— Потом пираты пустыни свяжут меня, воткнут в рот грязный кляп и продадут в рабство ближайшему купцу или военачальнику. Но тот из вас, свартальвы, кто останется жив и только немного покалечен, пройдёт сквозь годы и невзгоды, болезни и нищету, найдёт меня и спасёт ценой собственной жизни…

— Нет! — тихо запротестовал Трутт на ухо Тиру Пению, мощная мозолистая длань которого прикрыла ему рот.

Рыжеволосый синеглазый силач в чёрных кожаных доспехах замер, ожидая воплей радости и клятв вечной дружбы. Громко капала вода. Гномы молчали…

— Заманчиво, — наконец протянул Тир Пений, собираясь с мыслями. — Почётно твоё предложение, Пламен. Но только отчасти.

— Отчасти?

— Мы лежали под плитами, сносили ходьбу и молитвы жирных жрецов, не смея вдохнуть.

— И пляски! — добавил другой.

— Особенно пляски, — подчеркнул Тир Пений. — Мы были ужасно подавлены… в чисто физическом смысле.

— И ждали спасения!

— Мы заслужили радостной жизни и лучше останемся здесь, откроем пивную, будем встречать караваны и зарабатывать честный бакшиш. А в благодарность ускорим всё то, что ты нам сейчас предложил, и после, возможно, разыщем тебя и спасём!

Карлики перемигнулись.

— Ускорите? Не понял. — Гуннар (или уже Пламен?) почесал голову сквозь натурально рыжую гриву.

Подземные мастера снова переглянулись.

— Сказано — сделано, смелый мечтатель, — в один голос сахарно заверили они, — просим закрыть на минуту глаза и заткнуть уши. Щас тебе всё будет!

Викинг пожал плечами — странный народ эти гномы…

— Ладно, валяйте, закрываю и затыкаю. Что дальше?

— Считай до двух сотен, — добавил то ли Тир Пений, то ли Трутт.

Гуннар кивнул и, честно не открывая глаз, воткнув по указательному пальцу в каждое ухо, принялся считать.

Свартальвы по-хозяйски осмотрели залу, походили туда-сюда, нырнули в коридор, пошныряли там, заглянули в пару комнат и на счёт «сто один» вернулись к спасителю с добрым мотком верёвки. Бросив её на пол, снова принялись рыскать. На «сто пятьдесят один» они в четыре руки приволокли тяжёлый металлический молот для разглаживания туник. Тир Пений помог другу взобраться на алтарь и подал орудие труда.

На «сто восемьдесят три» молот полетел в затылок сына Торна.

Тир Пений и Трутт подошли к распростёртому на полу телу, проверили пульс и, убедившись, что пациент скорее жив, чем мёртв, принялись вязать. Когда верёвка кончилась и был затянут последний узел, бородачи вздохнули с облегчением. Они уселись неподалёку и, довольные, ударили по рукам.

Чтобы викинг не ругался, когда очнётся, его снабдили надёжным и грязным (как он мечтал!) кляпом. Спустя некоторое время верные слову карлики из чувства глубокой благодарности продали викинга (недорого) первому попутному каравану.

Происходило это так…

Стояла глубокая ночь. Верблюд тихо смотрел в остывающий песок и клевал носом. Бдительные стражники дремали под навесом. Из большой пирамиды, пыхтя, вышли два нагруженных карлика. Слейпнир пошевелил ушами и стал их разглядывать. Эти двое тащили что-то большое — тело человека, сразу догадался дромадер.

Блохи и оводы! Знакомое тело…

Хозяин!

— Тир Пений! — сказал один из злодеев. — Где здесь караванная остановка?

— Не знаю, спроси кого-нибудь, — отмахался второй.

Они положили груз на песок, критически посмотрели на неотрывно глазеющего на них Слейпнира и направились к навесу. Хозяин даже не шевельнулся, странно…

— Эй, люди! Проснитесь! — крикнул тот, которого назвали Тиром Пением. — Скажите нам, люди, где ближайшая остановка караванов?

— Там, — сонно ответили из-под навеса, указывая неизвестно куда.

— Пошли, — сказал второй похититель хозяина.

В небе молчали звёзды, а на грешной земле раздавался храп.

«Хорошо ли они поступают? — озадачилось животное, — Каковы их намерения?»[35]

Единственный способ проверить — слежка. Слейинир лёг в песок и пополз следом за незнакомцами, уносящими хозяина.

