Ллойд заставил себя рассмеяться:

– Можешь об этом не думать. Я не выношу громкой музыки и шума вообще. У меня это с детства.

Джоани покрутил пальцем у виска:

– У тебя там пара винтиков разболталась. Ты это знаешь?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне.

– Ой, извини. Жена и дети?

Ллойд кивнул, поднялся на ноги и, помогая Джоани встать, пояснил:

– Семнадцать лет. Три дочери.

– Ну и как? Все хорошо?

– Все меняется. У меня замечательные дочки. Я рассказываю им истории, а жена меня за это ненавидит.

– Почему? Что за истории?

– Не важно. Моя мама тоже рассказывала истории, и в восемь лет они спасли мне жизнь.

– Что за ис…

Ллойд покачал головой:

– Нет, давай поговорим о другом. Ты что-нибудь слышала на вечеринке? Кто-нибудь упоминал о Джулии? Не заметила ничего необычного?

– Нет, нет и нет. Джулия пользовалась вымышленным именем, когда опрашивала людей, а в новостях показали скверную фотку. Вряд ли ее кто-нибудь узнал.

Ллойд задумался над ее словами.

– Ладно, допустим, – согласился он. – Инстинкт мне подсказывает, что убийца не пришел бы на вечеринку вроде этой. Он счел бы ее непристойной. Но я не хочу отвергать ни одной из версий. Водном из писем, что ты мне дала, были стихи. Они написаны убийцей, я уверен. Судя по тексту, у него есть зуб не только на Джулию. Там ясно сказано, что он уже убил не одну женщину. – Джоани ответила ему недоуменным взглядом, и он добавил: – Что мне от тебя действительно нужно, так это список твоих постоянных клиентов.

Джоани яростно замотала головой. Ллойд схватил ее за плечи и тихо спросил:

– Ты хочешь, чтобы этот зверь убил еще кого-нибудь? Что важнее: спасение невинных жизней или конфиденциальность для кучки сексуально озабоченных ублюдков?

Джоани ответила под аккомпанемент истерического хохота, доносившегося из дома:

– Тут нет выбора, сержант. Поехали ко мне. У меня есть блокнот со всеми записями о постоянных клиентах.

– А как же твоя вечеринка?

– Да ну ее к черту. Попрошу вышибал запереть двери. Твоя машина или моя?

– Моя. Это приглашение? – спросил Ллойд.

– Нет, это предложение.

* * *

Они так насытились друг другом, что не смогли заснуть. Ллойд обхватил ладонями груди Джоани и принялся играть с ними, подталкивая кверху, придавая разные формы, нежно обводя соски кончиками пальцев.

Джоани засмеялась и тихо пропела:

– Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам!

Ллойд спросил, что означают эти странные слова, и она ответила:

– Я забыла, что ты никогда не слушаешь музыку. Ладно, расскажу. Я приехала сюда из Сент-Пола, Миннесота, в пятьдесят восьмом. В восемнадцать лет. Я все просчитала: собиралась стать первой женщиной – звездой рок-н-ролла. Я блондинка, у меня есть сиськи и, как мне тогда казалось, голос. Схожу я с автобуса на углу Фаунтин и Вайн и иду на север. Вижу башню «Кэпитол рекордс» и понимаю, что это знак свыше. Ну, я и почесала прямо туда. Прямо со своим фибровым чемоданчиком. Это был самый холодный день в году, а на мне выходное платье с кринолином и туфли на высоких каблуках.

Ну, в общем, усаживаюсь я в приемной, разглядываю все эти золотые пластинки, развешанные у них на стенах, и думаю: «Когда-нибудь…» Ну, в общем, подходит ко мне один тип и говорит: «Я Плутон Марун. Работаю агентом. „Кэпитол рекордс“ не твое шоу. Пойдем, у меня есть другой план». Я киваю, и мы уходим. Плутон говорит, у него есть приятель, и этот приятель снимает кино. Мы садимся в такой здоровенный «кадиллак» – настоящий катафалк! – и едем. Оказывается, его приятель – Орсон Уэллс.[23]

Без балды, сержант, самый что ни на есть натуральный Орсон Уэллс. Снимает «Печать зла». Не слабо, да? В Венеции. Ну, не в той самой, а в таком паршивом городишке на мексиканской границе.

Ну, я с ходу вижу, что этот Орсон на Плутона смотрит сверху вниз. Видит в нем прихлебателя и… что-то вроде клоуна. В общем, Орсон говорит Плутону, чтобы тот набрал ему массовку из местных, готовых торчать на площадке весь день за пару монет и бутылку. И вот мы с Плутоном отправляемся вдоль по набережной Оушен-фронт. Представляешь? Невинная Джоани из Сент-Пола якшается с битниками, наркоманами и гениями!

Заходим мы, значит, в книжный магазинчик битников. А там за прилавком такой тип, на оборотня похожий. Натуральный такой Вервольф. Плутон говорит: «Хочешь увидеть Орсона Уэллса и заработать пятерку?» Вервольф говорит: «Обалдеть». И мы опять идем по набережной, уже втроем, и подбираем по дороге еще целый шлейф таких же голодранцев.

В общем, Вервольф положил на меня глаз. Говорит: «Я Марта Мейсон, певец». Я думаю: «Ну не фига себе!» А вслух говорю: «Я Джоани Пратт, тоже певица». Тогда Марти говорит: «Спой „Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам“ десять раз». Я спела, а он и говорит: «У меня сегодня концерт в Сан-Бернардино. Пойдешь ко мне бэк-вокалом?» Я спрашиваю: «А что нужно делать?» Марти говорит: «Петь „Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам“».

Так и вышло. Я это сделала. Десять лет пела «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам». Вышла замуж за Марти, и он стал называть себя Марти Мейсон, по прозвищу Монстр, и сочинил «Чечетку Монстра» – пенку снял с того, что похож на оборотня. Пару лет мы с ним здорово гремели, а потом Марти завис на наркоте, и мы развелись. И теперь я вроде как деловая дама, а Марти сидит на метадоновой программе[24] и работает в закусочной «Бургер-Кинг» – переворачивает гамбургеры на решетке. А я все еще пою «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам».

Джоани перевела дух, закурила сигарету и принялась пускать в Ллойда колечки дыма. А он водил пальцем по ее бедру, вычерчивая замысловатые фигуры, и думал, что она изложила ему теорию экзистенциализма в двух словах. Но ему хотелось узнать, как она сама это понимает, и он спросил:

– Что это значит?

– Всякий раз, как что-то идет наперекосяк, когда мне страшно или все подвешено в воздухе, и еще неизвестно, как карта ляжет, я пою «Пам-пам-пуба, ва-ва-ду-ду-рам-пам». И карта ложится как надо. Или мне хотя бы делается не так страшно.

Ллойду показалось, что кусочек его сердца отрывается и уплывает в Венецию на мексиканской границе, в далекий январь 1958 года.

– Ты мне позволишь еще прийти? – спросил он.

Джоани взяла его руку и поцеловала ладонь.

– В любое время, сержант.

Ллойд встал, оделся и прижал к груди блокнот с записями.

– Буду беречь его как зеницу ока, – пообещал он. – Огласки не бойся. Если понадобится опросить кого-то, брошу на это дело самых компетентных офицеров.

– Я тебе доверяю, – сказала Джоани.

Ллойд наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Твой номер телефона я запомнил. Я позвоню.

Джоани обняла его и удержала, продлив поцелуй.

– Береги себя, сержант.

* * *

Рассвело. Охваченный жаждой деятельности, Ллойд поехал в Паркеровский центр и поднялся на лифте к компьютерщикам на четвертый этаж. Там дежурил один оператор. Он оторвался от научно-фантастического романа и собрался было поболтать с высоким детективом, которого другие полицейские называли Большими Мозгами, но, заглянув в лицо Ллойду, понял, что ему не светит.

– Доброе утро, – отрывисто бросил Ллойд. – Мне нужны распечатки по всем нераскрытым убийствам женщин за последние пятнадцать лет. Я наверху, у себя в кабинете. Когда будет информация, звоните по добавочному одиннадцать – семьдесят девять.

