* * *

Муарим эль-Бекир озабоченно наблюдал, как викинг точит продолговатым бруском длинный французский меч. На покрывале была расстелена блестящая кольчуга — в гарнизоне выдали.

— Возьми моё копьё и щит, — подсказал гуль. — Против саблезубых с мечом идти опасно, а кольчугу они прокусывают только так.

Гуннар кивнул и спросил:

— За что шаман преследует тебя и твою семью?

— Преследует?

— Или мне так показалось?

— Не знаю. Я считал Саед-е-Бархана хорошим. Он, конечно, хитрый, знает, что в Огненной пещере в одиночку уцелеть невозможно, но больше мне не в чем его упрекнуть. Он никогда не толковал волю Иргал-Зага к собственной выгоде, не рвался к власти, зная, что только человек моей крови наследует ее.

— А твоя дочь? Шаммила? Почему жребий выпал именно ей?

— Трудно сказать. Она выросла вместе с дочкой Саеда, всегда как сёстры. Но Саед тоже любил прекрасную Лялил. Все юноши посходили с ума из-за Лялил. И я сошёл, хотя был в годах. Пройдя испытание, она выбрала мой шатёр.

Гуннар с интересом слушал. Сложно расплетать узлы интриг, проще рассекать их мечом, но викинг старался. Выяснить истинные причины, двигающие жрецом Иргал-Зага, пока не удавалось. Обоюдная любовь к одной женщине и ревность к счастливому сопернику — уже ценная информация, но этого было мало.

— Возможно ли, вождь, что Саед-е-Бархана исказил волю бога?

— Конечно, возможно, проверить-то нельзя. Мне и самому странно, почему Иргал-Заг так настойчиво хочет ту, в чьих жилах может быть и его собственная кровь.

— Что?! — Варвар вскочил.

— Двадцать лет назад красавица Лялил должна была провести ночь связанной на алтаре Иргал-Зага довольно близко к Запретному ущелью. Обычно божество вселяется в тело шамана и обладает жертвой. Ребёнок считается от бога и пользуется особенным почётом. Но этого не случалось веками! Я сам правнук божьего ростка.

Старый гуль тёр длинную бороду. В тёмных глазах отражалось страдание и бремя старости, несущей ответственность за жизнь целого племени.

Гуннар не смел прерывать это созерцание. Только когда Муарим сам с тяжёлым вздохом поднялся и пожелал спокойной ночи, молодой человек спросил:

— Почему в Шаммиле может течь кровь Иргал-Зага?

Старик не стал избегать ответа:

— В брачную ночь я убедился, что я у Лялил не первый. Целая перед свадьбой, после испытания она уже таковой не была. Она молчала, ничего не рассказывала[29].

— Кто тогда шаманил?

— Отец Саед-е-Бархана, глубокий старик. Исключается.

— Точно? — усомнился Гуннар.

— И к тому же он всю ночь был со мной! — Гуль тряхнул седой бородой. — Мы пировали в этом шатре. Мы были лучшими друзьями. Хватит! Не забивай себе голову. Отдыхай.



* * *

— Я с тобой! Жена разделяет судьбу мужа, любую судьбу.

— Пожалуйста, не усложняй! — взмолился Гуннар. — Во-первых, мы ещё не женаты, а так, переспали разок. Во-вторых, мой герой детства Плам Славянин голыми ногами отбивал почки белым медведям, а они, знаешь ли, свирепы. Зато я мог бы положить Плама на обе лопатки. Так что тебе не стоит волноваться. Сиди себе тут, смешивай краски, а к моему возвращению накрасишь ими папу, а ещё лучше — шамана.

Но Шаммила убеждённо твердила:

— Мы вместе по воле богов. Даже если ты оставишь меня, я буду проводить дни и ночи в воспоминаниях и в ожидании твоего возвращения и даже не пойду на фестиваль народного танца Синг-Синг!

— Успокойся! Ты мне ничего такого не должна. Всё равно, когда я справлюсь с саблезубыми, проклятием или троллем, кто бы он ни был, я должен буду вернуться в Аль-Бенгази.

— Без меня?!

Гуннар вздохнул. Тонкие, прочные цепи привязанности стягивали его сердце. Образ белокурой красавицы из гарнизона Крайслера бледнел перед молодой гулькой. Но и серьёзных семейных связей викинг боялся, как волки огня.

