом Муртане.

— Да, я его знаю, — подтвердил Грист.

В списке развратников оказалась сестра императора Вильгельма II Шарлотта принцесса Прусская, брат императрицы Августы Виктории и шурин императора Эрнст Гюнтер, герцог Шлезвиг-Гольштайн, барон Карл фон Шрадер и его жена Габриела, урожденная де Вильер, невеста принца Арибера Анхальтского Мария Луиза Шлезвиг-Гольштайнская и другие под стать им – всего пятнадцать человек.

Конан отметил, что всякий страх пропал у Гриста. Должно быть, один негодяй чует другого, даже если их разделяют десятки лиг.

— Кто он для тебя?

Как следовало из таинственного сообщения, насладившись ужином и разгорячив себя дурманящим вином, присутствующие безудержно предались своей сексуальной фантазии, включавшей обмен партнерами, групповые акты, лесбийские и гомосексуальные игры.

— Враг.

— Я так и думал! — обрадовался Апху. — Расскажи подробнее.

— Он богат, я беден.

– Содержание было столь невероятным, что Клотов попросту отказался ставить это в газету! Он обозвал меня извращенцем, обвинил в нездоровых сексуальных пристрастиях и пригрозил сдать полиции, если я попытаюсь еще хотя бы раз принести нечто подобное.

— Да, это причина для вражды.

— Я стану владельцем всех его богатств, если он погибнет во время своего путешествия.

По просьбе Ардова Чептокральский описал вид послания: текст был написан по-немецки печатными буквами и дополнен порнографическими открытками, где сверху были приклеены вырезанные фотографии лиц участников.

— Еще лучше!

— А если он вернется и привезет драгоценность из храма богини-кошки, то я потеряю мою жизнь.

– Вообразите себе потрясение Клотова, когда через день берлинский корреспондент сообщил ему, что такие же письма получили десятки адресатов! Сведения о скандале мгновенно сделались достоянием самых широких кругов. Дело в том, что на конвертах не было надписи «секретно», поэтому прислуга по заведенному порядку клала утреннюю почту на поднос уже в открытом виде и, надо полагать, из любопытства совала нос внутрь. Можете себе представить!.. О пикантных событиях оказались информированы высшие чиновники, политики, общественные деятели, журналисты, аристократы, монархи, родители и родственники развратников, а также вдовствующая императрица.

— Да ты — просто находка! — возликовал Апху. — Расскажи мне подробнее о своем недруге, Грист, и я тебе помогу.

— Ты весьма поможешь мне, если прямо сейчас свернешь ему шею, — сказал Грист. — Что касается меня, то я сообщил тебе все. Больше я ничего не знаю.

Ардов припомнил тот берлинский скандал – о нем действительно писали все газеты Европы. В обществе заговорили о разложениях нравов при дворе, о двойной морали и потере идеалов прусской и офицерской чести. Все это привело к необратимой потере авторитета монархии.

— Откуда ему известно про храм богини-кошки?

— Прочитал в каком-то свитке… Отпусти меня, здесь становится жарко!

— Он любит читать?

– Посмотрели бы вы тогда на этого напыщенного гуся! – продолжил рассказ Чептокральский, доканчивая цыпленка. – Он не только выплатил мне моральную компенсацию, но и выказал полную готовность впредь с особым вниманием относиться к любым сообщениям, особенно если они будут получены от моего тайного информатора.

— Ты разве этого не заметил? Я хочу уйти!

— Ты уйдешь, когда я тебе это позволю… Кто такая Галкарис?

Запив цыпленка бокалом поммери, он подозвал официанта и заказал кофе с джинжером[72]…

— Рабыня.

— Мне показалось, что он обращается с ней как со свободной женщиной, более того — со своей возлюбленной.

– Сенсацию о Костоглоте я обещал принести Клотову завтра утром, чтобы он мог поставить ее в вечерний номер. Но…

— Что ж, она — его наложница. Возможно, он привязался к ней сильнее, чем предполагал. Оно и к лучшему — Галкарис моя, и она мне служит.

— У меня не сложилось такого впечатления, — пробормотал Апху. — Вероятно, она сильно изменилась с тех пор, как ты видел ее в последний раз.

Чептокральский замялся, щечки порозовели. Он наклонился к Ардову:

— Что ж, — равнодушно произнес Грист, — в таком случае, она сильно пожалеет о твоей изменчивости. Я сумею напомнить ей, кто она такая! Мне не впервой ставить рабыню на место.