Ллойд вышел и последние два лестничных марша до своего этажа преодолел пешком. В кабинете было темно, тихо и спокойно. Он рухнул в кресло и моментально заснул.

Глава 6

Поэт в одиннадцатый раз перечитал рукопись от корки до корки. Это было его одиннадцатое путешествие в глубину постыдной страсти последней возлюбленной. Третье, с тех пор как он завершил их обручение.

У него дрожали руки, пока он переворачивал страницы. Он уже знал, что обязательно вернется к мерзкой, но неодолимо притягательной третьей главе. Слова вгрызались в него и рвали на части, заставляя остро ощущать свои внутренние органы, осознавать их функции. Его прошибал пот, по телу бежали мурашки, он ронял вещи и смеялся, хотя ничего смешного не было.

Глава носила название «Гомосексуальные фантазии гетеросексуальных мужчин». Это напомнило ему о его ранних поэтических опытах. В те дни он еще не был так одержим поэтической формой, иногда даже рифм не подыскивал, полностью доверяясь тематическому единству своего подсознания. В этой главе его возлюбленной удалось вырвать у отдельных представителей мужского пола признания такого рода: «Я хотел бы попробовать взять в задницу хотя бы раз. Просто сделать это, и к чертям последствия. А потом я вернулся бы домой и занялся любовью со своей женой. Хотелось бы знать, почувствует она разницу или нет». Или другое: «Мне тридцать четыре года, и за последние семнадцать лет я переимел всех женщин, какие только соглашались, но так и не уловил той самой изюминки. Из-за чего все с ума сходят? Еду порой по бульвару Санта-Моника, смотрю на всю эту мужскую тусовку, и в голове путается, и я думаю, думаю… и… (здесь интервьюируемый вздыхает) я думаю: может, с новой женщиной мне повезет? А потом я думаю: не приехать ли сюда, на эту тусовку? И стоит мне об этом подумать, как я сворачиваю с бульвара Санта-Моника и начинаю думать о своей жене и детях, а потом… о черт!»

Он отложил скоросшиватель на кольцах, чувствуя новый прилив крови и испарину. Эти приливы отмеряли ритм его жизни с тех пор, как он обручился с Джулией. Она была мертва вот уже две недели, а приливы все продолжались – неослабевающие, неотступные, хотя он проявил храбрость и написал анонимные стихи в ее честь своей собственной кровью… Хотя с тех пор он сам совершил свой первый сексуальный переход…



Он прочел третью главу рядом с телом Джулии, наслаждаясь ее близостью, стремясь соединить ее плоть со словами. Мужчины, которые рассказывали Джулии свои истории, были так жалки в собственной нечестности, что его замутило от отвращения. И все же… он снова и снова перечитывал рассказ парня, ехавшего по бульвару Санта-Моника, прерываясь только чтобы взглянуть на Джулию, раскачивающуюся на своей оси. Она была частью его в большей степени, чем двадцать одна ее предшественница, даже больше, чем Линда, так глубоко тронувшая его душу. Джулия подарила ему слова – овеществленные дары любви, которые прорастут в нем. И все же… бульвар Санта-Моника… все же… этот несчастный, так задавленный общественной моралью, что не смог даже…

Он прошел в гостиную. «Буря во чреве». Поэтесса-лесбиянка писала о «многослойных влажных складочках» своей любовницы. На него нахлынули видения мускулистых торсов, широких плеч и ядреных, крепких мужских задов. И все благодаря Джулии. Видения вынуждали его искать еще большего единения с ней. Для этого надо было проявить смелость там, откуда жалкий трус позорно бежал. Что-то внутри у него упиралось, он отчаянно искал слова. Пытался писать анаграммы на основе имен Джулии и Кэти, но ничего не вышло. Джулия требовала от него большего, чем все остальные. Он вернулся в спальню и в последний раз посмотрел на ее труп. Она посылала ему видения угрюмых молодых людей в вызывающе мужественных позах. Он повиновался и поехал на бульвар Санта-Моника.

Он нашел их в нескольких кварталах к западу от Лабреа. Освещенные отблесками неоновой рекламы, они стояли на тротуаре, подпирая стены мексиканских ресторанчиков, порномагазинов, баров, и эти отблески придавали им еще более завораживающий вид, окружали аурой, нимбом, короной с протуберанцами. Ему пришла в голову мысль поискать некий особый образ или тело, но он прогнал ее. Она дала бы ему предлог ретироваться, а он хотел произвести впечатление на Джулию своим безоговорочным послушанием.

Он подъехал к тротуару, опустил оконное стекло и сделал знак молодому человеку, который стоял, прислонившись к газетному киоску и выставив вперед одно бедро.

Молодой человек подошел и просунул голову в окно:

– Тридцать, только отсос. Ты мне или я тебе?

Он пригласил молодого человека садиться.

Они заехали за угол и остановились. Он был так напряжен, что казалось, мышцы, сведенные судорогой, вот-вот задушат его. Он прошептал: «Кэти», – позволил молодому человеку расстегнуть ему ширинку и опустить голову на колени. Судороги продолжались до самого конца. Он взорвался, и перед глазами поплыли разноцветные огни. Он бросил молодому человеку несколько мятых купюр, тот вылез в дверь и исчез. Перед глазами все еще плясали огоньки. Он видел их по дороге домой и потом в беспокойных, но все равно прекрасных снах в ту ночь.

Все следующее утро занял обязательный после обручения ритуал Посылки цветов. Отъезжая от цветочного магазина, он заметил, что привычное чувство прощания на этот раз отсутствует. Остаток дня он провел за делами в мастерской: проявлял пленку и договаривался о съемках на следующую неделю. Его одолевали мысли о Джулии, превращавшие обычный рабочий день в однообразный механический труд, тошнотворно скучный, почти каторжный.

Он еще раз перечитал ее рукопись, не спал всю ночь, видел пляшущие огни и чувствовал на коленях тяжесть головы молодого человека. Потом на него напал страх. Он ощущал чужие тела, поселившиеся в его теле. Буквально слышал, как крошечные меланомы и карциномы движутся в его крови. Джулия требовала большего. Она хотела письменного подношения – слов, достойных ее собственных слов. Он рассек острым ножом для чистки овощей правое предплечье и выдавил из ранки достаточно крови, чтобы покрыть дно малой кюветы для проявления фотографий. Потом прижег порез, взял гусиное перо и линейку и педантично вывел на листе бумаги свое стихотворное подношение. В эту ночь он спал хорошо.

Утром он отправил стихотворение по адресу почтамта, который увидел на первой странице рукописи Джулии. Ощущение нормальности укрепилось. Но ночью вернулся страх. Опять в его теле поселились карциномы. Он начал ронять вещи. Снова увидел огни, на этот раз ярче прежнего. Фантасмагория бульвара Санта-Моника поминутно вспыхивала перед глазами. Он понял, что надо что-то делать. Иначе можно сойти с ума.



Прошло две недели после смерти Джулии, а поэт все перечитывал рукопись. Он видел в ней зловещий талисман. Самой страшной была третья глава: она разрушала порядок, ставший непреложным законом его жизни. В эту ночь он сжег рукопись в раковине у себя на кухне. Потом открыл кран и затопил обгоревшие слова, чувствуя, как им вновь овладевает решимость. Существовал только один способ стереть память о двадцать второй возлюбленной.

Он должен найти новую женщину.

Глава 7

Прошло семнадцать дней после обнаружения тела Джулии Нимейер, и Ллойд впервые усомнился, хватит ли бензина у ирландского протестантского характера, чтобы пронести его через самый, как оказалось, Неприятный эпизод его жизни, крестовый поход, предвещавший потерю самообладания, глубокие и обширные внутренние разрушения.

