— Спасибо.

И опять молчание.

— Взгляните на меня, пожалуйста, — промолвила она.

Я поднял глаза. Она некоторое время колебалась, как будто взвешивала что-то; быть может, так оно и было, даже в тот вечер.

Потом она тихо и спокойно произнесла:

— Вы знаете, что такое ревность, Джеймс? Что она делает с людьми?

Я хотел ответить «нет», но в этот самый миг почувствовал, что не столь наивен, и сказал:

— Да. Я понимаю, что такое ревность.

— А испытывали ли вы ее?

— Да, — ответил я.

— Но лишь коротко, как порыв. Это чувство не существовало в вас на протяжении долгого времени, да? Оно не превратилось в нечто всепоглощающее, не разрослось. Так?

— Так, — честно признался я.

— Видите ли, ревность, о которой вы говорите, лишь отдаленно напоминает ту, что владеет мной. Ничего, что я докучаю вам этими соображениями?

Я покачал головой.

— Та ревность, про какую говорю я, — это напасть, болезнь. Она пожирает, проникая во все, чем занимается человек, во все, о чем он думает. — Она выдохнула дым вверх, к потолку. — Та ревность, которую испытываете вы — надеюсь, вы не обидитесь, — это такой обыкновенный, домашний вариант. Все в определенные моменты чувствуют ее, как чувствуют, например, холод, и, хотя она может причинять сильную боль, она редко перерастает во что-то более серьезное. Это не опасная разновидность недуга, от нее легко избавиться. Даже если не удастся вылечить, то симптомы можно облегчить и даже снять. Вы следите за моей мыслью?

Я кивнул:

— Еще одна из ваших метафор.

— Та ревность, которую я пытаюсь описать, — это крайняя степень болезни. Она содержит в себе опасность, какой нет в… домашнем варианте. Она не поддается контролю. И лечение нужно применять немедленно, на ранних стадиях, иначе все пропало. Если позволить ране загноиться, воспаление расползается.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Чтобы вы поняли то, что я расскажу вам завтра.

— Скажите сейчас, — потребовал я с внезапной решимостью; Элла встала, намереваясь выйти из-за столика, но я схватил ее за руку. — Я не смогу ждать еще одну ночь.

Она взглянула на меня, глаза ее сузились.

— Не командуйте, Джеймс. Это вам не идет.

— Мне все равно! — с раздражением выпалил я. — Вы привезли меня на остров, о существовании которого я прежде не подозревал. Вы рассуждали об океанах, о семьях и… о таинственных картинах, которые помогут все «прояснить». Мне не нужны никакие картины. Не нужны метафоры. Я и тайны тоже не слишком жалую. Просто объясните мне, зачем вы привезли меня сюда.

— Отпустите меня.

— Нет.

— Вы устраиваете сцену.

Я взглянул на нее твердо и серьезно и выдержал ее властный взгляд не моргнув. Тогда Элла снова села.

— Я привезла вас сюда, потому что думала, вы поможете мне, — проговорила она почти со злобой.

— И помогу, — уверенно ответил я. — Но не держите меня в неведении!

— Я и не держу.

— Нет, держите. Да, вы снабжаете меня какими-то обрывочными сведениями, это правда. Говорите о гнете условностей, об общественном мнении, которое напоминает сильное течение. Рассказываете о своей семье, о том мире, которого я не понимаю. А потом ведете речь о ненависти, о каком-то вашем особом виде ревности.

— Он не мой, — прошипела Элла.

— Тогда чей он?

— По крайней мере, не только мой… Ну, если вам так уж непременно надо знать, то он мой и Сарин.

— Сарин?

— Я знаю: вы мне не верите. Именно поэтому вам следует дождаться завтрашнего дня. Вы не верите, потому что не понимаете. Не способны понять. Я уже сказала вам столько, сколько могла…

— О чем? О том, почему вы выходите замуж за Чарльза Стэнхоупа?

— Проблема гораздо шире. Но и об этом тоже.

— Тогда почему бы вам не рассказать мне остальное прямо сейчас?

— Потому что вы мне не поверите. И вы бы, вероятно, перестали уважать меня, если б поверили. — Она выдернула у меня свою руку. — Я надеялась, что метафора насчет потоков и течений объяснит вам, насколько у меня все запутано в отношениях с Чарльзом. И она, вы это знаете, кое-что и вправду объясняет. Немного, но не все.

Она слегка успокоилась. Я слушал.

— Конечно, моя семья в восторге, оттого что я выхожу замуж. И конечно, они пришли бы в ужас, если б моим избранником оказался кто-то менее подходящий, чем Чарли. Все это правда. Но помимо этого… Помимо этого, я глубоко увязла в чем-то, чего не могу до конца объяснить, но что пугает меня гораздо больше, чем предстоящий брак с Чарли. Кое-что в моем прошлом — привычка, если хотите, — вышло из-под контроля. И я уже не могу остановиться. Перспектива выйти замуж за Чарли открыла мне на это глаза. Это обстоятельство постепенно топит меня. Я это вижу, потому что оно заставило меня совершать некие конкретные действия, за которые я себя презираю. Вы знаете, что такое презирать себя? Не только за то, что вы уже совершили, но также и за то, что можете совершить? Я познала этот мрак. Но не вижу ему конца. И он меня пугает.

— Вы говорите о ревности?

– Ишь, как в роль вошел, почище народного. Вот только правильный русский язык почему-то очень быстро забыл. Совсем недавно ты базлал на нем, как по писаному.