— Желаю тебе успеха на твоем поприще, — сказал Апху, поднимая руку, чтобы рассеять видение.

— Ты убьешь Муртана? — выкрикнул Грист прежде, чем Апху прервал их контакт.

– Как вы понимаете, коммерции советник – фигура весьма влиятельная, и не хотелось бы, знаете, ошибиться… Как думаете, стоит ли торопиться? Или, может, обождать?.. В материалах указано, что полиция располагает подлинным портретом господина Костоглота… И якобы этот портрет полностью подтверждает самозванство человека, стоящего у руля «Златоустовских железных дорог»…

— Я убью его, когда сочту нужным!

Костер погас, а Апху, обессилев, опустился на землю. Лицо его посерело, глаза побледнели. Должно быть, магия давалась ему нелегко. Конан отметил это не без злорадства.

– Придержите до воскресенья, – посоветовал Ардов.

— Странно, — сказал Апху, — обычно я так сильно не утомляюсь. Это же было самое простое видение! Что-то здесь творится неправильное, опасное для меня… Кто-то противодействует моим чарам! Хотел бы я знать, кто мой тайный враг!

Он вздохнул и прилег отдохнуть.

Чептокральский принялся горячо благодарить сыщика.

Конан посмотрел на спящего мага. «Я — твой тайный враг, — подумал киммериец, — но вряд ли моя ненависть к тебе могла помешать твоему обряду. Нет, здесь действует еще одна сила».



* * *

За соседним столом шумно веселилась компания. Угощал всех порядком обтертый малый в полосатой жилетке: откуда-то из-под подкладки он доставал ассигнации, размахивал ими в воздухе и требовал новых порций устриц и шабли.



Вот уже третий день Конан, Муртан и Галкарис шли по горам. Торопиться было некуда — воды здесь хватало, дичи — тоже.

— Странное дело, — задумчиво сказал как-то Муртан, — мне почему-то все время кажется, что главное — добраться до того храма в Песках Погибели и отыскать камень. А там все как-то само собой уладится.

Глава 29. Без лица

— Что ты имеешь в виду? — удивился Конан. — Что уладится?

— Мы ведь проделали ровно половину пути, — объяснил Муртан. — Мне ведь еще предстоит вернуться в Зингару, а это — вторая половина пути.

Анастасия Аркадьевна, побывавшая днем на похоронах графини Стоговой, завела за ужином разговор о смерти. По ее просьбе Илья Алексеевич привел данные из статистической брошюрки, откуда следовало, что Петербург прочно держит первое место по смертности не только среди крупных городов империи, но и в сравнении с европейскими столицами: в Лондоне, Вене и Париже она держалась на уровне 19 человек на тысячу, в Стокгольме – 18, в Берлине – 16,3.

— Вторая половина всегда короче первой и к тому же дается легче, — подтвердил Конан. — Ты совершенно прав. Сам-то я редко о таких вещах задумываюсь, потому что, как правило, никогда не возвращаюсь туда, откуда пришел. Мой путь не имеет конца… Пока что. А когда я стану королем, то не буду никуда отлучаться. Засяду в тронному зале, буду пировать и рубить головы непокорным, а в свободное от этих занятий время буду тешиться с женой.

— Похвальное правление, — сказал Муртан, смеясь.

– Тридцать? – переспросила княгиня показатели в Петербурге и без всякого аппетита отведала суфле из гусиной печени с лимонным желе.

— Обратно ты пойдешь по уже знакомой дороге, — уже серьезным тоном произнес Конан. — Многие опасности будут тебе известны заранее, а большинства из них ты сумеешь избежать. Да и разыскивать тебе больше ничего не придется. Дойдешь до реки, наймешь лодку, доберешься до порта — а там кораблем до Кордавы. Нет ничего проще.

— Не люблю кораблей, — поморщился Муртан.

Ардов кивнул и добавил основные причины: главный бич – туберкулез (до 20 % умерших), столько же – от желудочно-кишечных расстройств; корь, дифтерит и тиф дают в сумме еще около 18 % смертей.

— Ты сперва отыщи эти Пески Погибели и посреди них — заброшенный храм, а там уж придумывай, как вернуться, — хмыкнул киммериец.

— Ничего не могу с собой поделать, — вздохнул Муртан. — Очень хочется домой.

– Помимо скверного климата и ужасающих санитарных условий высокая смертность также вызвана большой долей детей среди столичного населения, – закончил он доклад и мысленно захлопнул брошюрку.