— Не знаю, — признался он. — Ты для меня много значишь, Шаммила. Намного больше, чем казалось ещё вчера. Но впереди не праздник, а битва, и шансов выжить почти нет…

— Никто, даже ты не сможешь справиться с целым семейством саблезубых! — пылко подтвердила туземка. — Ты хоть видел саблезубого тигра?

— Нет. Они водятся только у вас. Мы с ребятами всё больше с белыми медведями в закуски играли. Это игра такая, наша. Кто не убежал, тот идёт медведю на закуску. Да, было дело, бегали-и… А что до тигров, говорят, есть они в Пиктской пустоши, но я и там не ходил.

— Наши тигры ростом с крупного буйвола, но быстрее и мощнее. Одним укусом переламывают хребет слону! Каждую неделю им скармливают больных и старых животных из стада. Это вынужденная мера, иначе нам конец.

— Почему вы их не уничтожили? — удивился викинг. — У вас здесь такие искусные стрельцы и копьеметатели, и бегают все быстро. Взяли б да и прикончили кошек! Или в падаль можно напихать отравы, они сожрут и сами сдохнут…

— Эти кошки священны. Они детёныши самого Иргал-Зага и появились раньше людей.

— Священные или нет, завтра они по ушам точно получат! Ладно, хватит разговоров. У меня есть кое-что для тебя.

Он достал небольшую вещицу из потайного поясного кармана, раскрыл мозолистую ладонь, и Шаммила вскрикнула:

— Какая прелесть, Гуннар! Это мне?

На ладони сияла чудно сплетённая цепочка с маленьким алмазом на золотом колечке.

— Самаркандская побрякушка, — лениво признался он.

— Красивая! Но почему ты даришь её мне?

— Шаммила, это только украшение. Я мог отдать его куртизанке, проиграть, отыгрываясь в съедобное-несъедобное. Уж лучше пусть это золото украсит грудь такой замечательной женщины, как ты, и…

Страстный поцелуй прервал его излияния. Унесённый на крыльях страсти, Гуннар так и не увидел слёз, оросивших точёное лицо Шаммилы. Только её поцелуи были с лёгким солёным привкусом.



* * *

Гуннар встал до рассвета. Шаммилы рядом не было. Прекрасная дочь Муарима подарила викингу незабываемую ночь и, наверное, ушла, чтобы у любимого остались силы для опасного поединка.

Что ж, теперь варвара ожидала работа, в которой он был не менее опытен и искусен, чем в любви. Работа, для которой был создан, — убивать врагов!

Бесшумно, как призрак, викинг топал к Запретному ущелью. Без Слейпнира и без провожатых. Хорошо смазанные пальмовым маслом чешуйки на кольчуге не звякнули ни разу. Не было слышно, как подпрыгивал на спине щит из девяти слоев кожи буйвола. Гуннар воспринял совет старого Муарима и взял с собой крепкое копьё. В битве с саблезубыми тиграми и прочим зверьём, будь то проклятие или (а вдруг?!) белый медведь, ищущий Пламена Славянина, чтобы поквитаться за отбитые почки, любое оружие могло стать полезным.

Ловко, как горный козёл, варвар спустился в зловещую пасть Запретного ущелья. Скелеты домашних животных валялись там вперемешку с останками людей. Вывернутый щит, раздавленный исполинской лапой, бедренная кость быка, ржавый шлем, сломанная пика, белёсый, оскалившийся череп, козьи рога… Здесь едят всех без разбора, отметил викинг.

Обнадёживало, что хищники получали еду, а не охотились. Если зверь не охотится, он становится ленивым и вялым. С таким справиться легче. Значит, саблезубые не могут быть проклятием гулей. Глядя на отвесные стены ущелья, передвигаться по которым могли только ящерицы, Гуннар терялся в догадках.

Тесная, натоптанная тропа отвела его ко входу в пещеру. В глубоком наклонном проходе царил серый полумрак. Глаза привыкли не сразу…

Но, едва ступив за ближайший поворот, варвар увидел их! Громадные полосатые туловища в беспорядке валялись тут и там. Гуннар осторожно подступил к трупам. Запах свежей крови — запах смерти. Кто-то был здесь и выполнил большую часть работы. Священные кошки погибли. Варвар с изумлением разглядывал саблезубых. Разорванные глотки, распоротые животы. Насчитал шесть тигров. Волосы викинга зашевелились, когда он обнаружил на земле отпечаток огромной лапы, нечто среднее между человеческой и волчьей. Это явно кто-то пострашнее чудовища из маминой сказки…

Сквозь мёртвую тишину прокатилось глухое рычание[30].