— О нет, Джеймс. Ну или да… Но все гораздо сложнее. Все мои объяснения, даже мои метафоры, не передают этого в полной мере. Это живет во мне, не физически, но живет. Нечто неуловимое и ускользающее, неочевидное. Никто не способен этого разглядеть, кроме, быть может, одного-единственного человека. Я сама с трудом замечаю это в себе. Но оно меня пугает, говорю вам откровенно.

С этими словами я выстрелил из пистолета ему в ногу.

— Почему я?

Он завизжал, словно свинья на бойне.

— Что?

– Рассказывай, сука! Иначе я сейчас устрою тебе детскую считалку: раз – ножка, два – вторая и так далее.

— Вы могли бы поделиться этим с кем угодно. Почему вы выбрали именно меня?

– Не стреляй! Клянусь аллахом, все скажу, всю правду!

Мой вопрос прервал беспорядочный поток ее слов.

– Вот так бы сразу. Выкладывай.

– Мы должны были забрать большую партию марихуаны…

— Не знаю, — проговорила она медленно. — Полагаю, вы появились именно в ту минуту, когда были нужны. Я сидела на той скамейке в пустом парке, чувствуя себя одинокой, как никогда, — и тут передо мной вдруг возникли вы. О, не в том смысле, что вы были ангелом, нет, в таких-то ярко-красных шортах! В любом случае ангел мне бы не помог. Мне нужна, очень, человеческая помощь. — Она застенчиво улыбнулась. — В тот день я готова была все вам рассказать. И рассказала бы — если б вы только спросили. Но вы не спросили, а потом у меня возникли сомнения. Я знала: прежде чем я смогу изложить это кому-либо, надо все разъяснить самой себе. И я ничего вам не сказала.

– Где она? – быстро перебил я его и насторожился: если наркоты и впрямь много, то и сопровождающих должно быть больше, чем пять человек.

Элла закурила очередную сигарету.

– Спрятана в пещере. Совсем рядом, метрах в пятидесяти отсюда.

Я смотрел, как она затягивается, вспоминая ту сигарету, выкуренную в Гайд-парке теплым утром несколько недель назад. Мне казалось, будто с тех пор прошли годы, и картонная фигурка Эллы, которую я в своих уединенных мечтах сделал трехмерной, теперь на моих глазах разрушалась. А из лоскутков и обломков романтической куклы передо мной появлялась женщина, не нуждавшаяся ни в каких отважных спасителях. Она по-прежнему была напугана и одинока, как и плод моей фантазии, но по иным причинам, чем те, что я себе напридумывал. Эта новая женщина потянулась ко мне, и я взял ее руку, не зная, куда она может меня увести или утянуть.

– Охрана есть?

— Но потом вы появились снова, у Камиллы Бодмен, — сказала она, — как раз тогда, когда я старательно делала вид, что все в порядке. И вы придумали этот глупый предлог с сумочкой, это было так мило. Потом вы меня выслушали, и мне показалось, что есть на свете человек, способный бросить мне веревку. Но я этого не хотела. Прежде чем тебя спасут, нужно признаться самой себе, что ты тонешь, а я не могла. Вы должны были обвязать веревку вокруг моих запястий силой, если нужно. Я не могла прийти к вам сама. И вероятно, никогда бы не сумела. А после случилось так, что именно вы явились на мою помолвку и повязали-таки эту веревку вокруг запястий — своим сарказмом, своими вопросами.

– Зачем? Граница далеко, места безлюдные – кого бояться?

– Проверю. Звони дальше.

Она положила ладонь на мою руку:

– Пришли сюда, наткнулись на солдат. Завязалась перестрелка… Но я не стрелял, клянусь мамой!

— Конечно, я видела, что вы сами в ужасе от случившегося. Вас воспитали в уверенности, что нельзя разговаривать с женщиной так, как вы в тот день разговаривали со мной. Но вы показали, что можете быть достаточно сильным, чтобы помочь мне, а я знаю: рука, которая тянет веревку, должна быть очень крепкой, а плечо — сильным. Я подумала, что в вас есть эта сила. Я написала вам, еще не зная, придете ли вы на встречу со мной или нет. Но вы пришли. И вот теперь вы здесь.

– А может, ты байстрюк,[5] – вовремя вспомнил я подходящее к случаю украинское слово. – Или сын ишака. Не отвлекайся, говори по существу.

Она наклонилась ко мне.

– Все. А потом ты…

— Спасибо, — произнесла она тихонько. И поцеловала меня.

– Так сколько там марихуаны?

– С полтонны.

Даже теперь, спустя почти шестьдесят лет, я чувствую прикосновение ее мягких губ к моим и мурашки, побежавшие у меня по спине. Губы Эллы… Я долго рассматривал их, долго представлял — и наконец ощутил. Наш поцелуй — лихорадочный, гальванический, долгий, осознанный, нежный. Я чувствую даже привкус сигаретного дыма на своих губах.

– И ты хочешь меня уверить, что вы впятером по горам на собственных загривках должны были утащить пятьсот кэгэ груза? Ладно, повторение – мать учения… – Я сделал вид, что целюсь.

— Спасибо, — пробормотал я в ответ.

– Вай, остановись! Шайтан попутал, забыл маленько. Дальше полетели бы. Вертолетом.

— Теперь вам известно немного больше, чем раньше.

– Погоди… как – вертолетом? Здесь что, неподалеку аэродром?

— Да.

– Зачем аэродром? Ваши сюда должны прилететь, вот мы и…

– Откуда тебе это известно?

— А остальное вы узнаете завтра.