Конан развел руками, показывая, что в данном случае он бессилен.

Муртан и раздражал киммерийца, и забавлял его, и иногда даже вызывал его восхищение. Конан всегда удивлялся людям, которые ухитрялись действовать за пределами собственных возможностей. Изнеженный богач сумел одолеть дороги Стигии, прошел по пустыне, по берегу Стикса, сейчас карабкается по горам… Он побывал в бою с разбойниками и людьми-крокодилами — и уцелел. И не потому остался жив, что струсил и бежал, — нет, ему просто повезло. Конан уважал подобное везение — оно означало благосклонность богов.

– Приходится признать, что ни в каком другом городе империи человеческая жизнь не подвергается ежечасно такой опасности, как в Петербурге, – сделала вывод княгиня.

«Интересно, — думал Конан, — почему ни Муртан, ни Галкарис не вспоминают о Сешет?»

Сам Конан не забывал о таинственной безумной нищенке, которая неустанно шла за путниками, держась так, чтобы они ее не замечали. Отчасти она добилась своего, потому что Муртан ни разу не уловил звука ее шагов. Галкарис слишком была утомлена и занята собственными бедами — она сбила ноги, — чтобы следить за происходящим вокруг.

– Позвольте, maman! – вынужденно включился Шура в обсуждение социальных вопросов, хотя предложенная тема застольного разговора совершенно его не увлекала. – Обеспеченность больничными койками у нас лучшая по России, – сказал он, рассчитывая, что приведенные позитивные данные как-то уравновесят трагическое восприятие действительности, которое не пойми с чего овладело вдруг родительницей, и присутствующие смогут перейти хотя бы к обсуждению театральных новостей. Например, как пишут газеты, вчера на «Снегурочке» на стоячих местах была такая давка, что столяр пытался при всех изнасиловать гимназистку. Но поделиться этим сакраментальным известием он не успел.

А Конан то и дело видел мелькающую в отдалении светлую тень. Когда киммериец охотился или готовил на костре пойманную им птицу или мелкого зверька, похожего па белку, — он всегда старался оставить часть пищи для Сешет. Он не сомневался в том, что женщина находит эти подношения и таким образом подкрепляется.

Пару раз Конан под незначительными предлогами отходил от лагеря и разыскивал Сешет. Он не приближался к ней, чтобы не спугнуть, просто осматривал ее скромную стоянку и убеждался в том, что с ней все в порядке.

– Шура, как ты не понимаешь, это же борьба с последствиями! – воскликнула Анастасия Аркадьевна. – Городу элементарно не хватает средств. Знаешь ли ты, что мы впятеро уступаем Москве по размеру муниципальных капиталов на душу населения?

Кем бы она ни была, она не занималась магией, и это успокаивало киммерийца.

На четвертый день путешественники спустились с гор, и сразу же жар пустыни охватил их. Ослепительно-белые пески простирались перед ними до самого горизонта. Посреди этих белых барханов видно было одно пятно медного цвета.

— Вот они — Пески Погибели! — воскликнул Муртан, указывая на них рукой. Он повернулся к киммерийцу. Темные глаза молодого человека сияли. — Как ты думаешь, Конан, сумеем ли мы добраться туда за один день?

Скорее всего, Анастасия Аркадьевна на днях побывала на лекции какого-нибудь радетеля за общественные блага и теперь пыталась понять, насколько полученные новые знания способны захватить ее эмоционально и стать предметом дальнейшей деятельной увлеченности. Шура украдкой зевнул и послал глазами сигнал Ардову, мол, пора бы как-нибудь уже эвакуироваться в бильярдную.

— Нет, — сразу же ответил Конан. — Здесь расстояния кажутся меньше, чем есть на самом деле. Мы попадем в ловушку, если сразу же двинемся в путь.

— Что же ты предлагаешь?

– Город пока еще не сумел воспользоваться в полной мере теми преимуществами, какие дает перестройка городского хозяйства, – все больше распалялась княгиня. – Что следует сделать?

— Предлагаю набрать воды про запас, приготовить зонтики от солнца — для этого нужно сплести ветки, — и накоптить птицы. Мы потратим не менее двух дней на то, чтобы очутиться в Песках Погибели. И как справедливо заметил многочтимый Муртан, — тут Конан чуть насмешливо усмехнулся, — кроме дороги «туда», всегда остается еще и дорога «обратно». И в данном случае обе эти дороги будут совершенно одинаковой длины.