Гуннар обернулся.

По западному склону ущелья грациозно спускалась кошка размером с быка. Она так хорошо смотрелась, что хотелось забыть об опасности и просто любоваться. Сильная короткая шея поддерживала усатую голову, из пасти торчали полумесяцы клыков. Золотисто-жёлтые немигающие глаза впились в Гуннара как москиты. В сладостном предвкушении добычи липкие слюни ползли по красным брылам.

«Когда убивали сородичей, этот красавец или охотился, или удрал, — предположил Гуннар, — а на мне он просто отыграется». И запустил копьё. Кошка увернулась. Снаряд бессмысленно шлёпнулся в гранитные обломки, усеявшие ущелье.

Тигр прыгнул. Это был затяжной, прицельный выпад. Зверюга великолепно изогнулась в воздухе. Викинг рассчитал место приземления, достал меч и нырнул под летящего врага.

Клинок распорол белое брюхо, и, совсем не царственно переворачиваясь, кошка покатилась вниз, к входу в подземелье, увлекая за собой компанию маленьких камушков. Из распоротого живота хлынула кровь.

Саблезубый поднялся и с воем бросился на обидчика. Меч попал в разинутую пасть, не причинив вреда. Один хряп мощных челюстей — и кованая сталь перекушена словно ветка.

Вспомнив бой с датчанином Хротгардом, викинг вцепился хвостатому в шею и оказался на спине. Над головой хрипел священный убийца, на ноги лилась его горячая жизнь. Левая передняя лапа царапнула кольчугу, и та разошлась, как старый мешок из-под муки. Длинные кровавые борозды пересекли грудь скитальца.

Удар правой лапой отбросил человека на пятнадцать футов. Теряя равновесие, викинг заставил себя подняться. Рука нащупала среди осколков гранита что-то знакомое. Случайность, судьба или боги вернули ему копьё?

Копьё, направленное судьбой, спасло викингу жизнь, поразив последнего саблезубого в сердце. Тигр умер в последнем прыжке, подмяв человека под себя.



* * *

— Один и грозовые молнии! — Гуннар кое-как выполз из-под мёртвого зверя. С большим трудом, качаясь от усталости, поднялся.

По телу поверженного тигра плясала дрожь, лапы сгибались и разгибались в конвульсиях. Человек победил. Но сказать, что высокой ценой, — не сказать ничего. Кольчуга висела как тряпка вперемешку с кожей, грудь и плечи кровоточили, меч превратился в две бесполезные железки.

Теперь уже совершенно ясно — шаман послал его на верную гибель. Завалить всю семейку саблезубых, окажись она здесь, на месте, живьём, нереально даже для отряда викингов. Но кто же тогда убил целую стаю?

Познав истинную силу обитателей Запретного ущелья, викинг не сомневался, что только сверхсильное, сверхкровожадное и сверхбыстрое существо было в состоянии это сделать. А какие шансы у него, лишённого меча, раненого и контуженого, против того, кто порвал не одного, а шесть тигров зараз?

Правильно. Никаких.

Однако долгие рассуждения никогда не были сильной стороной детей Скандинавии.

Выдернув копьё из тела самца, Гуннар нащупал на поясе длинный ильбарский кинжал, хвала небу, хоть он остался цел. Убрал сломанный меч в шагреневые ножны — в крайнем случае сдаст в переплавку, по гарантии. На баккарийском поясе оказалась совершенно целая фляга превосходной медовины — спасибо милой гульке. Осушив сосуд, почувствовал, как приятная истома разливается по жилам и боль отступает. Силы возвращались. Кровь на ранах свернулась и образовала почёсывающиеся корочки.

За час викинг обошёл окрестности. Животные отсутствуют, пара перепуганных до инфаркта седых сусликов не в счёт. Страшных следов больше нигде нет. Единственным неисследованным местом оставалась та самая Огненная пещера. Гуннар нашёл деревья, напоминающие скандинавские кедры, отсёк пару ветвей, наломал коры. Достал огниво и кремень из сумки, зажёг первый факел.

Теперь стоило бы дождаться ночи, чтобы привыкнуть к темноте. Слишком опасно оставаться у входа, здесь его силуэт на светлом фоне дня чётко виден, даже если выбросить факел.

— Хватит придумывать пустые отговорки, в деревне надо быть до заката, — рявкнул Гуннар сам на себя и шагнул в подземелье.