– Так ведь мы не сами по себе. Мы – люди подневольные, что начальник скажет, то и делаем. Нам было приказано военных связать, переодеться в их форму и вызвать вертолет.

– Каким образом? – Там, у Усмана…

— Если вы настаиваете.

Он неопределенно махнул рукой и покривился от боли.

— Настаиваю. Спокойной ночи, Джеймс.

Радиомаяк, найденный мною в карманах Усмана, был похож на мой как две капли воды. В том, что его сигнал абсолютно тождественен позывным нашей, вышедшей на задание, группы, я и вовсе не сомневался.

— Спокойной ночи, Элла.

Теперь мне почти все стало ясным и понятным. К сожалению, слишком поздно…

Она медленно поднялась и вышла из опустевшего бара. Осталось лишь несколько постоянных клиентов, дверь заперли, чтобы они могли продолжать свою попойку и никто им не помешал. Было уже далеко за полночь.

Я возвратился к раненому. Он смотрел на меня, как кролик на удава. Я медленно достал пистолет и поднял флажок предохранителя.

8

– Что ты делаешь!? – всполошился бандит. – Ты ведь обещал меня помиловать!

Следующий день выдался холодным. Ледяной ветер хлестал по улочкам города, прогоняя туристов, спешивших укрыться в кафе, что расположилось в здании старинной, еще тюдоровской постройки, с толстыми балками и низкими дверными проемами. Жители острова не обращали внимания на погоду, с раскрасневшимися щеками они упрямо шли вперед вопреки порывам ветра, срывавшего черепицу с крыш их домов и доносившего брызги морской воды до садов и лодок.

– Я пошутил… – устало бросил я и нажал на собачку.

Замок возвышался над деревней, одинокий, отстраненный, с презрением глядя на очередную армию экскурсантов; те, взобравшись по крутому склону холма, у ворот платили служащим в форме за вход. Эти захватчики были вооружены не штыками, как в прежние времена, а современными туристическими справочниками. Их предводители не произносили перед ними храбрых речей, гарцуя на снежно-белых жеребцах, вместо этого они рассказывали о магазине сувениров, где продаются открытки по привлекательной цене, — слева за итальянским фонтаном.

Пуля вошла точно в лоб…

Я сидел в тени и жевал, словно сытая корова, – тягуче-медленно, размеренно и беспрерывно. Благо безвременно усопшие не без моей помощи наркоизвозчики оставили запасы воды и пищи в девственной неприкосновенности. Я сидел, наслаждался великолепным видом на пустыню и думал.

Мы с Эллой тоже шли за экскурсоводами, я слушал главы из истории Сетона. Я узнал, что с начала тринадцатого века здесь существовал монастырь, в 1536 году мстительный король Генрих и его кардинал прогнали монахов — огромные покои стояли в запустении почти сотню лет. Еще нам рассказали о том, как в семнадцатом веке это место внезапно ожило: сначала здесь разместились казармы, потом склад амуниции и, наконец, тюрьма. А Элла поведала мне, что позже, в 1670 году, король не то в качестве извинения, не то в знак благодарности — кто знает? — пожаловал этот замок Аделаиде, графине Сетон, — «за оказанные услуги», как пояснила ее прапраправнучка с кривой улыбкой.

Впрочем, меня занимала и волновала только одна мысль: как же все-таки не загреметь раньше времени к праотцам? В том, что меня достанут, если захотят, из-под земли, я ни капельки не сомневался. А что во всей этой паскудной истории замешаны большезвездные погоны – и подавно.

Слушая все это, я чувствовал, что замок наблюдает за мной. Казалось, всем своим видом он говорил: если уж пушечные ядра не причинили ему серьезного ущерба во время Гражданской войны, то на что мы можем надеяться? Со своими стенами, высеченными, из обветренного гранита и местами достигающими толщины четырех футов, он возвышался над нами с выражением зловещего и мрачного постоянства, которое обрел после того, как на протяжении восьми веков стоял там, открытый холодному ветру и холодному морю.

Да, великий мастер планировал операцию с переброской наркоты по воздуху: идут учения и кому может показаться подозрительным военный вертолет, летящий вглубь страны? Что этому сукину сыну несколько трупов?

Человеческий мусор, издержки производства; зато денежек-то, денежек сколько можно получить за афганскую отраву…

Проходя вместе с Эллой через ворота из кованого железа с изящными завитками — наследие Викторианской эпохи, — я понимал, что никакие архитектурные изменения, пусть даже весьма милые, не смогут изменить первозданной природы этого места. Сетон невозможно переделать, он не поддастся и не покорится руке даже самого умелого мастера. Можно провести горячую воду, электричество и отопление, обставить современной мебелью, но характер замка в результате не переменится: он навеки запечатлен в этом зубчатом камне, в массивных силуэтах башен, в недружелюбии своенравных стен.

Теперь я понял, почему спецназовцы группы захвата практически прекратили поиски – им было приказано сделать коридор. К моему глубокому сожалению, по нему, благодаря дурацкому упрямству (ну что мне стоило откликнуться на призыв вертолетного болтунчика?!), пошел именно я.

А ведь тогда еще, судя по всему, на маршруте был не только я один. В конечном итоге (очень сильно на это надеюсь) этому высокопоставленному стервецу один хрен, кто должен был дойти до контрольного пункта.