— Иными словами, провизии и воды потребуется на четыре дня, — подытожил Муртан.

– Меньше болеть, – глупо пошутил Шура.

Конан дружески хлопнул его по спине.

— Люблю людей, которые выражаются четко и ясно.

– Необходимо выкупить у концессионеров городские предприятия – водопровод, типографии, скотобойни, склады и ассенизационный обоз! Это даст необходимые средства!

Они подготовились к трудному переходу и, запасшись, кроме еды и питья, еще и мужеством, двинулись в путь перед самым заходом солнца. Конан предлагал пройти как можно больше, пока держится прохлада.

«В тайне от остальных я не смогу ни кормить, ни поить Сешет здесь в пустыне, — подумал он. — Надеюсь, она не последует за нами… Потому что в противном случае ей придется явиться нам на глаза. Не поползет же она по песку, прячась за барханами!»

– Maman… – начал было Шура с легкой укоризной.

Несколько раз он оборачивался, высматривая одинокую фигурку женщины, закутанной в белое покрывало, однако Сешет нигде не было видно.

– Ну а что? – не унималась Анастасия Аркадьевна. – Сейчас львиную долю дохода городу дает оценочный сбор[73], однако попробуй выжать из домовладельцев лишнюю копейку!





* * *

Спустя четверть часа Баратову все же удалось утянуть друга в бильярдную, где он принялся делиться впечатлениями от вчерашнего посещения дома терпимости.



— Вот они, Пески Погибели! — воскликнул Муртан, изумленно глядя на картину, открывшуюся перед ним.

– Конечно, это не самое фешенебельное заведение столицы, но должен тебе признаться – с выдумкой: девушки там разыгрывают театральные сценки, переодевшись гимназистками. Можешь себе представить? А классная дама шлепает их по попкам за провинности. Надо сказать, выглядело все это весьма пикантно…

Они достигли цели перед рассветом на второй день пути через пустыню. Луна была почти полной, но сейчас она уже склонилась к горизонту и вот-вот должна была исчезнуть.

Эротическая тема занимала важное место в жизни Шуры, и он прикладывал немалые силы, чтобы увлечь своим интересом друга. После возвращения в Петербург Ардову пришлось уже несколько раз под различными предлогами ускользать от настойчивых предложений посетить бордель. Вчерашний визит, на который он уже дал было согласие, удалось отменить благодаря внезапному убийству Лянина. И сегодня Баратов считал своим долгом описать другу детали визита в мельчайших подробностях.

Перед Муртаном и его товарищами лежали руины огромного лабиринта. Стены его наполовину обрушились. Острые зубы времени перемалывали их на протяжении многих столетий. То, что издалека представало взору как пески медно-красного цвета, на самом деле было причудливой сетью переходов и коридоров, кое-где крытых, а во многих местах — лишенных крыши.

Даже и обрушенные, эти стены достигали в высоту полутора, иногда двух и более человеческих ростов.

Отложив кий, он извлек из кармана картонную коробочку.

— Страшно представить себе, каким был этот храм в те зимы, когда его только что возвели! — проговорил Муртан. Как завороженный, он не мог оторвать глаз от удивительного зрелища.

– Смотри! Настоящие французские предохранители! Без швов! Самой тончайшей выделки, – похвастался он и кивнул, предлагая одолжиться. – Из рыбьего пузыря семги и других благородных рыб.

Галкарис молчала. Она чувствовала, что с нею творится что-то странное. В ней как будто одновременно жили сразу два существа. Разумеется, она знала от своих спутников о том, что иногда ведет себя загадочно. Ни одного своего непонятного поступка Галкарис не помнила, и это яснее прочего говорило о том, что в ней поселилось какое-то другое создание. Очевидно также, что создание это не представляло угрозы для девушки и тех, кто ее сопровождал.

Илья Алексеевич еще не был близок с женщинами. Когда он пытался представить себе этот момент близости, то не мог различить лица избранницы, а без этого не умел понять, что за человек перед ним, чем живет, что любит и ненавидит. Без лица существо казалось куклой, неживым созданием, и это смущало и даже отпугивало. «Да что за притча, в самом деле, – удивлялся Шура, – представь любое! Хоть Кшесинскую, хоть Сару Бернар, хоть Шарлотту Додд[74]! Это же твоя голова, в конце концов!» – «Бернар уже стара, – отмечал Илья Алексеевич, вспоминая ее на сцене Михайловского театра пять лет назад в роли Маргариты Готье. На тот спектакль они ходили всей семьей, поскольку пропустить гастроли знаменитой французской актрисы было немыслимым – на первых представлениях побывал весь имперский сиятельный Петербург. «Лицо в этом деле вообще не главное, – настаивал Шура. – Здесь важнее другие части».