Быть может, в тысячный раз Ллойд перебрал все собранные улики, относящиеся к убийству Джулии Нимейер и нераскрытым убийствам женщин в округе Лос-Анджелес. Группа крови, которой было написано стихотворение, – нулевая, резус положительный. Группа крови Джулии Нимейер – АБ. На конверте, как и на единственном листке бумаги, отпечатков не было. Опрос обитателей «Алоха ридженси» ничего не дал. Никто ничего не знал об убитой женщине; никто не мог сказать, были ли у нее посетители; никто не припоминал никаких странных случаев в здании в день ее смерти. Всю прилегающую территорию прочесали частым гребнем в поисках обоюдоострого ножа, послужившего, как предполагалось, для нанесения увечий, но ничего, хоть в отдаленной степени напоминающего такой нож, найдено не было.

Смутная надежда Ллойда на то, что убийца Джулии Нимейер как-то связан с ней через вечеринки для богатых, оказалась бесплодной. Опытные детективы опросили всех людей, числившихся в блокноте Джоани Пратт, и вынесли из этих опросов лишь любопытные сведения о различных аспектах похоти и грустное убеждение, что все изменяют всем. Двух офицеров послали на проверку книжных магазинов, специализирующихся на поэзии и феминистской литературе, в поисках странного мужчины, спрашивающего «Бурю во чреве», и вообще странного мужского поведения. Были учтены все возможные версии.

Что касалось нераскрытых убийств, за двадцатью тремя полицейскими участками округа Лос-Анджелес, которые заполняли своими данными центральную компьютерную базу, числилось 410 смертей, восходящих к 1968 году. Если отбросить 143 случая гибели в результате транспортных происшествий, оставалось 267 нераскрытых убийств в чистом виде. Из этих 267 убитых женщин семьдесят девять встретили смерть в возрасте от двадцати до сорока лет. Ллойд считал этот промежуток пограничными возрастными параметрами, привлекающими убийцу: он был уверен, что этот монстр предпочитает молоденьких.

Он взглянул на карту округа Лос-Анджелес на стене своего кабинета. В нее были вколоты семьдесят девять булавок, отмечающих те места, где женщины встретили насильственную смерть. Ллойд пристально изучал территорию, призвав на помощь свои инстинкты и глубинное знание Лос-Анджелеса. Булавочные головки охватывали всю территорию округа – от долин Сан-Габриэль и Сан-Фернандо до отдаленных пляжных поселений на его южной и восточной границах. Сотни и сотни квадратных миль.

Но сорок восемь из семидесяти девяти булавок указывали на районы, называемые на полицейском жаргоне «пригородами белой швали». Здесь жили люди с низкими доходами, здесь был высок уровень преступности, а алкоголизм и наркомания достигали масштабов эпидемии. Статистика и его собственный полицейский инстинкт подсказывали Ллойду, что львиная доля этих смертей связана с выпивкой, дурью и супружеской неверностью. Оставалась еще тридцать одна смерть молодых женщин в средних, зажиточных и высших слоях пригородов и муниципалитетов округа Лос-Анджелес. Это были убийства, не раскрытые девятью полицейскими участками.

Ллойд со скрежетом зубовным предпринял последнее из остававшихся у него прямых действий: запросил в этих участках полные ксерокопии «глухарей», прекрасно понимая, что на ответ может понадобиться не меньше двух недель. Он чувствовал себя беспомощным. Против него действовали силы, намного превосходившие все, что он мог им противопоставить. Его преследовали видения другого Лос-Анджелеса, города мертвых, существующего в параллельном измерении. Прекрасные жительницы этого города с округлившимися от ужаса глазами умоляли его найти их убийцу.

Чувство бессилия у Ллойда обострилось три дня назад. Он лично обзвонил начальство всех девяти участков и потребовал, чтобы копии дел ему доставили в течение сорока восьми часов. Ответы варьировались, но в конце концов все согласились, что Ллойд Хопкинс – признанный авторитет среди детективов убойного отдела, и обещали уложиться с бумажной работой максимум в трое суток.

Ллойд бросил взгляд на часы – хронометр «Ролекс» военного образца с двадцатью четырьмя делениями. Осталось семь часов. Плюс еще два на бюрократические проволочки… Бумаги должны доставить к полудню. Он выскочил из кабинета и бегом преодолел шесть лестничных маршей, отделявших его от улицы. Четырехчасовая прогулка без всякой цели, при сознательно отключенном мозге, приведет его умственные способности в оптимальное состояние. А они ему еще понадобятся – эти умственные способности, – когда придется осваивать и усваивать тридцать одно уголовное дело.



Четыре часа спустя, прочистив мозги энергичной ходьбой по кругу в центре города, Ллойд вернулся в Паркеровский центр и взбежал к себе на шестой этаж. Он издалека увидел, что дверь в его кабинет открыта и кто-то зажег внутри свет. В коридоре ему встретился лейтенант в форме, торопливо доложивший:

– Твои бумаги пришли, Ллойд. Они у тебя в кабинете.

Ллойд кивнул и заглянул в дверь. Его стол и оба кресла были завалены толстыми коричневыми папками. Бумаги в папках все еще пахли ксероксом. Он их сосчитал, потом выдвинул оба кресла, мусорную корзину и шкафчик с картотекой в коридор, разложил папки с делами на полу в кружок и сам уселся прямо в середине. На каждой папке были указаны фамилия жертвы, ее имя и дата смерти. Ллойд разделил их сначала по районам, потом по годам, даже не глядя на фотографии, прикрепленные – он это точно знал – к первой странице. Начиная с Фуллмер Элейн, дата смерти – девятое марта 1968 года, департамент полиции Пасадены, и кончая Деверсон Линдой Холли, дата смерти – четырнадцатое июня 1982 года, департамент полиции Санта-Моники, он отобрал все дела вне юрисдикции департамента полиции Лос-Анджелеса и отложил их в сторону. Всего восемнадцать дел. Он взглянул на оставшиеся тринадцать папок департамента полиции Лос-Анджелеса. Здесь пометки на обложке были более подробными. Под именем каждой жертвы указывались ее возраст и расовая принадлежность. Семь из тринадцати убитых женщин были чернокожими или латиноамериканками. Ллойд отложил в сторону эти папки и еще раз проверил свои первоначальные подозрения. На целую минуту он отключил разум, изгнал из головы все мысли, дал себе отдохнуть и только после этого вернулся к сознательному обдумыванию. Он решил, что с самого начала был прав: его убийца предпочитал белых женщин. Значит, оставалось шесть лос-анджелесских папок и восемнадцать дел из других участков, всего двадцать четыре. Не рассматривая фотографии на первой странице, Ллойд проверил папки из других участков на указание расовой принадлежности. Четыре жертвы не были белыми. Оставалось шестнадцать дел.

Ллойд решил составить коллаж из фотографий, а уж потом читать дела от начала до конца. Опять прогнал из головы все мысли, вынул из папок фотографии и разложил их лицом вниз в хронологическом порядке.

– Поговорите со мной, – громко сказал он вслух, переворачивая фотографии.

Когда шесть лиц улыбнулись ему со снимков, он почувствовал, что его разум отказывается воспринимать чудовищную информацию. Он перевернул остальные фотографии. Страх сдавил череп окровавленными тисками.

Все убитые женщины были похожи друг на друга, как сестры. Один и тот же типаж. Лица англосаксонского типа, старомодные, женственные прически. Чистая, здоровая кожа. И сами лица дышали старомодным, почти деревенским здоровьем. Ллойд прошептал единственное слово, выражавшее в его глазах саму сущность убитых женщин:

– Невинность, невинность, невинность…

Он еще раз десять перебрал фотографии, присматриваясь к деталям: ниткам жемчуга и школьным колечкам на цепочке, отсутствию косметики, плечам и шеям в свитерах и старомодных отложных воротничках. Сами лица этих женщин неоспоримо свидетельствовали о том, что они убиты одним и тем же чудовищем, нацеленным на уничтожение невинности. Тут и спора никакого не было. И быть не могло.

Дрожащими руками Ллойд раскрывал одну папку задругой и читал о причащении к смерти через удушение, огнестрел, обезглавливание, насильственное глотание ядовитых жидкостей, забивание дубинкой, газ, передозировку наркотиков, отравление и самоубийство. Разные методы, чтобы не дать полиции заподозрить, что речь идет о серийном убийце. Единственный общий знаменатель: никаких улик. Никаких материальных доказательств. Женщины, выбранные для уничтожения, потому что выглядели одинаково. Джулия Нимейер, убитая шестнадцать раз подряд. А может, и больше? И в скольких местах? Невинность была болезнью юности.