Оказавшись внутри, мы шли через большие, мрачные комнаты, с крепкой, основательной мебелью, огражденной шелковыми лентами, и американский акцент Эллы навевал мне мысли о другой девушке-американке, которая давным-давно бродила по этим коридорам. Элла ухватила меня за руку и провела через роскошные библиотеку и гостиную, мимо пыльной парчи и китайских ширм королевской опочивальни, вверх по лестнице, по бесконечным коридорам. В конце концов мы очутились в Большом зале — великолепном, холодном помещении с очень высокими потолками, флагами и окнами со средниками. Стены его были увешаны охотничьими трофеями, добытыми при жизни королевы Виктории. А на дальней стене, между двумя огромными окнами, висел портрет.

Главное заключалось в маяке. Ведь, по идее, только при его включении должен был прилететь \"мусоршмитт\", в котором находились лишь врач и безоружные медбратья. У охранения контрольного пункта, во избежание его преждевременного рассекречивания \"противником\", не было даже обычной армейской рации.

— Вон он, — мягко проговорила Элла, кивком указывая на тяжелую золотую раму. — Вот зачем я вас так далеко увезла.

Большой зал Сетона — это длинная прямоугольная комната на втором этаже, когда-то служившая монастырской трапезной, вход расположен посредине ее западной стороны. В северной и южной стенах прорезано по паре огромных окон, почти достигающих пола. Одна из этих пар продолжается узким балконом с низкими перилами — с этой странной пристройки викторианских времен видно находящуюся внизу террасу. Из второй открывается вид на море, которое бьется о скалы в сотне футов внизу.

Ничего не скажешь, все задумано толково. Даже запасной маяк доставили – не ровен час, один испортится… вместе с хозяином. Ведь радиокрик о помощи непременно обязан был прозвучать в эфире.

Но никто никогда и ни в коем случае не должен даже догадываться о наличии второй радиоигрушки, издающей совершенно секретные позывные, известные очень ограниченному кругу лиц. Для кое-кого это было бы равносильно смертному приговору…

Это просторное впечатляющее помещение, не лишенное своеобразного очарования. В центре стоит великолепный елизаветинский стол, сколоченный из мачт кораблей, захваченных после победы над испанской Непобедимой армадой в качестве трофея. Другой мебели в зале нет — только оленьи головы на стенах и портрет Бланш.

Размалывая отобранный у бандита маяк едва не в порошок и закапывая остатки поглубже, я пытался представить, какую версию придумали бы особисты (будь все по плану таинственного наркошефа в погонах), найдя кучу трупов вместе со мной. Думаю, что с высокой подсказки – самую нетривиальную…

Бабушка Эллы задумчиво смотрит с него сквозь Большой зал в окна на противоположной стене, на море, бушующее под ними. Портрет ее висит — то ли в память, то ли в качестве злой шутки, я не знаю — между окнами, выходящими на балкон. Именно с него она прыгнула вниз, сведения о ее смерти (без шокирующих деталей, конечно!) увековечены на бронзовой табличке с латинской надписью, вделанной в плиты под балконом. Экскурсоводы переводят надпись наизусть.

Немного подсуетившись в постановке сцены, которую должны были увидеть те, кого это интересовало больше всего, я опрокинул для храбрости наркомовский стаканчик, засунул за пазуху свой новый талисман – выручивший меня камень – и, мысленно помолясь о спасении своей бесталанной жизни, включил радиомаяк.



Я помню свое первое впечатление от портрета Бланш. Подняв глаза, я обнаружил перед собой пленительное лицо с чертами Эллы и Сары — не какой-нибудь одной из них, а сразу обеих. Я и сейчас словно бы вижу ее светлые волосы, роскошные, длинные, собранные в высокую прическу, маленький нос и изящные скулы. На ней голубое платье, в маленькой руке она держит закрытую книгу и с тоской глядит на море. Быть может, вспоминает о доме.

— Теперь видите? — спросила Элла тихонько.

Киллер

И во мне зашевелилось некое понимание, хотя смутное и неполное. Я смотрел на женщину, стоявшую рядом со мной, живую, теплую женщину, державшую меня за руку, а потом снова смотрел на нее же — неподвижную, изображенную масляными красками на холсте, на картине в тяжелой раме. Попытался заговорить, но осекся.

Грохот… Его рождал окружающий меня мрак, и мне казалось, что мои мозги высохли, а в пустой черепной коробке перекатывалась крупная галька.

— Объясните, — потребовал я, смущенный и взволнованный.

Где я? Что со мной? Может, это и есть ад?

Элла повела меня прочь из комнаты, в длинную галерею, где хранится сетонский фарфор. Из нее открывались несколько коридоров, все они были закрыты для посещения, перегорожены красными шелковыми лентами. На стуле с высокой спинкой в дальнем конце галереи сидел сонный охранник. Элла быстро взглянула на него, чтобы убедиться, что он не видит нас, перелезла через первую ленту и знаком поманила за собой.

Тогда почему я, как мне кажется, лечу – цепко удерживающее меня грохочущее и ревущее нечто явно перемещается в пространстве, то и дело проваливаясь в воздушные ямы.

— Быстрее, — прошипела она.

И тут приходит испуг, постепенно перерастающий в ужас.

Торопливо, почти бегом, я двинулся за Эллой по коридору, через дверь, по спиральной лестнице, оказавшейся за нею. Мы взбирались все выше и выше, и за каждым поворотом тьма рассеивалась благодаря свету, лившемуся из маленького арочного окошка, откуда было видно синее море, уходившее все ниже, по мере того как мы поднимались. Мы миновали одну, затем вторую дверь, прорубленные в камне, и остановились перед третьей.

Я вою, как дикий зверь, пытаюсь царапать ногтями окружающие меня стены, стучу в них кулаками, пинаю ногами…

Свет. Он возник из ниоткуда и буквально пригвоздил меня к полу.