Отец в своё время учил: «Сынок, беспокойство — это поводья, которые придумали женщины, чтобы управлять нами. Если ты чего-то или кого-то боишься, найди это чего-то или кого-то, укради его или убей. А если в твоей голове уже торчит топор, надо спокойно залезть под юбку ближайшей валькирии и не париться, как баня над гейзером. Усёк, сынок?»

Внутри его встретила страшная, глубокая пустота. Обстановка менялась: местами стены и потолок расширялись, и тогда путь его шел через залы, местами пространство сжималось в узкий коридор. Настолько узкий, что приходилось ползти, держа факел перед собой. Щит, привязанный к спине, царапался о низкий потолок, а копьё, тычась во всё подряд, мешало на поворотах. Так что хотя сын Торна и Реи имел железные нервы и ослиное упрямство, но путь в неизвестность исчерпал и его терпение. Но именно в тот момент, когда он уже был готов послать всех в задницу к Одину, туннель кончился…

Варвар неожиданно попал в просторный зал, где, казалось, были нарушены все законы природы. Жирные сталактиты свисали с высокого потолка, а от пола поднимались сталагмиты, похожие на термитники. Дальше выстроились колоннады из толстых, как баобабы, сталактонов. Строительство наверняка длилось не одно тысячелетие.

Гуннар пригубил прозрачную бисерную жидкость из полости сломанного сталагмита и двинулся вперёд. Быть может, на поверхности уже вечер? Или ещё светло и времени достаточно? Кто его знает…

В центре зала до вспотевших ноздрей героя вдруг долетел резкий запах. В глубине что-то поблёскивало. Гуннар сощурился, положил ладонь на рукоять кинжала и пошёл на свет. О кривые корни Иггдрасиля! Смертным не дано было это увидеть…

Странное помещение обрывалось глубокой пропастью, на дне которой в сотне ярдов от пары его изумлённых глаз жила своей жизнью огненная река. Свет шёл от её волн, отражаясь в кусочках слюды, коими были усыпаны неровные стены. Игра огня, подхваченная и умноженная миллионами микрозеркал, нарисовала мистический пейзаж — фееричные изломы света и радугу бликов. Мощный гул тяжелых потоков лавы давил на каменный панцирь подземелья. Молодой мужчина остановился, пораженный величием увиденного…

Только сейчас Гуннар понял, почему пещера в Запретном ущелье называлась Огненной. В глубокой древности, может быть тысячи лет назад, отчаянный смельчак обхитрил саблезубых, преодолел тёмные коридоры и попал сюда, чтобы потом вернуться и рассказать гулям о подземных чудесах…

Но сможет ли современный викинг повторить этот подвиг? Развязка была близка. Пещера заканчивалась длинным выступом над огненной бездной.

А перед самым выступом кто-то был. Или что-то?!

Гуннар резко ощутил, как его длинные волосы снова становятся дыбом…

Мохнатое чудовище прижималось к каменному полу, глаза размером с апельсин горели оранжевым пламенем, зубастая пасть лязгала клыками. Вот так Гуннар из Скандинавии нашёл древнее проклятие пустыни.

Огромная тварь, способная уложить стаю тигров, кучу гулей и стадо крупного рогатого скота, с единственным противником, викингом, может полгода просто играть. И словно в подтверждение этому, страшилище медлило с нападением. Оно издало горловой рык, перекрывший звуки огненной реки. Варвар храбро шагнул навстречу, и тогда зверюга поднялась. Гуннар, чтоб не сказать по-мужски, откровеннее… остолбенел.

Чудовище ходило как человек, ростом десять футов в холке, покрыто дремучей шерстью, есть ноги, есть руки, а голова — смесь волка и медведя, уши острые, как у лисы-фенека. Чудовище потянулось к нему, распахивая страшные объятия…

Гуннар машинально запустил ему в раскрытую грудь копьём!

Увы, животное вырвало из себя эту мелкую занозу, сломало и отправило в огонь.

Гуннар прикрылся щитом, вытянул вперёд ильбарский кинжал и с истерическим кличем: «Хочу под юбку валькирии!» — атаковал врага.