— Эй, — шёпотом спросил один карлик другого, — ты не знаешь, зачем за нами ползёт эта скотина?

— Она тебе мешает?

— Нет.

— Ну и пускай себе ползёт.

— Да странно как-то…

— Ничего странного, банальный лунатизм.

— Но при лунатизме ХОДЯТ, а не ползают!

— Видимо, очень ленивая скотина. Ты давай тоже пошевеливайся…

Свартальвы с трудом доковыляли до хлипкого сооружения из четырёх столбов и привязанной к ним охапки сухих пальмовых листьев — ближайшей караванной остановки[36]. Там они положили Гуннара спиной на холодный песок и сели ему на ноги.

Свет луны равнодушно отражался в их бегающих глазёнках.

— Знать бы, когда следующий, — пробормотал Тир Пений. — Надо было спросить.

— Надо было…

— Могли и расписание повесить. Неужели так трудно?

— Дикая страна, дикий народ…

— Эй, Трутт, он опять на нас смотрит.

— Кто?

— Оранжевый зверь.

— Ну и что? Остановка, между прочим, для всех. Он, в отличие от нас, наверняка местный. Прояви уважение, будь так добр.

Караван без предупреждения появился из тьмы, будто длинный гигантский змей, бороздящий пустыню в поисках добычи. Тир Пений и Трутт принялись орать как ненормальные, скакать и размахивать руками.

Довольно быстро к ним примчался кто-то из прислуги:

— Тише вы, шайтаны пустыни, а то мигом лишитесь своих безмозглых голов! Остановка пять минут. Чего у вас? Предупреждаю, мест нет!

— Э-э-э-э, — начал Тир Пений, обдумывая, какую бы назначить цену за норвежца. — Рабы нужны?

— Сколько?

— Один! Вот этот, — ответил Трутт, поглаживая бессознательного викинга по широкой груди. — Силач, красавец, послушный, как… как…

— Как волосы Аллаха? — с надеждой в голосе подсказал человек из каравана.

— Да! — ничего не поняв, подхватили свартальвы.

Незнакомец внимательно осмотрел товар, заглянув ему (товару) буквально везде.

— Что с ним?

— Тяжёлый день, жрецы совсем заездили.

— Понятно. Вот вам три арабские монеты — и мы в расчёте.

— Постойте! — не согласился Трутт. — Что значит — три? Ведь мы не сможем поделить их поровну.

— Хорошо. Две монеты, и донесёте раба до каравана.

— ???

— Эй, вы ещё думаете?!

Обиженные карлики кивнули.

— У вас минута на доставку. Караван отходит, а следующий будет только через месяц. Или вас уже устраивает одна арабская монета?

— Нет!!! — в один голос ответили гномы, ощущая себя самыми хреновыми работорговцами на свете, но дружно подняли Торнсона. — Мы готовы!

— Тогда шевелитесь быстрее! — чрезвычайно довольный результатом торгов, скомандовал незнакомец.



* * *

Двое утащили хозяина в темноту, следуя за человеком в чалме. Ветерок донёс до одногорбого много новых запахов: людей, братьев-верблюдов, ослов, фруктов, запылённого шёлка, спрятанных в горшках с дёгтем пакетиков кокаина и многого другого, запрещенного к провозу, — всего не перечесть…

Дромадер затаился в прохладном песке, прижав уши.

Похитители возвращались обратно без ноши. Значит… всё?!

И только тогда глаза животного налились кровью, а шерсть стала дыбом, и сжалось большое сердце, ибо понял Слейпнир — что-то совсем нехорошее сделали они с его хозяином.

И поднялся одногорбый на четыре ноги, и стряхнул с морды скупую слезу.

Он найдёт и спасёт хозяина, чтобы вместе наказать негодяев.

Слейпнир стиснул кривые зубы и тихо побежал на запахи.

Только луна знала об этой клятве.