— Надеюсь, она открыта, — сказала Элла, берясь за ручку из кованого железа. — Давайте, Джеймс, толкайте.

И я толкнул; незапертая дверь на ржавых петлях подалась. Мы оказались в маленькой комнате неправильной формы, устроенной между лестницей и башенной стеной. Было видно, что она не используется. Мебель покрывали пыльные простыни; Элла сняла одну — и под нею в углу оказался кукольный домик.

Не в силах сказать ни слова, я протягиваю к нему руки и беззвучно плачу.

– Ты че, мужик? – раздается вдруг чей-то грубый голос (кстати, вполне земной), вмиг разрушая мои иллюзии. – Че стучишь, спрашиваю? Ежля приспичило в сортир, то потерпи. Скоро будем на месте…

— Жутковато, вам не кажется? — прошептала она восхищенно, приподнимая еще одну простыню, скрывавшую изъеденный молью диван.

С этими словами узкая вертикальная полоска света исчезает, а я облегченно вздыхаю – жив, черт возьми, жив!

— Более чем…

И несет меня невесть куда не посланец вечности, а обычный армейский вертолет. И лежу я не в суме Вельзевула, а на мелкой гофре железного пола, прикованный за руку к скамье.

— В детстве это была моя любимая комната. Отец иногда приводил меня сюда. Я самостоятельно обжила ее. Комнат в замке так много, что я никого не обделила. — Она выдавила улыбку, с тоской глядя на кукольный домик. — Его мне подарила мама. Знаете, вы единственный, кроме отца, кому я когда-либо показывала эту комнату.

Но как случилось, что я вместо тюремной покойницкой оказался под облаками?

Мои мысли в смятении. Обрывочные воспоминания возникают перед внутренним взором, как быстро изменяющая очертания мозаика из разноцветных стеклышек в калейдоскопе.

Свет лампочки в коридоре…

Удар в спину… сильное жжение…

Снова свет – очень близко, яркий, пронизывающий мозг…

Грохот… чей-то смех, напоминающий отдаленные раскаты грома…

И – тьма, всосавшая меня, как расплавленная смола зазевавшуюся муху.

– Давай лапки, мужик. Пора дышать свежим воздухом. Ты там, случаем, не того, а? Га-га… – Смеясь, широкоплечий здоровяк с простодушным лицом и румянцем на всю щеку снял наручники и помог мне спрыгнуть на землю. – Покеда…

Он добродушно хлопнул меня по спине и забрался внутрь вертолета.

Взревели винты, я и два встретивших нас парня в камуфлированных костюмах поторопились отбежать подальше от воздушной стрекозы; взмыв круто вверх, она вскоре исчезла за облаками. – Идем, – коротко бросил один из них, – держись за мной.

И вразвалку пошагал к виднеющемуся неподалеку длинному приземистому зданию, похожему на свежепобеленный склад.

Второй молча пошел рядом со мной.

Было в этих парнях нечто странное, до сих пор мною не виданное, особенно в тюрьме. А что длинное здание было чем-то наподобие именно такого казенного заведения, говорили массивные решетки на крохотных оконцах и несколько рядов колючей проволоки, преграждающей дорогу в глубь жилого массива, притаившегося под кронами настоящего девственного леса.

Весь облик моих конвоиров дышал уверенностью и звериной силой, а походка – упругая, раскрепощенная, требующая минимум усилий и энергии – напомнила мне годы занятий кунфу. Они почти не обращали на меня внимания, будто я был пустым местом, а не особо опасным заключенным, смертником.

Мы прошли КПП и, сопровождаемые лаем огромных псов неизвестной мне породы, направились к трехэтажному зданию с узкими окнами-бойницами.

Это угрюмое строение, сложенное из темно-красного кирпича, было, пожалуй, единственным, так сказать, высотным; остальные представляли собой веселой раскраски одноэтажные коттеджи с живыми изгородями и цветочными клумбами.

Когда массивная железная дверь с мягким всхлипом, будто дверца какой-нибудь импортной тачки, отсекла от меня гулкий сводчатый коридор, я невольно ахнул.

Моему взору предстала удивительно уютная, светлая комната, оклеенная свежими импортными обоями. Она была точь-в-точь как одноместный гостиничный номер, может, немного попросторнее: деревянная полированная кровать, тумбочка, стол, два стула, платьевой шкаф, на полу – туркменский коврик, занавески, небольшой книжный шкаф с пустыми полками.

В туалетной комнате, кроме унитаза, стояла эмалированная чугунная ванна, и когда я открыл кран, то, к моему чрезвычайному удивлению, оттуда с недовольным ворчанием хлынула горячая вода.

Я был просто ошарашен. Еще бы – идти на расстрел, а очутиться в давно забытом, непередаваемо желанном мире, тюремные сны о котором надолго выбивали меня из привычной колеи ожесточенности и мизантропии.

Что это – снова сон?

Нет, не похоже. Чересчур много реалий, не говоря уже о том, что в углу комнаты я заметил зловеще посверкивающий глаз портативной телекамеры – ее даже не потрудились замаскировать. А узкие окнабойницы пересекал сверху донизу толстенный железный прут; между ним и стеной могла пролезть разве что кошка.

Итак, я все-таки в тюрьме. Весьма комфортабельной, совершенно не похожей на предназначенную для смертников каталажку.

— Благодарю вас.

Зачем?! Черт возьми, зачем я здесь?! Что все это значит?!

— Интересно, почему ее оставили нетронутой?