Всё равно что пытаться избить кулаками каменное ограждение Долины Зверя. Раны твари мгновенно зарастали. Наконец ей это надоело, и она вмазала настырному викингу лапой в ухо. Сын Торна плоской лягушкой распростёрся на каменном полу, безуспешно пытаясь сделать вид, что помер…

В полуобмороке Гуннар вспомнил, как в детстве столкнулся лоб в задницу с диким мускусным быком. Пахнущее травкой копыто лягнуло юного викинга в лицо. Результат? Полчаса на свежем воздухе без памяти, и ещё полгода объяснял мальчишкам и взрослым, что зловещая улыбка, впечатанная поперёк лица, не имеет к ним ничего личного. Впрочем, дефект исправила очередная драка с такими же юными данами.

Так что времени валяться и разглядывать себя не было, Гуннар это понимал… но вот проклятие почему-то не торопилось. Что, согласитесь, странно для хищника…

Гуннар собрал последние силы, вскочил и атаковал снова. Кинжал утонул в косматой груди. Тихо, без единого вздоха и претензий, зверь тисками сжал запястье варвара.

Колоссальная сила! А затем и вовсе обнял, как любимую игрушку. Больно-о!

Неистовый рёв Гуннара отразился в стенах пещеры. Даже берсеркерский гнев не помог освободиться. Дрожащие пальцы в попытке задушить врага вдруг нащупали на волосатой груди что-то знакомое, взгляд человека упал на золотую цепочку с…



* * *

Сознание возвращалось медленно.

Первая мысль: он видел то, что видел?

Вторая: или это не то, что он видел?

Третья: видел, но не он?

Тяжёлое дыхание перепутало все мысли. Башка гудела, как ведьмовской котёл…

Гуннар открыл глаза.

Многое отразилось в тот миг в синих глазах викинга: тихо тонущие корабли, сладко стонущие девы, громко орущие враги, но такое… Над ним склонилась морда зверя, от близости которой саблезубый тигр просто обязан был отгрызть со страху собственный хвост.

Воплощённое проклятие пустыни взирало на человека сквозь туннели огня апельсиновых глаз. Разум и кровожадность, плоть и огонь, страсть и голод слились в одном существе. Викинг не знал, чего ждать: укуса или удара, готовиться к разговору за чашечкой лавы или смерти на гриле над ней же?

Огонь… Мысли текли медленно, твердея на ходу раньше времени, не успевая обрести вразумительную форму. Но одна всё же кое-как оформилась: зверь неуязвим для оружия, а вот как для огня? Огня-то все животные боятся!

А что, если вежливо, по-викингски, попросить тварь нырнуть в вулканическую реку? Обычно в таких случаях используются обманные движения, отвлекающие вопросы или тяжёлый таран, незаметно приближающийся со спины на мускулистых руках четырёх-пяти румяных молодцев. «Нет, последний вариант, конечно, хорош, но не подойдет, — медленно соображал Гуннар, — ибо тарана нет. А без него не тот эффект…»

Значит, остаются обманные движения.

Избитый, израненный, еле дыша, сын кузнеца поднялся на дрожащие, как заячий хвост, ноги. Сколько раз за этот жаркий день приходилось вот так подниматься? Когда это кончится? И как именно кончится, что важно…

Чудовище отступило на шаг. Они стояли почти на краю пропасти. Внизу постреливала всполохами река, лениво ползли потоки лавы. Гуннар прыгнул головой вперёд, надеясь столкнуть зверя вниз. Сам викинг рассчитывал остаться на выступе, раскачиваясь от усталости и ожидая туземок с ароматическими медикаментами. Увы, обманного выпада не получилось. Страшилище предусмотрительно шагнуло влево, и Гуннар сам полетел навстречу огню!

Переворачиваясь в воздухе как кошка, варвар уцепился левой рукой за выступающий камень. Сил хватило только на это. Вообще, хотелось бы, конечно, крикнуть что-нибудь обидное, спеть что-нибудь неприличное или рожу скорчить, но сил осталось тупо висеть и ждать, а что делать? Висит туша — могут скушать[31]…

Слишком много энергии израсходовано утром за завтраком — не надо было так тщательно пережёвывать пищу. Непрекращающийся секс с Шаммилой не в счёт.

Человеческие возможности и возможности викингов в том числе имеют предел. Увы, увы, увы… Хотя. По совести говоря, важно абсолютно не это! А что? А вот что…

Когда висишь на скале над фьордом более получаса, не на спор, когда тебя в любой момент вытащат, а на самом деле, честно, без дураков, это как минимум грозит простудой. Да и любопытные чайки, тупики всякие (чтоб их, клювастых дур!), не дают толком наслаждаться прекрасным видом на бухту.