ГЛАВА 9

Ковчег вечной жизни

Загребущая сектантская



Там, на маленьком плоту,
В трудовом, бликующем поту,
Кто-то после шторма тканью машет
И ладонь свою несёт ко рту.
Мы галеру быстро повернём,
Мы ему рукой своей махнём,
Мы его спасём, возможно, даже,
Если в нашу веру обернём.
Коли станет спорить, правду гнуть,
Мы в обратку можем повернуть,
Пусть попробует сказать, что сосны — лажа.
Без таких пройдёт наш верный путь…



Сверху пустыня похожа на океан. Верблюды — на корабли, барханы — на волны, а суслики — на селёдку…

Но вот где-то в Атлантике затерялась старая галера, команда которой называла собственное судно не иначе как «ковчег вечной жизни». Подобно Гуннару Торнсону, судно скиталось. Но в отличие от сына кузнеца эти скитальцы не знали женщин, войны и простой логики варваров. Все члены команды мнили себя не мужчинами, не путешественниками и даже не славными ребятами, а «разумами»…

— Встаньте, разумы! — приказал самый высокий разум, ростом около семи футов. Одежда на нём истлела, как и на остальных разумах на этой галере. — Дайте мне посмотреть на ваши просветлённые лица.

Намеренно лиц никто не прятал, правда, бороды были столь густы и длинны, что устилали не только скамейки, но и дощатый пол ветхого судна, где перемешивались с волосами, ниспадающими с плеч и подмышек.

— Благословляю всех на утреннее избавление от инграмм. — Высокий разум, кряхтя, сел на скамью. — Приступайте!

Разумы зашевелились.

— Есть одна! — послышался приглушённый негромкий голос с кормовой части.

— Разум Евстихий? — прищурился высокий.

— Я, о недосягаемый!

— Кого одолело зло на этот раз?

— Соседа по лавке, — ответили с кормы. — Вы же знаете, здесь только разум Хныч.

— Вера покидает Хныча, — с грустью в голосе отметил высокий разум. — Я могу рассчитывать на твою честность и преданность, Евстихий?

— Беспредельную честность и безграничную преданность, — тихо, но уверенно подтвердили с кормы.

— Скажи правду, только одна инграмма?[37] Или, может быть, две за левым ухом и ещё восемь в паху, как выяснилось вчера при осмотре разума Выдоха?

— Я не заглядывал в пах, — скорбно признались в ответ.

— Все мы суть единое целое, коллективный разум, — нравоучительно заявил высокий. — Моя подмышка, твой пах или его затылок — всё это только часть бессмертного космоса! Приказываю, Евстихий, тщательно проверь ближнего своего.

— Можно я скажу? — послышался другой тихий голос с кормы.

— Ты хочешь признаться социуму, разум Хныч? — Высокий растянулся в улыбке, — Мы принимаем друг друга такими, какие мы есть. Говори без стеснения. Мы рады тебе!

— Я хочу признаться в желании покинуть корабль.

– Еврей играл в шахматы. И прежде чем вмазаться, перехватывал руку тфилин вместо жгута. И кто-то убил его очень заботливо и осторожно. Я не знаю. Может, это никак не связано с шахматами. Пока что это мне ничего не дает. Я просмотрел всю книгу, но не могу сообразить, какую партию он разыгрывал. Если вообще разыгрывал. Эти диаграммы, я не знаю, у меня голова раскалывается от одного взгляда на них, пропади они пропадом.

Сотня глаз развернулась, чтобы посмотреть на самоубийцу, произнесшего эти слова.

Каждый обертон в голосе Ландсмана звучит глухо и безнадежно, невольно выдавая все, что он чувствует. Берко смотрит на жену поверх макушки Пинки, чтобы удостовериться, стоит ли ему действительно беспокоиться о Ландсмане.

— Э-э-э, — начал высокий, осторожно дотрагиваясь до уха. — Это как понимать?

– Вот что я тебе скажу, Мейер, если ты оторвешься от пива, – говорит Берко, безуспешно стараясь избавиться от интонаций полицейского. – Я дам тебе подержать чудесного ребенка. Хочешь? Посмотри на него. Посмотри на эти ножки, ну же! Ты должен пожать их. Слушай, поставь свое пиво и подержи его хоть минуту.

— Хочу сойти, мой глубокоуважаемый гуру, чьё имя можно произносить вслух, лишь думая о свистящих соснах.

– Чудесный ребенок, – говорит Ландсман.

Лицо высокого окаменело.

— Епона-мать! — крикнул он. — Епона-мать! Слышишь, что говорит твой заблудший сын, чей разум отвернулся от космоса, желая вкусить земного греха? Где я допустил ошибку, Епона-мать?

Он опустошает бутылку еще на дюйм. Потом ставит ее на стол, и замолкает, и берет ребенка, и вдыхает его запах, и, как обычно, ранит свое сердце. Пинки пахнет йогуртом и детским мылом. И немножко отцовским одеколоном. Ландсман несет ребенка к двери кухни, стараясь не вдыхать, и смотрит, как Эстер-Малке отдирает вафли от вафельницы. У нее «Вестингауз» с бакелитовыми ручками в форме листьев. Можно приготовить четыре хрустящие вафли одновременно.