Ответ последовал незамедлительно, но совсем не тот, который я ждал: тихо отворилась дверь, и угрюмого вида тип в довольно опрятной одежде – сером, похожем на униформу костюме без подкладки и голубой рубахе – вкатил тележку с судками.

— Полагаю, им и без того хватает места. Зачем утруждать себя уборкой?

Зыркнув на меня исподлобья, он толчком послал ее ко мне и молча вышел. Дверь закрылась.

В судках был обед. Мой желудок, привыкший к тюремной баланде, даже заурчал, когда я снял с судков крышки.

— Вероятно, вы правы. Зачем утруждать себя? Здесь и так достаточно комнат, в которых нужно постоянно протирать пыль.

Сельдь с луком, украинский борщ с мясом, две восхитительно сочные котлеты с картофельным пюре, компот, свежий хлеб и воздушная плюшка – все с пылу с жару (конечно, за исключением закуски и ледяного компота), по-домашнему приготовленное и украшенное зеленью.

— Наверняка.

Если честно, я не стал думать и гадать, к чему все эти кулинарные излишества, а сразу набросился на еду, как долго постившийся каннибал на зазевавшуюся жертву…

— Собственно говоря, что-то около трехсот.

Минуло десять дней моего невероятного по тюремным меркам времяпрепровождения. Все, чем я занимался, – так это ел от пуза, спал, сколько душа желает, плескался в ванной и читал газеты, которые доставлял тот же мрачный, неразговорчивый тип.

Элла уселась на подоконник и указала мне на пыльный диван:

За эти дни от него я услышал всего лишь пять или шесть ничего не значащих фраз. Не более. Впрочем, он был мне совершенно безразличен – наверное, как и я ему, – а расспрашивать его о чем-либо, и в особенности о нашей необычной тюрьме, не имело смысла.

— Что вы думаете по поводу картины?

Придет время, и тот, по чьему приказу притащили меня сюда, сам все расскажет и прояснит ситуацию.

— В художественном смысле или… — я колебался, — или в контексте того, что вы сказали мне вчера вечером?

— Меня интересует и то и другое.

Наконец час пробил.

— Ну, сама картина прекрасна.

В понедельник, сразу после завтрака, меня отвели в санчасть. Молчаливый врач (похоже, здесь всем сотрудникам прижигали участок мозга, отвечающий за речь), длиннолицый субъект лет пятидесяти, с прозрачными до леденящей пустоты голубыми глазами, осматривал меня с таким рвением, будто я по меньшей мере должен был вскорости отправиться не на кладбище, а в дальний космос.

— Ее Сарджент написал.

После осмотра и рентгена я был доставлен к какому-то высокому начальнику, судя по просторной, застеленной коврами приемной, модерновой офисной мебели и доброму десятку телефонных аппаратов, которыми дирижировал подтянутый юноша с квадратным подбородком, одетый, несмотря на жару, в безупречно отутюженный костюм, голубую рубашку и удачно подобранный галстук темных тонов.

Я кивнул:

Ждать пришлось недолго. Повинуясь красноречивому жесту молчаливого секретаря, два моих конвоира достаточно вежливо, но без лишних церемоний, втолкнули меня в светлый обширный кабинет, несмотря на казенную мебель, уютный и (будь я добрый знакомый хозяина) располагающий к дружеской беседе за чашкой кофе, аромат которого приятно взволновал мое обоняние, едва я переступил порог. – Вы свободны.

— Сара мне говорила.

Высокий, но крепко сбитый мужчина произнес эти два слова достаточно тихо, однако из-за привычки командовать они прозвучали как щелчок кнута.

— Она вам говорила? Зачем, черт возьми, она вам об этом сообщила? — Глаза Эллы тут же яростно вспыхнули.

Конвоиры испарились так быстро и беззвучно, будто их прибрала нечистая сила. – Садитесь.

Мужчина указал на кресло возле журнального столика, на котором стоял кофейник, чашки и вазочка с конфетами и печеньем.

— Понятия не имею. Она упомянула об этом вскользь.

– Наливайте, не стесняйтесь. Смею уверить, кофе отменный.

— О чем?

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил я, сел, но кофе наливать не спешил – ждал, спокойно глядя в жесткие, колючие глаза хозяина кабинета.

— Лишь о том, что Сарджент написал портрет вашей бабушки. Полагаю, вы показали мне его не только для того, чтобы я мог оценить его художественные достоинства?

Внимательно осмотрев меня с ног до головы, он удовлетворенно кивнул и уселся в другое кресло.

— Нет.

– Для вас я, в общем, гражданин начальник. По вполне понятным причинам. Но я очень не люблю этих слов, а потому сегодня и именно здесь, – подчеркнул он с нажимом, – зовите меня Вилен Максимович.

— В таком случае…

Я промолчал. Уж коль тут в почете немногословие, то я тем более никогда не отличался словесным поносом. – Однако, для смертника вы неплохо держитесь, Карасев.

Элла встала и направилась к другому окну с низким подоконником. Уселась теперь на него, задрав колени к подбородку, и начала свою речь.

Подобие улыбки на мгновение осветило строгие, будто высеченные из камня черты лица хозяина кабинета, и тут же спряталось в плотно сомкнутых губах.

Я и сейчас вижу, как она сидит там, на фоне синего моря, плещущегося далеко внизу, слышу ее тщательно подобранные слова, чувствую напряжение между нами — напряжение, возникшее из смелой откровенности и стараний достичь понимания.

– Мне это нравится. Надеюсь, у нас вы приживетесь достаточно безболезненно.

— Я пыталась ответить самой себе на вопрос, из чего все это выросло, — заговорила Элла. — Понимаете?