Ллойд еще раз перечитал все дела и вышел из транса, вдруг осознав, что просидел на полу три часа подряд и взмок от пота. Он поднялся на ноги и потянулся, разминая затекшее от долгой неподвижности тело, и тут его охватил настоящий ужас: гений преступника был непостижим. Ллойд ничего не мог поделать.

Нет, неправда. Всегда можно что-то сделать.

Ллойд достал из ящика стола моток изоленты и прикрепил фотографии к стенам кабинета. Когда улыбающиеся убитые женщины окружили его со всех сторон, он сказал себе:

– Finis. Morte. Muerto.[25] Некрополь. Мертвы.

Потом закрыл глаза. Постояв так, снова обратился к делам и перечитал анкетные данные из каждой папки, сортируя их по районам. Он приказал себе позабыть обо всем остальном, вынул свой блокнот и перо и написал:


Центральный Лос-Анджелес:
1. Элейн Марбург. Д. С. – 24 ноября 1969
2. Патриция Петрелли. Д. С. – 20 мая 1975
3. Карлин ла Пелле. Д. С. – 14 февраля 1971
4. Кэролайн Вернер. Д.С. – 9 ноября 1979
5. Синтия Гилрой. Д. С. – 5 декабря 1971

Муниципалитеты в долине и на холмах:
1. Элейн Фуллмер. Д. С. – 9 марта 1968
2. Джанетт Уиллки. Д. С. – 15 апреля 1973
3. Мэри Уорделл. Д. С. – 6 января 1974

Голливуд и Западный Голливуд:
1. Лоретта Пауэлл. Д. С. – 10 июня 1978
2. Карла Каслберри. Д. С. – 10 июня 1980
3. Труди Миллер. Д. С. – 12 декабря 1968
4. Анджела Стимка. Д.С. – 10 июня 1977
5. Марсия Ренвик. Д. С. – 10 июня 1981

Беверли-Хиллз – Санта-Моника – приморские муниципалитеты:
1. Моника Мартин. Д. С. – 21 сентября 1974
2. Дженнифер Сабо. Д.С. – 3 сентября 1972
3. Линда Деверсон. Д. С. – 14 июня 1982


Сосредоточившись только на modus operandi, Ллойд еще раз перечитал основные данные. Итого: три убийства дубинкой, два расчленения, один несчастный случай во время верховой езды, дававший серьезные основания заподозрить насильственную смерть, два смертельных огнестрельных ранения, две смерти от ножевых ударов, четыре самоубийства разными способами, одно отравление, одна передозировка наркотиками в сочетании с отравлением бытовым газом. Озадаченный секретарь коронера классифицировал его как «убийство-самоубийство».

Обратившись к хронологии, Ллойд перечитал даты смерти, выписанные им рядом со списком жертв, и приблизился на шаг к методологии убийцы. Если не считать пробела в двадцать пять месяцев между Патрицией Петрелли, Д.С. – 20 мая 1975 года и Анджелой Стимкой, Д.С. – 10 июня 1977 года, а также семнадцатимесячного пробела между Лореттой Пауэлл, Д.С. – 10 июня 1978 года и Кэролайн Вернер, Д.С. – 9 ноября 1979 года, убийца наносил удар в интервалах от шести до пятнадцати месяцев. Вот почему, предположил Ллойд, ему так долго удавалось избежать ареста. Убийства, несомненно, были выполнены блестяще и опирались на глубокое знание жертвы в результате длительного наблюдения. А эти долгие пробелы, рассудил он, скорее всего объясняются утерянными делами и компьютерными сбоями. Жертвы были, но любое полицейское подразделение не застраховано от ошибок в связи с огромным объемом бумажной работы.

Ллойд закрыл глаза и вообразил провалы во времени, поглощенные другими провалами во времени, а эти – еще более грандиозными провалами, и еще, и еще, и еще… Когда же эти убийства начались? Все полицейские участки округа Лос-Анджелес выбрасывали нераскрытые дела по истечении пятнадцатилетнего срока. Значит, доступа к информации о том, что было до первого января 1968 года, у него нет. Нет самой информации.

И тут его осенило. Шепча: «За деревьями леса не вижу», – Ллойд снова взглянул на свой список. Вот убийства, совершенные в Голливуде и Западном Голливуде. По спине у него змейкой пополз холодок. Четыре «самоубийства» случились в один и тот же день – десятого июня – в 1977, 1978, 1980 и 1981 годах. Вот он, общий знаменатель, указывающий на одержимость, на патологическое поведение убийцы, хотя самообладание у него фантастическое, а в жилах, похоже, течет ледяная вода, а не кровь.

Ллойд схватил четыре папки и перечитал содержимое от корки до корки. Это его не удовлетворило, и он перечитал все еще раз. Окончив чтение, он выключил свету себя в кабинете, откинулся на спинку кресла и воспарил на крыльях своего нового знания.

Вечером в четверг, десятого июня 1977 года, обитатели многоквартирного дома номер 1167 по Ларрэби-авеню в Западном Голливуде почувствовали запах газа, исходивший из квартиры на последнем этаже. Ее снимала Анджела Мари Стимка, двадцатисемилетняя официантка, подававшая коктейли. Упомянутые обитатели вызвали помощника шерифа, жившего в том же доме, он выбил дверь в квартиру Анджелы Стимки, выключил настенный обогреватель, из коего и шел газ, и обнаружил мертвое раздувшееся тело Анджелы Стимки на полу в спальне. Помощник шерифа вынес тело наружу и позвонил в подразделение шерифской службы в Западном Голливуде, вызывая подмогу. Через несколько минут прибыла бригада детективов. Они прочесали квартиру и обнаружили предсмертную записку, в которой Анджела Стимка называла прервавшийся многолетний любовный роман в качестве причины, толкнувшей ее на самоубийство. Эксперты-почерковеды сравнили дневник Анджелы Стимки с предсмертной запиской и пришли к выводу, что оба документа написаны одной рукой. Констатировали самоубийство, и дело было закрыто.

Десятого июня следующего года патрульный автомобиль шерифской службы вызвали к маленькому домику на Уэстбурн-драйв в Западном Голливуде. Соседи пожаловались на слишком громкие звуки стерео, доносящиеся из дома. Такого, сказали они, никогда раньше не было. Одна престарелая леди заявила помощникам шерифа, что, по ее убеждению, случилось «нечто ужасное». Когда никто не отозвался на настойчивый стук офицеров, они проникли в дом через полуоткрытое окно и обнаружили хозяйку дома, тридцатиоднолетнюю Лоретту Пауэлл, мертвой в большом плетеном кресле. Подлокотники кресла, купальный халат и весь пол у ее ног были залиты кровью, вытекшей из перерезанных артерий на запястьях. Опрокинутый пустой пузырек из-под нембутала[26] валялся на тумбочке у кровати, в нескольких шагах от мертвой женщины, а на коленях у нее лежал большой острый нож-секач.

Предсмертной записки не было, но детективы из убойного отдела, отметив наличие «точек запинки» на обоих запястьях и установив, что Лоретте Пауэлл врачи в течение длительного времени выписывали нембутал, быстро квалифицировали ее смерть как самоубийство. Дело закрыто.

Колесики в голове у Ллойда вращались бесшумно. Он знал, что адреса по Уэстбурн-драйв и Ларрэби-авеню расположены всего в двух кварталах друг от друга, а «самоубийство» Карлы Каслберри выстрелом в рот в мотеле «Тропикана» десятого июня 1980 года произошло едва ли в полумиле от первых двух «самоубийств». Он с отвращением покачал головой: любой коп, наделенный хотя бы одним мозговым полушарием и полицейским опытом на десятицентовик, должен знать, что женщины никогда не убивают себя огнестрельным оружием. Статистики по огнестрельным самоубийствам среди женщин просто не существовало.