Мать не ответила, ибо среди членов экипажа не значилась.

– Простокваша? – спрашивает Берко, он уже изучает шахматную доску, поглаживая массивную верхнюю губу.

— Если вы не против, — сдержанно попросил Хныч, — я возьму с собой Евстихия.

– А что же еще? – спрашивает Эстер-Малке.

— Да, — кивнул Евстихий, — я давно хочу много раз познать женщину, вкусить паров кальяна, как следует дерябнуть ужаса алкоголя и, в конце концов, умереть старым и здоровым в охренительном богатстве, под рыдания многочисленных детей, родственников и любовниц.

– Настоящая или молоко с уксусом?

— А я бы хотел поесть пирожков, — в тему добавил разум Выдох.

– Мы проделали двойное слепое тестирование, Берко. – Эстер-Малке протягивает Ландсману тарелку с вафлями, взамен берет младшенького, и хотя есть Ландсману не хочется, он рад совершить обмен. – Ты же не в состоянии отличить одно от другого, помнишь?

— Вы все будете наказаны, — негнущимся тоном отсёк гуру. — Неблагодарные! Зачем вам женщина? Или здесь мало космической любви? Зачем кальян, ведь вокруг целебный воздух? Вы бессмертны, как Вселенная, и вдруг изъявляете желание уподобиться обычным людям?! Где вы этого дерьма нахватались? Я вас решительно не понимаю!

– Ну да, и в шахматы не умеет играть, – отвечает Ландсман. – Но посмотри, как притворяется.

— А мы вас, — упрямо буркнул Евстихий. — Я не могу желать Хныча как женщину, потому что у него такая же борода, на которую можно привязать якорь и бросить в самом глубоком месте океана. К тому же у него нет груди четвёртого размера, а у женщин такая грудь есть, и вообще… у Хныча ноги волосатые и эти противные инграммы…

– Да пошел ты, Мейер, – говорит Берко, – ладно, давай серьезно, какая тут фигурка – линкор?

— А ещё женщины пекут наивкуснейшие пирожки, — подтвердил разум Выдох. — Пожалуй, я тоже хочу женщину. С пирожками!

Шахматное безумие семьи выжгло или перенаправило всю свою энергию еще до того, как Берко поселился с Ландсманом и его матерью. Исидора Ландсмана не было в живых уже шесть лет, а Герц Шемец применял навыки обманных ходов и нападений на шахматной доске куда больших размеров. Поэтому никого не осталось, кроме Ландсмана, чтобы учить Берко шахматам, но Ландсман тщательно пренебрегал своим долгом.

— Олухи! У коллективного разума не может быть низменных желаний! — громогласно провозгласил высший разум. — Все мы следуем Пути, завещанному посланниками, даровавшими этот ковчег. Взгляните за борт и убедитесь — мы не одиноки. За нами вот уже три месяца преданно следует ганзейский когг. Что вы на это скажете?

– Масло дать? – вступает Эстер-Малке.

Под бездонным небом Атлантики натянулся парус торгового судна Ганзы.

Она мажет маслом клеточки вафельницы, а Пинки сидит у нее на коленях и всячески ей помогает без спроса.

— А я скажу, что теперь он является вотчиной разума Лысого, — продолжал наставническим тоном главный среди разумов. — Знаете почему? Потому, что Лысый отказался от желаний. Потому что Лысый в поисках инграмм мог заглянуть не только под мышку, но и куда подальше. Потому что Лысый — человек космоса! Хвала Лысому!

– Не надо масла.

— Хвала! — без особого энтузиазма подхватило большинство.

– Сироп?

— Только, кроме того, у Лысого есть ганзейское вино… ему-то чего не жить… счастливчик… вовремя соскочил… везёт же… — прошелестело в рядах гребцов.

– И сиропа не надо.

— Да, повезло! — Гуру решил перетряхнуть это пыльное одеяло. — Но задумайтесь, какая серьёзная ответственность легла на его плечи. Подумайте, чего ему будет стоить вбить в нетрезвые головы моряков и пассажиров основные идеи нашего учения?

– Ты же не хочешь вафель, Мейер, правда же? – говорит Берко.