– Извините, но я пока ничего не понял, – решился я наконец прояснить ситуацию. – Кто вы и зачем я вам нужен?

Я кивнул.

– Резонный вопрос. – Он достал из папки какие-то бумаги. – Первую его часть мы опустим – вам это не суть важно, да и знать незачем, – а вот что касается второй… – Его черные глаза стали мрачными, как грозовая ночь. – Вы будете участвовать в спаррингах на ринге с нашими воспитанниками. Здоровье у вас отменное, возраст подходящий, силы не занимать, ну а прошлое… в самый раз.

— И мне кажется, ответ — в этой картине.

– Короче говоря, вы предлагаете мне стать живым мешком, чтобы цедить мою жизнь по капле до самого скончания. – Я произнес эти слова спокойно, но внутри у меня все забурлило от проснувшейся ярости. – Я не согласен. Я приговорен к высшей мере и по нашим законам имею полное право на быструю смерть.

— В каком смысле?

— Во многих смыслах. — Она помолчала, размышляя. — Эта картина — о семье, — проговорила она, — о моей семье. Она о несчастье, о великолепии, о безумии и…

– Вы уже мертвы, Карасев, – с иронией в голосе сказал он и протянул мне машинописный листок с подписями и печатью. – Здесь заключение о вашей кончине с указанием места захоронения. – Да, если верить тому, что здесь написано, то меня уже нет.

В нескольких словах Элла поведала историю жизни и смерти Бланш, которую я прежде слышал от Сары.

Прочитав фразу \"Приговор приведен в исполнение\", я с омерзением бросил бумаженцию на столик.

— Когда мне было девять лет, а Саре — десять, — продолжала она, — моя мама и отец и мать Сары погибли во время крушения поезда.

– Но мне на эти штучки наплевать. Никто не заставит меня быть гладиатором.

— Ужасно. Сочувствую. — Собственные слова показались мне не подходящими к ситуации, недостаточными.

– Гладиатором? Прямо в яблочко, Карасев. Только это название давно устарело. Еще со времен ЧК. У нас такие люди, как вы, называются по-иному.

— Да, это было ужасно.

– Называйте их, как хотите, но меня среди них вам пристроить не удастся.

Мы оба растерянно замолчали, неподвижно хохлясь на своих местах.

– Нет, положительно вы мне симпатичны, Карасев. У вас есть все, что здесь нужно: характер, воля, умное упрямство… Ну, ладно, оставим эмоции. Я буду предельно конкретен. Поскольку в списках живых вы уже не числитесь, то большего выбора я вам предложить не могу. Один вариант мы уже обсудили. И он вас не устроил. Есть еще и второй… смею вас уверить – абсолютно дерьмовый. На вашем месте, я бы выбрал первый. Понимаете, Карасев, моей вины в том, что вы попали именно к нам, нет, и я всего лишь выполняю свои служебные обязанности. Мы – мужчины и будем смотреть правде в глаза: вы получаете великолепный шанс продлить себе жизнь.

— И для Сары это тоже был кошмар, — решился я прервать молчание. — Потерять обоих родителей в возрасте… сколько, вы сказали, ей тогда было?

– Зачем? Мне она в тягость.

— Десять.

– Вы редкий экземпляр, Карасев. А потому мне не хочется на нашем разговоре ставить точку. Конечно же вам понятно, что я сейчас могу принять и другое решение. Если вы и дальше будете упорствовать в своем стремлении с легкостью быстро и безболезненно попасть в мир иной, то я вам скажу, что такую милость нужно заслужить. Нет, не у власть имущих, а у кое-кого другого, повыше рангом.

Я размышлял, и в моем сознании постепенно начала вырисовываться целостная картина.

— Это связано с Сарой, да?

– Что такое \"второй вариант\"?

— Да, Джеймс. Вся моя жизнь до сих пор была связана с Сарой.

— Пожалуйста, продолжайте.

— Мне не следует так растекаться мыслью по древу. Сначала я говорила о бабушке, теперь повествую о нас с Сарой. Быть может, вам станет яснее, если я расскажу о поколении, которое прошло между нами.

– Я мог бы о нем и не говорить. Это служебная тайна, которую знают очень немногие. Даже я не принадлежу к их числу, но такая уж у меня профессия – знать все и даже больше, чем все. Если я сейчас вот на этой бумаге напишу \"Непригоден\", то вы попадете в специальное медицинское подразделение. Чем они занимаются, говорить не будем. Но вы будете там гнить, что называется, до последнего вздоха, годами. Мучительно, страшно и недостойно такого крепкого парня, как вы. Живого материала у них мало, так что все, что им попадается, используется на полную катушку. А может, вам нравится, когда из-под вас молоденькая медсестра достает судно? – Нет!

— Хорошо.

Этот возглас вырвался у меня совершенно непроизвольно – картина, нарисованная этим пожирателем человеческих душ, была и впрямь впечатляющей.

— Так вот, у Бланш было четверо детей: старший, Сирил, который живет сейчас здесь, в замке, со своей женой, Александр, мой отец, Анна, сестра-близнец моего отца, и Синтия, мать Сары. Сирилу было десять, когда умерла его мать. Моему отцу и Анне — девять. Синтии — шесть. Можете представить себе, каково им пришлось.

– Я так и думал. Поразмышляйте до завтра, что лучше: иметь великолепные, почти гражданские условия с хорошим питанием, полноценным отдыхом и даже тренировками, или днями лежать привязанным к кушетке с банкой физраствора над головой. Скажу больше – у нас вы имеете шанс прожить долго, практически до старости. Вы уже знакомы с тем человеком, который доставляет вам пищу? Вот он один из таких. Но за это нужно побороться. Идите.