Четвертое «самоубийство» – Марсия Ренвик, дом номер 818 по Северной Платановой аллее, – по мнению Ллойда, выбивалось из общей схемы. Самое свежее по времени «убийство десятого июня» было совершено на расстоянии четырех миль к востоку от первых трех, в юрисдикции голливудского подразделения департамента полиции Лос-Анджелеса. От предыдущей смерти – Карлы Каслберри – его отделял целый год. По сравнению с предыдущими это дело казалось примитивным и лишенным воображения: всего-навсего передозировка таблеток. Похоже на минутный порыв.

Ллойд вернулся к предпоследней жертве перед Джулией Нимейер. Он поморщился, читая отчет патологоанатома о смерти Линды Деверсон – дата смерти – 14 июня 1982 года, – изрубленной на куски обоюдоострым пожарным топором. Ослепляющие воспоминания о Джулии, свисающей с потолочной балки у себя в спальне, в сочетании с только что полученной информацией убедили его, что по известным пока одному черту причинам безумие убийцы вошло в острую фазу.

Ллойд склонил голову и вознес молитву своему весьма условному Богу, в которого почти не верил:

– Прошу тебя, дай мне его поймать. Прошу тебя, дай мне его поймать, пока еще кто-то не пострадал.

Мысли о Боге преобладали в голове у Ллойда, пока он шел по коридору и стучал в дверь своего непосредственного начальника, лейтенанта Фреда Гаффани. Зная, что лейтенант – упертый, вновь обретший веру христианин – презирает горячих, непослушных полицейских и считает их недоумками, Ллойд всерьез напряг своего Бога мольбой о следовательских полномочиях. Гаффани, да и то с большой неохотой, уже дал ему разрешение отложить текущие дела, специально оговорив, что ни о каких других одолжениях речи быть не может. Намереваясь теперь просить людей, денег и помощь прессы, Ллойд решил подступиться к лейтенанту, упирая на общую религиозность.

– Войдите! – откликнулся Гаффани на стук в дверь.

Ллойд вошел и сел на складной стул перед столом начальника. Гаффани оторвался от бумаг, которые перебирал, и ощупал галстучную булавку в виде креста и флага.

– Да, сержант?

Ллойд откашлялся, стараясь придать себе постный вид.

– Сэр, как вы знаете, я плотно работаю над убийством Нимейер.

– Да. И что же?

– А то, что это абсолютно глухой висяк.

– Продолжайте работать. Я в вас верю.

– Спасибо, сэр. Странно, что вы заговорили о вере.

Ллойд ждал, что Гаффани попросит его разъяснить свою мысль, но лейтенант смотрел на него с непроницаемым лицом. Пришлось продолжить без приглашения.

– Этот случай стал испытанием для моей веры, сэр. Я никогда не был особенно набожным, сэр, но натыкаюсь на улики столь странным образом, что это заставило меня пересмотреть свои взгляды на веру. Я…

Лейтенант оборвал его речь, рубанув воздух ладонью.

– Я хожу в церковь по воскресеньям и на молельные собрания три раза в неделю. Но выбрасываю Бога из головы, когда надеваю кобуру. Вам что-то нужно? Скажите прямо, что именно, и мы это обсудим.

Ллойд покраснел и начал заикаться:

– Сэр, я… я…

Гаффани откинулся в кресле и провел обеими руками по седеющей стрижке ежиком.

– Хопкинс, ты не обращался к старшему по званию со словом «сэр», с тех пор как был новичком-салагой. Ты самый скандальный бабник в отделе убийств и грабежей, и тебе глубоко плевать на Бога. Что тебе надо?

Ллойд засмеялся.

– Без балды, сэр?

– Да уж, пожалуйста.

– Хорошо. В ходе моего расследования по делу об убийстве Нимейер у меня появились обоснованные подозрения, что это дело связано еще по меньшей мере с шестнадцатью другими убийствами молодых женщин на протяжении последних пятнадцати лет. Modus operandi варьируется, но все жертвы принадлежат к одному и тому же физическому типу. Есть хронологические совпадения и другие факторы, убедившие меня в том, что все шестнадцать женщин убиты одним и тем же человеком – тем самым, кто убил Джулию Нимейер. Два последних убийства совершены с особой жестокостью. Я считаю, мы тут имеем дело с гениальным психопатическим интеллектом, и если не приложим активных усилий к его поимке, он будет безнаказанно убивать до конца своих дней. Мне нужны двенадцать опытных детективов из убойного отдела на полный рабочий день, мне нужна связь с каждым полицейским участком этого округа, мне нужно разрешение привлечь рядовых разгребать дерьмо и право требовать от них сверхурочной работы без ограничения. Мне нужен выход в прессу… У меня есть предчувствие, что этот зверь пошел вразнос, и я хочу его немного подтолкнуть. Я…

Гаффани вскинул руки, давая понять, что с него хватит.

– У тебя есть конкретные улики? – спросил он. – Может, у тебя есть свидетели? Записи детективов из департамента полиции Лос-Анджелеса или других департаментов в подтверждение твоей теории массового убийства?

– Нет, – ответил Ллойд.

– Сколько из этих шестнадцати дел еще открыто?

– Все закрыты.

– В департаменте полиции Лос-Анджелеса есть офицеры, поддерживающие твою теорию?

– Нет.

– В других департаментах?

– Нет.

Гаффани хлопнул по столу ладонями и снова ощупал булавку.

– Я не собираюсь доверять твоим подозрениям. Дела слишком старые, все это чересчур туманно, дорого, а главное, может обернуться большим позором для департамента. Я знаю, что ты бузотер и очень хороший детектив с прекрасным послужным списком…

– С рекордным числом арестов по всему гребаному департаменту! – перебил его Ллойд.

– Знаю я о твоих рекордах! – заорал в ответ Гаффани. – Но я не доверяю тебе! Ты показушник, бабник, только и думаешь, что о своей славе. У тебя свербит в заднице насчет убитых женщин! – Понизив голос, он добавил: – Если ты действительно думаешь о Боге, попроси его о помощи в личной жизни. Бог ответит на твои молитвы, и ты перестанешь гнаться за тем, что тебе неподвластно. Посмотри на себя. Ты же весь трясешься. Забудь об этом деле, Хопкинс. Проведи время с семьей. Они будут рады, поверь.

Ллойд встал, дрожа, и направился к двери. Все плыло перед глазами, все было в красном тумане. Он обернулся и посмотрел на Гаффани. Тот улыбнулся:

– Попробуй только обратиться к газетчикам, и я тебя распну. Разжалую, сошлю в патрульные, будешь до конца жизни вытаскивать пьяниц из канавы!

Ллойд улыбнулся в ответ, ощутив вдруг странное спокойствие в соединении с отчаянной бравадой.

– Я достану это животное и загоню твои слова тебе же в задницу, – сказал он.



Ллойд сложил шестнадцать дел о нераскрытых убийствах в багажник своей машины и поехал в голливудский участок в надежде застать Датча Пелтца, пока тот не ушел с работы. Ему повезло: Датч как раз переодевался в цивильное в раздевалке для старших офицеров. Он завязывал галстук, рассеянно глядя на себя в большом зеркале до пола.

Ллойд подошел, покашливая на ходу. Не отрывая глаз от зеркала, Датч заговорил:

– Фред Гаффани уже звонил, сказал, что он тебя просчитал. Знал, что ты ко мне кинешься. Я отмазал твою задницу. Он собирался на тебя настучать одному своему духовно возрожденному дружку из начальства, но я его отговорил. Он мне кое-что должен, пришлось ему послушаться. Ты сержант, Ллойд. А значит, можешь вести себя как задница только в компании сержантов и нижестоящих. С лейтенантами и выше – нельзя. Verboten. Comprende,[27] умник?

Датч повернулся, и Ллойд увидел страх в его глазах, хотя он пытался держаться как ни в чем не бывало.

– Гаффани тебе все рассказал?

Датч кивнул.

– Ты уверен?

– На все Сто, – ответил Ллойд.

– Шестнадцать женщин?

– Минимум.

– И что ты собираешься делать?