На краю огненной бездны обстановка несколько иная, но, согласитесь, близкая к вышеописанной. Сквозняков меньше, пейзаж попроще, и не летает вроде никто, да вот всё равно плохо. Мягко говоря. Гуннар бы сказал — хреново…

Остатки сознания сосредоточились на четырёх немеющих пальцах. Не было сил даже поднять свободную руку, схватиться за что-нибудь, подтянуться. Почерневшие губы едва слышно произнесли проклятие всем богам, пальцы разомкнулись, пропасть ласково улыбнулась улыбкой смерти, но…

Косматая лапа схватила его онемевшую руку и оставила реку голодной.



* * *

Кто-то нёс его, как носил папа, когда он сбегал играть в охотника, а затем засыпал на ветках сосны, нервируя совокупляющихся бурундуков. Наверное, храпел громко и разговаривал во сне, а мелкие зверюшки это не любят…

А потом его протащили за ногу волоком по земле.

Нет, папа не позволял такого. Папа мог ругаться, дать пинка или тяжёлую отеческую затрещину, но тащить по земле… Отец всегда знал, чего можно, а чего нельзя. В противном случае мог словить такую же плюху от мамы…

«Я жив, — сообразил Гуннар. — То есть, скорее, ещё не совсем мёртв. Наверное, волкомедведь несёт меня в логово, чтобы правильно, по науке, освежевать, замариновать и сохранить к ближайшему празднику, а за день до торжества спокойно заняться приготовлением в точном соответствии со старинным семейным рецептом. Интересно, по какому рецепту? — Викинг преисполнился практическим любопытством, — Я бы предпочел кваситься в вине или пиве, а там хоть трава не расти, и пусть вся семейка подавится моими тазобедренными костями и никто им не поможет».

После чего резко потерял сознание, мысленно представив себе весь процесс.

Он очнулся от ощущения тепла, разливавшегося по всему телу. Открыл глаза и тут же закрыл. Яркое солнце. Типа мы в пустыне, а не в Огненной пещере? И что теперь?! Какая, блин, разница, где тебя съедят?!! Ладно, хватит фигнёй голову забивать.

— Значит, ты нашёл проклятие, Гуннар из Скандинавии? — раздался с небес довольный голос старого шамана Саед-е-Бархана. — Или оно тебя нашло?

— Оно отлучилось за рецептом, — не раскрывая глаз, предположил сын Торна.

— Куда?

— За рецептом, — повторил викинг, пытаясь нащупать осколки собственной головы. — Такие тайные правила приготовления чего-нибудь вкусненького, их вечно пишут на чём попало и никогда потом не находят.

— Кто пишет?

— «Кто», «кто»… Проклятые домохозяйки. Скажи, Саед, у меня всё на месте?

— Ай-ай, какая разница! Ты не сможешь помешать моим планам! Не понимаю, как можно уцелеть после саблезубых и тем более после НЕГО, но так даже лучше… Иргал заполучит две жертвы — тебя сейчас и Шаммилу вечером!

С мрачной улыбкой Саед достал из-под туники кремнёвый нож и затянул ритуальные куплеты.

— Знаешь, Саед, уж в твои-то годы можно было бы иметь и побольше мозгов, — устало заметил викинг.

— О чём ты? Ахххххх!!!

Жёсткая рука варвара молнией схватила жреца за горло.

Удивлённый сопротивлением, Саед выпустил нож. Захват был железным!

Жрец синел, как голубая тряпка в воде. Его кожа никогда не отличалась здоровой свежестью, а тут вдруг сплошные неудобства: ни тебе вдохнуть, ни выдохнуть, и бубен далеко, и сочувствующих соплеменников нету.

Руки зашарили в поисках ножа, лицо стало сиреневым, местами чёрным. Он попытался что-то произнести кривыми губами:

— Шаммила… Проклятие… Она… Лялил… Не Заг… Гурах… Отец… О Иргал!

С сухим щелчком позвонки переломились, и Гуннар, выложившийся по полной, снова потерял сознание. Ну никаких сил на этих предателей не хватит.



* * *

Всё племя гулей собралось на площади перед шатром вождя. В центре громоздилось высокое кострище. Приближалась полночь, а ни Гуннара, ни шамана Саед-е-Бархана ещё никто не видел. Вокруг полыхали костры поменьше, детишки незаметно пекли в них картошку. Старый Муарим казался совсем древним. Он любил дочку, но долг вождя перед племенем выше отеческой любви…

Перед заходом солнца Шаммилу привязали к пальме.