Она выглянула в окно, бросила взгляд на море.

Я вышел из кабинета как сомнамбула. Разговор с Виленом Максимовичем (впрочем, я сильно сомневался, что это его настоящее имя) погрузил меня в состояние заторможенности и бессильного отчаяния.

— Каждый отреагировал на случившееся по-своему, но их всех напугало это событие. Сирил нашел прибежище от своих страхов, усвоив эксцентрическую манеру поведения. Мой отец и Синтия, напротив, замкнулись в себе и перестали выказывать свои истинные чувства. А вот Анна… Анна во многом напоминала Бланш: необычайно привлекательная, но с неустойчивой психикой. Смерть матери сделала ее одержимой.

Получается так, что я не волен без спецразрешения даже умереть. Может, броситься на колючку? – подумал я, проходя мимо проволочного заграждения. Судя по изоляторам, она под напряжением.

Элла вытащила из кармана портсигар, достала сигарету и закурила:

Но тут я увидел, как заметивший мой взгляд конвоир скептически ухмыльнулся. Значит, с этой колючкой что-то не то, нужно будет разобраться.

— Анна посвятила свою жизнь стараниям как можно больше походить на мать. Она свято чтила ее память, но было в этом служении что-то нездоровое, ненормальное. Она носила материнские платья. Укладывала волосы в материнскую прическу. И ненавидела отца так сильно, как только один человек может ненавидеть другого. — Элла взмахнула рукой. — Этот дом полон мрачных тайн.

Я сидел не шелохнувшись, ожидая продолжения истории.

Сторожевые псы, хотя мы и проходили совсем близко от них, уже на меня не лаяли. Они только смотрели – настороженно, угрюмо и кровожадно…

— В конце концов Анна покончила с собой. Она выбросилась из окна — совсем как ее мать. Ее похоронили в Сетоне. Как раз когда родные возвращались домой после Анниных похорон, и произошло то роковое крушение поезда, в котором погибли моя мама и родители Сары.

— О боже!

Волкодав

— Мой отец потерял сестру-близнеца и жену с разницей в неделю. Вот почему он увез меня в Америку, как только закончилась война. Боюсь, в поезде я рассказывала свою историю несколько обрывочно — еще не была уверена, что все вам открою. Ну а теперь история сама вырывается наружу.

Вся моя прошлая жизнь (а теперешняя – точно!) – дерьмо в конфетной обертке. Я обладаю удивительной способностью попадать в самые немыслимые, так называемые нестандартные, ситуации.

Элла взглянула на меня и улыбнулась:

Наверное, это моя \"везучесть\" прицепилась ко мне еще в материнской утробе, когда погиб отец (ах, как хотелось в детстве, да и сейчас хочется, вымолвить это слово в конкретный адрес!). Погиб совершенно глупо (хотя, что я болтаю – глупых смертей не бывает, они запрограммированы, вложены, как патрон в барабан револьвера в \"русской рулетке\"), на рыбалке, в окружении друзей и приятелей, конечно же, пьяных в стельку – а кто может вспомнить, чтобы когда-нибудь рыбалка прошла всухую? – утонул в пяти метрах от берега. Надо же – прекрасный пловец, железобетонный мужик с бычьей силой, не обиженный ни умом, ни способностями…

— Как бы то ни было, папа это место ненавидит. Думаю, ему кажется, что Сетон каким-то образом виновен в трагедиях нашей семьи. Или с ним просто связано слишком много воспоминаний. Не знаю. Зато мне доподлинно известно, что папа боится, как бы я не последовала примеру Анны и его матери. Вот почему он увез меня в Америку. Сначала в Калифорнию, потом, после того как встретил Памелу, в Бостон. Уверяю вас, невозможно найти более далекого от Сетона места, чем Сан-Франциско. Он пытался забыть о том, что вообще когда-либо бывал в этом замке. И хотя ему довольно часто приходилось наведываться туда, он старался свести поездки к минимуму.

А что касается матери… Для меня эта тема просто запретная. Я никогда не смогу себе простить тех слез, которые мать пролила в мои школьные годы.

— Могу его понять, — согласился я.

Занимался я великолепно, в основном брал за счет памяти (уроков я не учил никогда), но вот поведение…

— В самом деле? Я рада. Потому что тут-то начинается моя собственная история. Вы, вероятно, поняли, какое огромное влияние жизнь Бланш и в особенности ее страшная смерть оказали на мою семью. Все панически боялись безумия, душевного нездоровья, хотя никто и не высказывал этого вслух: Харкорты, как вы понимаете, не говорят о таких вещах. Им не давала покоя идея насильственной смерти. Слишком многие из них погибли при ужасных обстоятельствах: их мать, две сестры, моя мать, отец Сары. И мы с Сарой, единственные дети в семье, подрастая, ощущали на себе это давление. Мы знали, что семья беспокоится за нас, опасается за нас. И мы понимали почему. Мы знали, что наша бабушка и наша тетя покончили жизнь самоубийством. А с таким знанием ребенку жить непросто.

Ладно, что было, то прошло… Могу только сказать, что меня выгоняли из школы раз десять.

Элла потушила сигарету, обвела комнату рассеянным взглядом:

Наверное, и эти мои, с позволения сказать, шалости добавили немалую лепту в ту внезапную, как удар грома среди ясного дня, болезнь, которая сожгла за два месяца статную цветущую женщину, превратив ее…

Нет! Не хочу, не желаю это вспоминать!