– Выкурить его из норы, только еще не знаю как. Скорее всего в одиночку. Департамент ни за что не разрешит открыть следствие. Они не захотят ставить себя в дурацкое положение. Я сам свалял дурака: не надо было вообще ходить к Гаффани. Если я буду действовать через его голову и подниму шум, меня снимут с дела Нимейер и бросят на какое-нибудь тупое ограбление. Знаешь, на что это похоже, Датч?

Датч заглянул в глаза своему высокому другу, гению и наставнику и быстро отвернулся, чувствуя, как слезы гордости наворачиваются ему на глаза.

– Нет, Ллойд.

– Похоже, я был создан для этого дела, – сказал тот, старательно глядя на свое отражение в зеркале. – Похоже, я так и не узнаю, кто я такой и кем могу стать, пока не сцапаю этого ублюдка и не пойму, за что он уничтожил столько невинных жизней.

Датч положил руку ему на плечо.

– Я тебе помогу, – заверил он друга. – Не вправе дать офицеров тебе в подмогу, но помогу тебе сам. Мы можем…

Датч замолк, заметив, что Ллойд его не слушает, завороженный то ли светом, горящим в его собственных глазах, то ли каким-то далеким видением.

Датч опустил руку. Ллойд шевельнулся, оторвал взгляд от зеркала и заговорил:

– Когда я проработал два года, меня бросили на чтение лекций в средних классах школы. Рассказывать детям увлекательные истории про полицию, предупреждать их насчет наркотиков и контактов с незнакомыми людьми. Мне очень понравилось это назначение, я ведь люблю детей. Однажды ко мне обратилась одна учительница. Рассказала о девочке из седьмого класса. Ей было двенадцать лет, и она отсасывала у мужиков за пачку сигарет. Учительница попросила меня поговорить с ней.

Я подошел к ней после уроков. Хорошенькая маленькая девочка. Светленькая. С подбитым глазом. Я спросил, откуда фингал. Она не захотела рассказывать. Я проверил, что творится у нее дома. Ситуация типичная: мать-алкоголичка – на пособии, отец отбывает от трех до пяти в Квентине. Ни денег, ни надежды, ни единого шанса. Но эта малышка любила читать. Я отвел ее в книжный магазин на углу Шестой и Вестерн, познакомил с хозяином. Я дал хозяину сотню и сказал, что это кредит для малышки. То же самое я проделал в винном магазине в том же квартале: за сотню долларов можно купить целую кучу сигарет.

Девочка хотела меня отблагодарить. Рассказала, что «фонарь» под глазом ей поставил один клиент. У нее скобки на зубах, и она поцарапала член одного клиента, которому делала минет. И тут она меня спрашивает: может, я хочу? Я, ясное дело, говорю: «Нет» – и читаю ей длинную лекцию. Но продолжаю встречать ее. Она живет на моем участке, я все время ее встречаю. Она вечно курит и вечно с книжкой в руках. Выглядит довольной.

Как-то раз она останавливает меня, когда я патрулирую один в своей черно-белой машине, и говорит:

– Вы мне правда очень нравитесь. Мне бы очень хотелось у вас отсосать.

Я говорю: «Нет», – и она начинает плакать. Этого я вынести не могу. Хватаю ее, обнимаю, прижимаю к себе и говорю, что она должна учиться, как сам дьявол. Тогда она тоже научится рассказывать истории.

Голос Ллойда дрогнул. Он отер губы и попытался вспомнить, что, собственно, хотел сказать.

– Ах да, – добавил он наконец, – я забыл сообщить, что маленькой девочке теперь двадцать семь лет, она получила магистерскую степень по английской литературе. У нее все будет в порядке. Но… где-то по соседству бродит парень, который хочет ее убить. И твоих дочерей, и моих… Он очень умен… но я не дам ему убить кого-нибудь еще. Это я тебе обещаю. Клянусь.

Увидев в светло-серых глазах Ллойда печаль, которую тот не мог выразить словами, Датч промолвил:

– Достань его.

– Достану, – ответил Ллойд и ушел, зная, что старый друг дал ему карт-бланш и отпущение грехов за все, что он собирался сделать, какие бы правила при этом не были нарушены.

Глава 8

На следующее утро, после беспокойной ночи, проведенной за обдумыванием информации, почерпнутой из шестнадцати дел, Ллойд поехал в библиотеку в центре города. По пути он соображал, как бы лучше выстроить дальнейший маршрут, сортировал в уме второстепенные детали и изобретал уловки и лазейки для прикрытия собственной задницы. Ему предстояло здорово побегать, и он хотел приступить к работе в полном спокойствии ума, заранее подготовившись. Он закрыл окна в машине и отключил полицейскую рацию, чтоб не трещала над ухом. Все посторонние мысли, не касающиеся расследования, Ллойд выбросил из головы. Со стороны Фреда Гаффани и более высокого начальства отдела убийств и ограблений он был прикрыт железно. Он позвонил двум детективам, работавшим под его началом по делу Нимейер. Те доложили, что поиски в книжных магазинах Лос-Анджелеса пока не дали ничего положительного. Он велел им действовать автономно, прислушиваясь к своим инстинктам, и докладывать Гаффани дважды в неделю, давая этому помешанному на Иисусе психу понять, что он, сержант Хопкинс, будет работать в гордом одиночестве: такова участь гения. Гаффани воспримет это как часть их молчаливого уговора, а если и пожалуется на отсутствие Ллойда в Паркеровском центре, Датч Пелтц вмешается и задушит эти жалобы на корню, используя весь свой авторитет. Ллойд был прикрыт.

Что касалось самого расследования, всю фактическую сторону Ллойд уже изучил по делам погибших женщин. Действовал он в обстановке оглушительной тишины. Дженис с девочками поехала погостить к своему Другу Джорджу, заночевала в его квартире на Оушен-парк, и Ллойд остался один в доме. Там он и читал дела. Ему хотелось совместить уничтожение невинности путем убийства со своими собственными усилиями приобщить невинность к правде жизни путем рассказывания историй. Поэтому Ллойд перенес дела в спальню Пенни и читал их там. Он надеялся, что аура его младшей дочери придаст ему сил и поможет отыскать факты в загадочных лабиринтах психопатического сознания. Новых фактов он не отыскал, но нарисованный им психологический портрет преступника обрел иное измерение, сделавшее его еще более правдоподобным.

Хотя у него не было доступа к информации о нераскрытых убийствах, совершенных до 1968 года, Ллойд не сомневался, что преступления начались ненамного раньше этой даты. Это убеждение основывалось на психологическом портрете убийцы, который он составил, руководствуясь своими подозрениями и интуицией. Ллойд чувствовал, что имеет дело с гомосексуалистом. Вся разветвленная генеалогия убийств была, по сути, лишь попыткой скрыть этот факт от себя самого. Он сам еще не знал. До Линды Деверсон и Джулии Нимейер убийства нередко бывали жестокими, но говорили о наслаждении капризного извращенца хорошо проделанной работой, а также о почти болезненной любви к анонимности. Убийца понятия не имел о том, что собой представляет. Чудовищно изуродованные тела Линды и Джулии стали разделительной гранью. Эта психологическая «точка невозврата» основывалась на паническом страхе перед осознанием пробуждающегося сексуального влечения – такого постыдного и неодолимого, что его приходилось топить в крови.

Ллойд выстраивал связи с прошлым. Убийца был – должен был быть! – жителем Лос-Анджелеса и обладал необычайной физической силой – отрубал конечности одним взмахом топора. Убийца, несомненно, был физически привлекателен и способен с легкостью, даже не без изящества маневрировать в мире геев. Ему отчаянно хотелось этого, но если бы он уступил, уязвимость, неразрывно связанная с сексуальным контактом, уничтожила бы его жажду убивать. Сексуальность пробуждается в отрочестве. Исходя из того, что убийца все еще находился на подъеме сексуальной потенции, а также из того, что убийства начались примерно в январе 1968 года, Ллойд дал монстру пятилетний инкубационный травматический период. Это означало, по его прикидкам, что тот достиг совершеннолетия в начале или в середине шестидесятых, то есть в настоящий момент ему около сорока. Сорок максимум.

Покинув автостраду на уровне Шестой улицы и Фигероа, Ллойд прошептал:

– Десятое июня, десятое июня, десятое июня.