— Что правда, то правда… трудная задача… я и сам не сразу поверил… и уже жалею… — заговорили на скамьях.

Он перестает притворяться, что изучает доску, и берется за книгу Зигберта Тарраша, как будто что-то петрит в ней.

— Там, — гуру кивнул в сторону когга, — будет наше первое плавучее поселение. Вы только представьте! Мы разносим свет свистящих сосен по всему миру!

– Если честно, нет, – отвечает Ландсман, – но знаю, что должен хотеть.

— Разрешите вопрос, — подал голос неугомонный Хныч. — Уважаемый гуру, ну вот опять вы говорите — поселение, а какое может быть поселение без женщин? Вы понимаете, к чему я веду? Может быть, есть смысл потерять пару дней, оставить Путь и причалить к тихой деревеньке, полной незамужних женщин…

Эстер-Малке опускает крышку на промасленную решетку вафельницы.

Главный сморщился, как старый вилок капусты.

— Опять ты за своё!

– Я беременна, – говорит она кротко.

— А за чьё?! Женщин-то нет…

– Что? – отзывается Берко, с должным удивлением поднимая глаза от книги. – Ну, бля!

— Дело говорит Хныч, — храбро поднялся Евстихий, — Я согласен дружить с космосом, если нам разрешат собрать побольше милых мордашек, чтобы всем хватило.

Слово русское, он предпочитает этот язык, когда надо выругаться или нагрубить. Он начинает пережевывать воображаемую пластинку жевательной резинки, которая всегда появляется у него во рту, когда он готов взорваться.

— Да! Больше женщин — больше пирожков, — логично подметил Выдох, — Давайте уже найдём их, и пусть пекут!

— Говорят, женщины отлично ищут инграммы, — поддержал кто-то осведомлённым тоном.

– Прекрасно, Эс, просто прекрасно. Ну знаешь! Конечно же! Ведь в этой сраной квартире еще остался один блядский ящик в комоде, куда можно засунуть блядского ребенка!

— И делают из них разные штуки, — кивнул другой авторитетный голос.

— Я хочу пирожки! — потребовал Выдох.

Потом он вздымает «Триста шахматных партий» над головой и медленно готовится швырнуть книгу через барную стойку в гостиную-столовую. Так из него вылезает Шемец. Мать Ландсмана тоже была большой любительницей пошвырять предметы во гневе, а театральные репризы дяди Герца, этого беззастенчивого наглеца, вообще легендарны, хоть и редки.

— Епона-мать! — Высокий разум воздел длинные руки к небу, похожему на огромную палитру, на которой причудливо смешалось два цвета — синий и белый, — Епона-мать, как мне с ними поступить? Наказывать всех сразу — глупо. А вдруг и на самом деле те, кого земляне называют женщинами, умеют искать инграммы, превосходя в этом искусстве даже разума Лысого?

– Улика, – напоминает Ландсман. Берко поднимает книгу еще выше, и Ландсман говорит: – Улика, мать твою!

На галере стало совсем тихо. Кто победит: разум коллективный или высокий? Коллективного больше, но высокий — главный, и за ним… космос, свистящие сосны и сама Епона-мать.

И тогда Берко швыряет книгу. Книга летит через комнату, трепеща страницами, и звонко сталкивается, вероятно, с серебряным ящичком для специй на стеклянном столе в столовой. Дитя оттопыривает нижнюю губку, потом выпячивает ее еще чуточку, медлит в нерешительности, поглядывая то на мать, то на отца, и разражается безутешным ревом. Берко смотрит на Пинки как на предателя. Он обходит барную стойку, чтобы вернуть выброшенную улику.

— Сосна с вами! — резко выдохнул гуру. — Ка-ро-че. Для поддержания тёплой обстановки добра и единения с космосом, удовлетворения некоторых потребностей, особенно для повышения качества поиска инграмм я разрешаю в порядке эксперимента взять на борт нескольких женщин. Но!

– Что татэ наделал? – говорит малышу Эстер-Малке, целуя его в щечку и хмурясь в огромную черную дыру в комнате, оставленную Берко. – Гадкий детектив Суперсперм швырнул дурацкую старую книжку?

В этом месте всеобщее ликование, подкравшись к самому краю, застыло.

– Отличные вафли! – восклицает Ландсман, отодвигая нетронутую тарелку. Он возвышает голос. – Эй, Берко, я… гм… пожалуй, подожду в машине. – Он вытирает губы о щеку Эстер-Малке. – Передай как-там-его «до свидания» от дяди Мейерле.