Сегодня впервые обе личности, жившие в теле Галкарис, проявили себя одновременно.

Но Ардов считал иначе. Ему казалось, что без настоящей, подлинной любви чувственные утехи принесут ему только пустоту и разочарование. Ему хотелось полностью довериться женщине, биение сердца которой он будет ощущать своей грудью, но нельзя же, ей-богу, открываться первой встречной.

Та Галкарис, что принадлежала Муртану и была его рабыней и наложницей, ощущала усталость и страх. Ей хотелось, чтобы утомительное путешествие поскорее закончилось, чтобы ее господин обрел, наконец, желаемое и вернулся в Кордаву.

Шура тем временем пытался изобразить на листке бумаги искусственный резиновый футляр, предназначенный для надевания на собственный орган на случай, если последний не действует. Этот удивительный предмет предъявила ему обитательница борделя, с которой он уединился вчера в комнате во втором этаже после театральных сценок с розгами. Изобретение произвело на Шуру неизгладимое впечатление, и сейчас он торопился поделиться им с другом.

Она не испытывала никакой радости от того, что их безумная авантюра наконец достигла апогея — они видят храм в Погибельных Песках, видят его наяву, а не на картинке в древнем свитке! Утомление и страх — вот и все, о чем могла думать Галкарис.

Но вторая ее личность, таинственная и темная, ликовала. Ей хотелось бежать навстречу каменным фигурам, которые еле-еле угадывались впереди, среди нагромождения булыжников. Она мечтала поскорее очутиться внутри лабиринта. Торжествующие гимны зарождались в ее груди, она готова была запеть их во весь голос — напрягая последние силы какие еще оставались у бедняжки Галкарис…

– А к телу крепится вот так, подвязками вроде подтяжек, – комментировал он весьма схематичный рисунок, в котором мало что можно было разобрать.

Нимало не подозревая о той сложной внутренней борьбе, которая происходила в душе его рабыни, Муртан удовлетворенно качал головой.

— Все-таки я добился своего! Напрасно меня называли неженкой, избалованным книгочеем, который ничего, кроме выпивки и старинного свитка, не любит. Я докажу всей Кордаве, что чего-то стою!

– Стоп! – неожиданно воскликнул Ардов.

-— Разумеется, — сухо поддакнул Конан. — Тебе осталось лишь войти в зачарованный лабиринт и отыскать среди сотни комнат и переходов камень, давным-давно закопавшийся в песок… Не говоря уж о том, что камень этот не дается в руки посторонним.

– Понравилось? – по-своему истолковал возглас Шура.

— Возможно, я не посторонний, — приосанился Муртан.

Выглядел он, особенно в бледном лунном свете, изможденным и постаревшим: щеки запали, темные глаза ввалились, бородка, доселе ухоженная и умащенная благовонными маслами, свалялась и торчала клочьями, как шерсть на худой собаке. Однако сам Муртан даже не подозревал о том, какие изменения претерпела его щегольская внешность и как он воспринимается сейчас со стороны. К счастью для Муртана. Потому что кордавского гуляку немало огорчила бы подобная метаморфоза. К вопросам наружности он относился чувствительнее, чем иная женщина.

– Сушеная груша? – тихо пробормотал Илья Алексеевич.

— Дождемся рассвета, — предложил Конан. — Нам нужно передохнуть. К тому же я не хотел бы входить в лабиринт в темноте.

— Мне казалось, тьма тебя не пугает, — заметил Муртан нетерпеливо. — Кажется, ты видишь даже самой черной ночью так же хорошо, как днем.

Шура на всякий случай принюхался, пытаясь уловить запах, привлекший внимание друга. Так и не поняв, он обратил к нему удивленный взор.

— Это так, — подтвердил Конан. — Но я не люблю ненужного риска. Хоть темнота и не в силах помешать мне забрать то, что я хочу забрать, многое выглядит в сумерках не таким, каким является на самом деле. Серый свет — самый обманчивый. А здесь древнее, полное магии место. Предлагаю дождаться рассвета.