Он припарковался на четной стороне улицы и укрепил под «дворником» на ветровом стекле знак «Офицер полиции на дежурстве». Истина ошеломила его как удар обухом по голове, пока он поднимался по ступеням библиотеки: монстр убивал, потому что хотел любить.



Путешествие Ллойда в прошлое по микрофильмам заняло четыре часа. Он проверил каждое десятое июня с 1960 по 1982 год. Начиная с «Лос-Анджелес тайме» и кончая «Лос-Анджелес гералд экспресс» и его дочерним изданием «Лос-Анджелес икзэминер», он просеивал заголовки, большие статьи и короткие заметки, рассказывающие обо всем – от высшей бейсбольной лиги до волнений и беспорядков в зарубежных странах, предварительных показов летней моды и результатов первичных выборов. Ничто в этом параде информации не привлекло его внимания, ничто не зацепило глаз как некий фактор, потенциально способствующий убийственной страсти, ничто не заставило мыслительный механизм включиться и развить гипотезу. Десятое июня было его единственным ключом к опознанию убийцы, но газеты Лос-Анджелеса освещали этот день, как любой другой.

Ллойд не ждал положительных результатов, но все же почувствовал себя разочарованным. Теперь он порадовался, что отложил микрофильмы за четыре года «самоубийств» – 1977, 1978, 1980 и 1981 – напоследок.

Увы, и здесь его ждало разочарование. Уходу из жизни Анджелы Стимки, Лоретты Пауэлл, Карлы Каслберри и Марсии Ренвик газеты уделили по полколонки на задних полосах. Все четыре «самоубийства» были названы «трагическими», других эпитетов не нашлось. «О похоронах будет объявлено дополнительно». Имена и адреса родственников занимали львиную долю печатной площади.

Ллойд скатал микрофильмы, оставил их на столе у библиотекаря и вышел из полутемного помещения на солнечный свет. Четыре часа он провел, щурясь и рассматривая мелкий шрифт. Теперь яркое солнце ослепило его, затылок заломило, пульсирующая боль разлилась по всей голове. Ллойд силой воли подавил ее до терпимых пределов и принялся обдумывать ход дальнейших действий. Опрашивать родственников? Нет, они будут плакать и уверять, что ничего не знают. Может, осмотреть место смерти каждой? Искать черты сходства, некий общий знаменатель?

– Беготня! – вслух сказал Ллойд и бросился к машине. Головная боль прошла.



Ллойд отправился в Западный Голливуд и осмотрел места первых трех убийств от десятого июня. Анджела Стимка, дата смерти – 10 июня 1977 года, жила в розовато-лиловом доме на десять квартир, выстроенном явно на скорую руку, уродливом, как все дома, выросшие за годы строительного бума пятидесятых. Единственным преимуществом была близость к гей-барам на бульваре Санта-Моника и гетеросексуальной ночной жизни на Сансет-стрип.

Сидя в машине, Ллойд набрасывал описание квартала. Только одна деталь привлекла его внимание: объявление «В ночное время парковка запрещена» напротив дома номер 1167 по Ларрэби-авеню. Механизм у него в мозгу щелкнул дважды. Он находился в самом сердце гомосексуального гетто. Можно предположить, что убийца выбрал Анджелу Стимку не только из-за ее внешности, но и ради местоположения дома. Может, подсознательно ему хотелось пройти через испытание самоотречением, поэтому он и выбрал жертву в районе, населенном в основном гомосексуалистами. А шерифы Западного Голливуда – Ллойд это точно знал – чертовски строго следили за соблюдением правил парковки.

Ллойд улыбнулся и проехал два квартала до маленького деревянного домика на Уэстбурн-драйв, в котором от передозировки нембутала и «нанесенных собственной рукой» порезов умерла Лоретта Пауэлл. Опять объявление: «В ночное время парковка запрещена». Опять в мозгу раздался щелчок, на этот раз тихий.

Мотель «Тропикана» вызвал целую серию щелчков, выстрелами отзывавшихся в голове у Ллойда. Карла Каслберри, дата смерти – 10 июня 1980 года, причина смерти – пуля тридцать восьмого калибра, пробившая нёбо и вошедшая в мозг. Женщины никогда не вышибают себе мозги. Сунуть ствол в рот – классический гомосексуальный символ, осуществленный в комнате грязного мотеля в самом сердце «Города мальчиков».

Ллойд пристально оглядел тротуар перед мотелем «Тропикана». Растоптанные капсулы из-под амилнитритов на асфальте, продажные педерасты, подпирающие стены кофейни. И тут его осенило. Новая версия оглушительно взорвалась в голове. Когда ее символическое значение дошло до Ллойда сквозь грохот взрыва, он пришел в ужас, но, не обращая внимания на собственный страх, подбежал к телефонной будке и дрожащими пальцами набрал знакомые семь цифр. В трубке раздался еще более знакомый голос, произнесший с усталым вздохом:

– Полиция Западного Голливуда. Капитан Пелтц слушает.

– Датч, – прошептал Ллойд, – я знаю, почему он убивает.

Через час Ллойд сидел в кабинете Датча, просеивая отрицательную информацию. С досады он стукнул кулаком по столу друга. Датч, стоя у двери, наблюдал, как Ллойд читает телетайпы, только что поступившие из компьютеров департамента полиции и шерифской службы Лос-Анджелеса. Ему хотелось погладить своего сына по голове или оправить на нем мятую рубашку, сделать все, что угодно, лишь бы прогнать с лица Ллойда это выражение страдания и гнева. Он ограничился тем, что сказал очень мягко:

– Все будет хорошо, малыш.

– Ничего подобного! – закричал в ответ Ллойд. – Его изнасиловали, я точно знаю. И это случилось десятого июня, когда он был еще несовершеннолетним! Записи о сексуальных преступлениях против несовершеннолетних положено хранить вечно! Если этого нет в компьютере, значит, это произошло не в округе Лос-Анджелес. Или не попало в сводки, потому что жалобы не было, мать ее! В этих гребаных сводках ни хрена нет, кроме принуждения к минету и обслуживания минетом на заднем сиденье машины, но человек не станет гребаным серийным убийцей только потому, что дал какому-то старому извращенцу пососать в Гриффит-парке!

Ллойд схватил кварцевое пресс-папье и запустил им через всю комнату. Пресс-папье грохнулось на пол у окна, выходившего на парковку полицейского участка. Датч подошел и выглянул в окно. Офицеры ночной смены заводили и прогревали двигатели своих черно-белых машин. Он горячо любил этих людей и сам не понимал, как получается, что вся его любовь к ним – ничто по сравнению с любовью к Ллойду. Он подобрал пресс-папье, вернул его на стол и взъерошил волосы Ллойду:

– Полегчало, малыш?

Тот машинально улыбнулся в ответ, хотя улыбка больше походила на болезненную гримасу.

– Полегчало. Я начинаю понимать этого зверя. Уже кое-что.

– Как насчет распечатки штрафов за парковку? Как насчет рапортов об обстановке на месте на момент убийств?

– Полный ноль. В дни убийств вообще не выписывалось никаких штрафов на прилегающих улицах, а в рапортах шерифского дежурства об обстановке на месте говорится только о женщинах. О проститутках с Сансет-стрип. Это с самого начала была почти безнадежная попытка. Наш участок вообще не компьютеризировал рапорты об обстановке на момент убийства Ренвик. Мне опять придется начать с нуля, разослать секретные запросы старым спецам по делам несовершеннолетних. Еще неизвестно, что это даст, но, может, кто-то что-то вспомнит из старых случаев сексуального насилия, не попавших в сводки.

Датч покачал головой:

– Если, как ты считаешь, к этому парню кто-то приставал, если даже его трахнули в задницу двадцать лет назад, большинство тогдашних детективов, которые могли что-то знать, сейчас уже на пенсии.

– Сам знаю. Давай-ка, раскинь щупальца, хорошо? Подергай за ниточки, вспомни, кто и чем тебе обязан. А полевую работу буду делать я. Мне кажется, это правильно.