— Но, — продолжал, растягивая слова, высокий разум, — только в случае, если на пути возникнет материк или остров.

— Так ведь в поселении Лысого есть настоящие моряки! — не выдержал кто-то. — Они подскажут!

Ландсман направляется к лифту, ветер свистит в шахте. Появляется сосед Фрид, в черном пальто, седые волосы зачесаны назад и курчавятся на воротнике. Фрид – оперный певец, и Тайч-Шемецы полагают, что он смотрит на них свысока. Но только потому, что Фрид сообщил им, что он лучше их. Жители Ситки обычно придерживаются именно такого мнения насчет своих соседей, особенно если эти соседи – индейцы и местные «южане». Ландсман и Фрид вместе входят в лифт. Фрид интересуется у Ландсмана, много ли трупов тот обнаружил в последнее время, а Ландсман спрашивает Фрида, многих ли мертвых композиторов он заставил на днях перевернуться в гробу, и после этого разговор иссякает. Ландсман идет на парковку и садится в машину. Он заводит мотор и сидит в тепле раскочегаривающегося автомобиля. С запахом Пинки на воротнике и холодным, сухим привидением руки Голди в своей он играет вратарем против команды бесплодных сожалений, бесконечно атакующих его способность хоть день прожить, ничего не чувствуя.

— Не трогайте Лысого, — приказным тоном возразил высокий разум, — Нас поведёт сама Епона-мать!

Социум испытывал сложные чувства. Вроде и победили, а вроде и проиграли. Кто её поймёт, эту Епону-мать… Сколько времени плавали, а берега с женщинами не видели ни разу.

Мейер вылезает из машины под дождь и закуривает папиросу. Он обращает глаза на север, туда, где побережье, где из моря торчит на своем продуваемом всеми ветрами острове петлеобразный алюминиевый шпиль. Опять на него накатывает щемящая ностальгия по Выставке, по героической еврейской инженерии, создавшей Булавку (официально Башня обетования прибежища, но никто так ее не называет), и по ложбинке меж грудей дамы в форменном кителе, которая надрывала билетик у лифта, поднимавшего посетителей в ресторан на верхушке Булавки. Потом он возвращается в машину. Через несколько минут Берко выходит из здания и вкатывается в «суперспорт», как большой барабан. Рукой он удерживает шахматы и книгу на уровне левого бедра.

— Подождём? — шепнул Евстихий Хнычу.

— Подождём нашу мать, — кивнул задумчивый Хныч.

– Извини за все это, – говорит он, – что за подляна, да?



– Большое дело.

– Нам просто придется найти квартиру побольше.

ГЛАВА 10

– Ну да.

Торн и Порн заглядывают в лицо смерти

– Где-нибудь.

– В том-то и закавыка.

и понимают, что ошиблись…

– Это благословение Б-жье.

Песня жирной норвежской селёдки.



– А то нет. Мазел тов, Берко.

Исполняется от первого лица,

Поздравления Ландсмана ироничны до задушевности и настолько задушевны, насколько это возможно, они только кажутся бесчувственными, и напарники какое-то время сидят в машине неподвижно, прислушиваясь к ним и замерзая.

под струнный аккомпанемент Вячеслава Добрынина.

– Эстер-Малке говорит, она так устала, что даже не помнит, как мы с ней это самое, – говорит Берко, вздыхая.

Сначала слова адресованы селёдке-соратнице,

затем — викингу-рыбаку

– Может, и не было ничего.

– Ты хочешь сказать, что это чудо? Как говорящая курица в мясной лавке?



Ну почему такая хрень всё время —
С утра пораньше и до чёрной ночи,
Нас не спасает ни зима, ни темень,
А тот, кто сверху, как дебил хохочет.
Мы на борту, и мы почти уснули.
Не сможет он понять всей нашей боли!
И снова нас с тобой перевернули,
Не позволяя жить своей судьбою.



– Ага.

Припев:

– Знамение и предостережение.



Не сыпь мне соль на рану,
Небритый паразит!
Не сыпь мне соль на рану —
Она и так болит!


Когда-нибудь на части разорвёшь ты
Мой юный торс, нальёшь большую кружку,
Напьёшься в хлам, затискаешь подружку
И будешь слюни распускать в её подушку.
Ах, почему такая хрень всё время —
Остались от меня одни очистки,
Казалось, буду жить и счастье близко,
Но всё не так, а ты ваще редиска…



– Можно и так посмотреть.