До полуночи оставалось четыре часа.

Рослый детина, отмеченный по всему телу и ягодицам следами жестокой битвы, появился из темноты. Удивлённый шёпот пробежал от туземца к туземцу:

— Варвар! Смотрите, это варвар!

Гуннар принёс только завязанную мешком тунику и бросил свёрток перед всем племенем. Он молчал как человек, переживший все ужасы преисподней!

В глазах вождя читался немой вопрос. Собственно, как и у всех прочих…

— Проклятия больше нет! — тихо, но твёрдо произнёс варвар. — Живите и радуйтесь! Вот ваше проклятие! — И Гуннар достал из мешка круглый предмет, подняв его высоко, чтобы все видели. Это была голова Саед-е-Бархана.

— Асад! Асад-ал-Сахара! — ошеломленно пронеслось по площади. — Ты лев пустыни!

Наверное, вот так в лучах победы когда-то стоял его любимый сказочный герой — Пламен Славянин.



ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ

БЕЛОКУРОЙ РАЗВЕДЧИЦЫ ЕВГЕНИИ



Сколько событий! Сколько эмоций! Мой Гуня показал им всем! Чудные гули хором упрашивали его, жгли свои колдовские костры, потом снова упрашивали, и вот он смилостивился и показал… Ах! Бесстыдник^ конечно, но, учитывая моё положение (в последнее время маскируюсь под местную дурочку) и важную ритуальную значимость символа, это даже хорошо. Как я соскучилась по его толстым намёкам и похотливому взгляду, хотя мне только пару раз и перепало… Но это ж на самом деле не мне! Даже не знаю, что и думать. А он всё сражается, сражается, устаёт страшно… Гунечка мой, Гунёшечек, Гуняшка! Интересно, как ему больше понравится?



* * *

Гуннар молча уводил Слейпнира, нагруженного водой и припасами. Из предложенных даров викинг забрал только то, что принадлежало ему с самого начала, — Шаммилу. Она была его — до последнего волоса!

Муарим плакал. Вождь предлагал спасителю остаться с народом гулей. Готовился весёлый пир, жарились сочные кабаны, разносилось вино. Но викинг был неумолим…

— Неинтересен пир, тогда возьми хотя бы сопровождение до Аль-Бенгази!

— Нет, — строго отказался викинг и обнял так и не понявшего ничего старика.

Оно и к лучшему. Всё, что случилось, было только его решением и его судьбой.



* * *

Варвар объявил привал в последней роще перед Сахарой. Шаммила постелила коврик, и молодые люди сели. Гуннар молча обнял девушку, она тоже молчала. Его рука дотронулась до золотой цепочки на её шее. Их взгляды встретились.

— Ты догадался?

— Да.

— Тогда почему…

— Надо закончить начатое.

— Я не виновата, Гуннар. Мать зачала меня не от Иргал-Зага. В ночь жертвоприношения к матери пришёл Гурах — помощник ужасного Молоха!

— Что?!

— Я дочь демона Гураха. — Она остановилась, вопросительно глядя на своего мужчину. Тот молча кивнул, хотя понятия не имел ни о тёмной личности Гураха, ни о более тёмной индивидуальности Молоха. Какая теперь разница? Вероятно, выглядели они точно так же, как Шаммила в Огненной пещере. Но даже если ещё уродливее, то фигли… — В полнолуние и в любое время внутри пещеры я принимаю иной облик, ты сам видел его. Боюсь, в конце концов всё живое, окружающее меня, будет истреблено!

Страшные слова. Гуннар высвободил руку, обнимающую любимую…

— Я сама страдаю, — пыталась оправдаться она. — Не могла убить Заллеху, ведь с ней мы как сестры. Но отец Заллехи тоже догадался…

Торнсон с завистью поглядел на Слейпнира — дромадеру на всё плевать.

— Я убила этих тигров, я знала, что никто с ними не справится. Ты пришёл, одолел последнего и вошёл в мою пещеру. Я не хотела тебя трогать!

После этих слов Шаммила долго плакала. Слёзы щедро струились по щекам, дрожали губы, сжималось сердце викинга. Когда слёзы кончились, она обхватила себя руками и стала раскачиваться. Взгляд опустел, лицо осунулось.

— А давай, — упавшим голосом предложила туземка, — я сделаю тебя таким же?