Датч сел напротив Ллойда, стараясь разгадать, что означает огонек, загоревшийся в его глазах.

– Ладно, малыш. Не забудь, что в четверг у меня вечеринка, и постарайся немного отдохнуть.

– Не могу. Сегодня вечером у меня свидание. Дженис с девочками все равно уехала погостить к этому своему дружку педику. А мне лучше двигаться дальше. Не останавливаться.

Ллойд опустил глаза. Датч сверлил его взглядом.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, малыш?

– Да, – кивнул Ллойд. – Я люблю тебя. А теперь, пожалуй, пойду, покаты не ударился в сантименты.

Оказавшись на улице, он почувствовал себя свободным. Никакой бумажной работы! Надо было чем-то заполнить три часа перед встречей с Джоани Пратт. Ллойд вспомнил, что его подчиненным еще предстоит прочесывать книжные магазины в Голливуде.

Он подъехал к ближайшей телефонной будке и перелистал телефонную книгу. Нашел магазин поэзии и еще один, специализирующийся на феминистской литературе: «Поэтический авангард» на Лабреа, недалеко от Фаунтин, и «Феминист-библиофил» на углу Юкки и Хайленд.

Прикинув маршрут, позволяющий посетить оба магазина, а потом направиться к дому Джоани на Голливудских холмах, Ллойд поехал сначала в «Поэтический авангард», где скучающий, ученого вида продавец в нелепом фермерском комбинезоне заверил его, что не заметил подозрительных посетителей мужского пола крепкого сложения лет под сорок, листавших или покупавших сборники феминистской прозы. А поэзии? Тоже нет, по той простой причине, что он не держит в магазине феминистской поэзии: она слишком сильно отклоняется от классической нормы. Большинство его клиентов – солидные, зарекомендовавшие себя люди науки. Они предпочитают заказывать по каталогу. И больше ему нечего добавить.

Ллойд поблагодарил хозяина магазина и направил свой «матадор» без опознавательных знаков на север. Он припарковался возле «Феминиста-библиофила» ровно в шесть вечера в надежде, что маленький магазинчик, переделанный из жилого помещения, еще открыт. Взбежав на крыльцо, он услышал лязг засова, задвигаемого изнутри. Потом погасли огни в окнах. Ллойд постучал и громко произнес:

– Полиция! Откройте, пожалуйста.

Через секунду дверь отворилась. Он видел только высвеченный лампой силуэт женщины, стоявшей на пороге в явно вызывающей, гордой позе. Ллойд вздрогнул и поспешил представиться, пока она не сказала чего-нибудь дерзкого.

– Я сержант Хопкинс, детектив департамента полиции Лос-Анджелеса. Можно с вами поговорить?

Женщина ничего не ответила. Молчание затягивалось и стало нервировать Ллойда. Чтобы не переминаться с ноги на ногу, он составил ее словесный портрет, ни на секунду не отводя взгляда от ее глаз. Она тоже смотрела ему в глаза не мигая. Напряженная поза, а тело нежное, хотя и сильное. От тридцати четырех до тридцати шести, решил Ллойд. Знает о своем возрасте, поэтому слегка подкрасилась – чуть-чуть, совсем не заметно. Карие глаза, бледная кожа, золотисто-каштановые волосы, свидетельствующие о породе. Строгий твидовый костюм напоминает доспехи. Умная, упрямая и несчастливая. Замкнутая в своем эстетизме, боящаяся страсти.

– Вы из секретной службы?

Ллойд непроизвольно открыл рот. Он не ожидал такого вопроса, к тому же его поразила горячность, с которой этот вопрос был задан. Опомнившись, он все-таки переступил с ноги на ногу.

– Нет, а что?

Женщина невесело усмехнулась и бросила ему вызов:

– Департамент полиции Лос-Анджелеса с давних пор пытается внедриться в движения, которые считает антиправительственными. Мои стихи печатались в феминистских изданиях, резко критикующих ваш департамент. В этом магазине продается множество книг, взрывающих миф об умственном превосходстве мужчин.

Женщина умолкла, увидев, что высокий коп широко улыбается. Ллойд понял, что теперь они на равных: обоим было одинаково неловко.

– Будь у меня цель внедриться в феминистский книжный магазин, я пришел бы в женском платье. Вы разрешите мне войти, мисс…

– Меня зовут Кэтлин Маккарти, – представилась женщина. – Не называйте меня «мисс». И внутрь я вас не впущу, пока вы мне не скажете, в чем, собственно, дело.

Именно на этот вопрос Ллойд и рассчитывал.

– Я лучший детектив по расследованию убийств на Западном побережье, – веско заявил он. – Расследую серийное убийство двух десятков женщин. Я обнаружил одно из тел. Не буду утомлять вас описанием нанесенных увечий. На месте преступления я нашел окровавленную книгу под названием «Буря во чреве». Убежден, что убийца интересуется поэзией… возможно, феминистской поэзией в особенности. Вот почему я пришел сюда.

Кэтлин Маккарти побледнела, ее боевая поза исчезла. Но она тут же снова напряглась и ухватилась за дверной косяк. Ллойд шагнул вперед, показал ей свой жетон и удостоверение личности.

– Позвоните в голливудский участок, – посоветовал он. – Спросите капитана Пелтца. Он подтвердит вам каждое мое слово.

Кэтлин Маккарти жестом пригласила Ллойда войти и оставила его одного в большом помещении с книжными полками. Услышав, как она набирает номер телефона, он снял с пальца обручальное кольцо и стал изучать книги, заполнявшие полки по всем четырем стенам, лежавшие на стульях, столах и вращающихся металлических этажерках. Его уважение к недружелюбной поэтессе возросло многократно: свои собственные публикации она поместила на самых видных местах, рядом с томиками Лессинг, Плат, Миллей[28] и других феминистских авторитетов. «Открытая личность», – решил Ллойд. Эта женщина начинала ему нравиться.

– Прошу прощения. Напрасно я вас осудила. Надо было сначала выслушать.

Услышав эти слова, Ллойд повернулся. Кэтлин Маккарти, казалось, ничуть не смутилась, что ей пришлось извиняться. Проникшись ее настроением, он нарочно произнес фразу, рассчитанную на то, чтобы завоевать ее уважение:

– Я прекрасно понимаю ваши чувства. Секретная служба проявляет чрезмерное рвение. Они подозрительны до патологии.

Кэтлин улыбнулась.

– Могу я процитировать ваши слова?

– Нет, – улыбнулся в ответ Ллойд.

Наступило неловкое молчание. Чувствуя, что взаимное влечение усиливается, Ллойд указал на заваленную книгами кушетку:

– Не могли бы мы сесть? Я расскажу вам, о чем идет речь.

Тихим голосом, сохраняя нарочито бесстрастное выражение лица, он рассказал Кэтлин Маккарти, как нашел тело Джулии Линн Нимейер и как экземпляр «Бури во чреве» со следами крови, а также стихи, присланные в арендованный ею почтовый ящик, убедили его, что одиночное, как он тогда думал, убийство на самом деле является частью серии. Напоследок Ллойд рассказал о своих хронологических изысканиях и о составленном им психологическом портрете.

– Он неописуемо хитер и полностью теряет контроль над собой. Стихи для него – «пунктик», он зациклен на поэзии. Думаю, подсознательно он хочет потерять контроль над собой и рассматривает поэзию как средство для достижения цели. Мне нужно ваше мнение о «Буре во чреве», и еще я должен знать, не посещали ли ваш магазин подозрительные мужчины – особенно мужчины лет под сорок. Может быть, они покупали феминистские издания, вели себя странно или имели вороватый вид? Все, что угодно, если это выходит за рамки обычного.

Откинувшись на спинку кушетки, Ллойд наслаждался реакцией Кэтлин Маккарти. Это было холодное бешенство, от которого мышцы сводило судорогой. С минуту она молчала, и он понял, что женщина собирается с мыслями, чтобы дать ему краткий, но исчерпывающий ответ. И оказался прав. Когда Кэтлин заговорила, она уже полностью владела собой. Ее ответ прозвучал сухо, деловито, без эмоциональных всплесков и возгласов ужаса.