Припев.

– Кстати, о знамениях, – говорит Берко, открывает давно исчезнувшую из городской библиотеки Ситки книгу «Триста шахматных партий» и из приклеенного кармашка на обложке достает учетную карточку.

Суровый северный ветер играл шерстью фьордских пони. Вязаные шапочки теперь были у каждого — мода есть мода. Над пасущимся табуном завистливо кружились местные чайки, прозванные тупиками. Слегка трезвые рыбаки прямо на каменистом берегу сортировали селёдку. По пояс голый заклинатель Порн, стоя на коленях, сунул голову в дым, щедро валивший от груды углей. Пять — семь разломанных вёсел, охапка дырявых носков и тайный заговор на избавление от туалетных паразитов — вот и всё, что требуется поджечь для удачного обряда…

— Эй, Порн, ну что там? — Постаревшее лицо кузнеца Торна замерло от напряжения.

За карточкой отыскивается фотография – цветной снимок три на пять, глянцевый с белой рамочкой. Это изображение буквенного символа, четырехугольник из черного пластика, в который впечатаны пять букв с белой стрелкой под ними, указывающей влево. Знак свисает с грязного квадрата звукоизолирующей плитки на двух тонких цепочках.

Рея стояла рядом и не знала, куда себя деть. Много лет прошло после того случая, когда драккар её мужа трагически затонул. Кузнец спасся, ухватившись за полностью уцелевшую мачту, а их сын Гуннар… Никто не видел Гуннара, волны принесли несколько трупов, чужих трупов, и на этом всё.

– ПИРОГ, – читает Ландсман.

— По-орн?

Заклинатель нервно отмахнулся и не ответил. Подышав минут десять, он покачнулся и повалился возле кострища на спину, разметав в стороны длинные руки.

– Кажется, она выпала в процессе моих буйных исследований улики, – говорит Берко. – Думаю, карточка застряла в кармашке, иначе она бы не укрылась от твоего пытливого шамесовского взора. Узнаёшь?

— Порн?

– Да, – отвечает Ландсман, – узнаю.

— Может, ему воды дать? — Рея с сомнением взглянула на мужа.

— Он не просил, — подумав, ответил кузнец.

В аэропорту, который обслуживает сырой северный город Якоби, – в терминале, откуда отправляешься в путь, если ты еврей, ищущий скромных приключений в скромных джунглях округа, – припрятанное в самом дальнем углу главного здания, скромное заведеньице предлагает пирог, и только пирог, пирог в американском стиле. Заведеньице – это не более чем окно, за которым кухня с пятью сверкающими печами. Рядом с окном висит белая доска, и каждый день хозяева – чета угрюмых клондайкцев и их таинственная дочь – заполняют ее списком начинки: ежевика, ревень с яблоком, персик, банановый крем. Пирог хорош, даже знаменит в качестве скромного десерта. Всякий, кто путешествовал через аэропорт Якоби, это знает, и даже ходят слухи, что есть люди, которые специально летят из Джуно или Фэрбенкса, а то и откуда подальше, чтобы его отведать. Покойная сестра Ландсмана питала особую привязанность к кокосовому крему.

— Щас откроется, — с усилием проговорил закопченный колдун. — Отойдите…

Он приподнялся на локте и показал кривым пальцем на столб клубящегося дыма. Что-то изменилось в воздухе. Дым стал двигаться иначе, словно его вдували в большую плоскую флягу. Образовалась своего рода дверь, которая не замедлила открыться…

– Итак… – говорит Берко, – итак, что ты думаешь?

— Мир мёртвых говорит с нами! — с торжественной гордостью известил всех Порн и взялся за посох, валявшийся рядом.

– Я так и знал, – отвечает Ландсман, – как только я вошел в комнату и увидел Ласкера там, я сказал себе: Ландсман, все дело сведется к пирогу.

Рея прижалась к супругу и дрожала как девочка. Торн опасливо огляделся: к чему бы прижаться самому. Пони разбежались, с берега испуганно орали рыбаки, тупики зарылись клювами в дёрн, выдавая подёргивающиеся лапки за веточки.

– Другими словами, ты думаешь, что это ничего не значит?

Из дверного проёма выплыли два привидения. Их загробное происхождение сразу бросалось в глаза — движения замедленные, тела полупрозрачные, внизу вместо ног трепещущие, немного стёртые хвостики…

– Ничего – значит ничего, – подтверждает Ландсман и вдруг чувствует, что подавился, горло опухло, в глазах жжение и слезы.

— Задуши меня Сет, но я всегда говорил, что пожилые мужчины тоже порой очень даже ого-го! Не так ли, Херент? — сказало первое привидение, стреляя глазками то в Торна, то в Порна.

Может, бессонница или слишком долгое пребывание в компании рюмки. Или образ Наоми, прислонившейся к стене у безымянной и непостижимой лавочки, где продают одни пироги, Наоми, пожирающей с бумажной тарелки пластиковой вилкой кусок пирога с кокосовой начинкой: глаза расширены, губы сжаты и вымазаны белым, с животным наслаждением она смакует крем, корочку и сладкий соус.

— Ну не знаю, — сразу обиделось второе, — я умер молодым, преданным вам рабом и не заглядывался на посторонних, тем более пожилых незнакомцев.

– Черт возьми, Берко, вот бы мне кусок этого пирога прямо сейчас.

— Ой да ладно! — сменил тон Владыка Чёрного Круга.

– И я о том же подумал, – кивает Берко.

— Надо было носков меньше жечь, — буркнул под нос заклинатель, — не то, не те… не тот… Так… значит… Эй, вы, духи! Слышите меня?

— Владыка, кажется, это нас. — Херент надменно уставился на того, кто их вызвал. — Надеюсь, вы ему тоже понравились…

7

— Говори, — в кокетливом полуобороте откликнулся Ах-Тунг.

Управление полиции вот уже двадцать семь лет временно располагается в одиннадцати модульных строениях на пустом участке земли за старым русским сиротским приютом. Ходят слухи, что модули начали жизнь как библейский колледж в Слайделле, штат Луизиана. Они без окон, с низкими потолками, хлипкие и тесные. Посетитель найдет в модуле уголовной полиции приемную, кабинет для каждого из двух детективов-инспекторов, душевую кабинку с туалетом и раковиной, комнату для наряда полиции (четыре кабины, четыре стула, четыре телефона, классная доска и ряд отделений для почты), каморку для допросов и комнату отдыха. Комната отдыха снаряжена кофеваркой и маленьким холодильником. Она же приютила давно процветающую колонию грибных спор, которая однажды в далеком прошлом внезапно эволюционировала по форме и содержанию, превратившись в диванчик тет-а-тет. Но когда Ландсман и Берко въезжают на гравий у коробки уголовной полиции, два сторожа-филиппинца как раз выволакивают огромный грибок.

— Вообще-то я хотел увидеть душу викинга Гуннара, сына этого уважаемого человека. — Пожилой ученик вёльвы поднялся на ноги. Он сверкал на незнакомцев ярко выделяющимися на фоне прокопчённого лица белками глаз.

Привидения отскочили друг от друга, будто их застали за чем-то неприличным, повертелись вокруг «двери» и вернулись на исходные позиции.

– Он шевелится, – говорит Берко.

Торн насторожился, призраки что-то знали.

Народ годами грозился избавиться от дивана, но то, что в конце концов это случилось, потрясает Ландсмана. Настолько, что лишь через секунду или две он замечает у лестницы женщину с черным зонтиком. На ней ярко-оранжевая парка с вырвиглазной опушкой из зеленого синтетического меха. Правая рука женщины поднята, как у архангела Михаила на картине, где он выгоняет Адама и Еву из Сада, указательный палец вытянут в направлении мусорного контейнера. Вьющийся рыжий локон выбился из-под зеленой опушки и свисает на лоб. Это у нее хроническое. Когда она становится на колени, чтобы изучить сомнительное пятно на полу, или когда рассматривает фотографию под лупой, ей приходится сдувать этот локон сильным раздраженным выдохом.

— Опять он, — первым выдохнул Херент. — Что ж это делается!

— Нам не дано было сразу понять истинный смысл предсказания, — наставительно объяснил ему Ах-Тунг. — Пришествие варвара в нашу жизнь будет длиться вечно…

А сейчас она хмурится на «суперспорт», пока Ландсман глушит мотор. Она опускает изгоняющую руку. Издалека Ландсману кажется, что дама переборщила с крепким кофе на три-четыре чашки и что кто-то уже разозлил ее с утра, а может, и не раз. Ландсман был женат на ней двенадцать лет и пять лет проработал с ней в одном отделе. Он за версту чует перепады в ее настроении.