Гуннар посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом.

— А чего, классно же! — Губы девушки истерично скривились. — Будем вместе рвать всех на части?

И снова ударилась в слёзы.

— Перестань, милая…

— Ты дрался как герой, — вдруг призналась она, шмыгая носом. — Любимый, ни один человек не смог выдержать того, что перенёс ты. Я горжусь, что ты был у меня первым… и единственным!

Больше она ничего не сказала.

Гуннар думал, долго, потом ещё. И вот его потрескавшиеся губы раскрылись.

— До сих пор я не произносил этих слов и вряд ли произнесу снова. Я тебя люблю, Шаммила. Именно поэтому твоё предложение принять не могу. Я должен убить тебя.

— Знаю. Сделай это, любимый. Но прошу, подари мне последнюю ночь любви.

Испепеляющая страсть интима залила звёздную

ночь и безбрежные пески.



* * *

Следуя древнему погребальному обычаю, викинг заготовил хворост, часа два собирая верблюжьи колючки по всем барханам. Выглянуло розовое солнце. Шаммила послушно легла на смертное ложе из колючих веток, вытянула руки и закрыла глаза.

— Не знаю, куда отправится твоя душа, — тихо сказал рыдающий викинг, — пусть это будет хорошее место. Доброго пути, роза пустыни. Я люблю тебя!

Гуннар, закрыв глаза, вонзил в её сердце кинжал. А потом был огонь и неласковый ветер, и остался только пепел, но со временем и тот смешался с песком…

Подхватив поводья верблюда, варвар вялым шагом двинулся на север. Там его ждали Аль-Бенгази и Евгения. После часа пути солнце свалило его в песок, он кое-как перевернулся на спину и долго смотрел в жёлтое небо.

К фьорду Евгению! К фьорду Аль-Бенгази и всех остальных! Теперь он настоящий Пламен Славянин. Герой над всеми героями — громадный и сокрушительный!

Всё, что делает Славянин, — правильно. Все, кто гибнет от руки Славянина, — недостойные. Всё, что берёт Славянин, — его по определению, и не фиг!

В город всё-таки придётся заглянуть, купить побольше хны и перекраситься.

Чтоб всё было по-настоящему, ясно вам?! Белый верблюд смотрел за горизонт огромными чёрными глазами. «Кстати, и Слейпнира надо перекрасить, — подумал бывший Гуннар, — вот только надо бы придумать, в какой цвет…»



ИЗ ДНЕВНИКОВЫХ ЗАПИСЕЙ

СТОЙКОЙ РАЗВЕДЧИЦЫ ЕВГЕНИИ



Он прекрасен! Я, конечно, устала спать одна, зарывшись в песок… Хорошо, если попадётся какой медлительный варан, которого хотя бы можно обнять или подоткнуть под голову… Временные неудобства уже надоели. Хочу в кабак, Гуннара на колени и под венец… Хотя лучше сначала под одеяло, а потом отдохнуть, пару раз опять под одеяло, а потом и под венец… В идеале, конечно, сперва надо помыться.

Как он прекрасен! Под лоснящейся загорелой грудой мышц бьётся, как наш штурман головой об мачту, огромное сердце. Правильно кричали гули, сердце льва! Он страшно рыдал, глядя на погребальный костёр. Бедненький мой. Большое сердце… Шаммилочку сжёг.

Вот и отлично, он свободен без моего вмешательства. Не переживал бы так сильно… Бормочет как полоумный, без конца по сторонам озирается. Ничего, терпи, викинг, готовься к семейной жизни.



ГЛАВА 8

Жрецы Сета, сам Сет и коварство свартальвов

Впервые в жизни молодой Торнсон не следил за курсом. Пустыня нагревалась, верблюд молчал, а сам он шёл, куда вели его ноги, то есть, по идее, прямо в Аль-Бенгази, но у судьбы свои дороги, и ведут они порой совсем не туда…

На горизонте появился синий слон[32].



Первым не поверил верблюд. Дромадер остановился и нервно задвигал нижней челюстью. Хозяин продолжал идти, поводья натягивались. Верблюд заупрямился, и оба путешественника на некоторое время остановились.

— Пламен Славянин многое повидал, — промычал викинг, до гудения натягивая поводья. — Много разных чудовищ победил он, много женщин возлежали с ним, вот как-то встретился герою настоящий синий слон. Но не испугался рыжеволосый гигант. Не бросился прочь, призывая на помощь богов. А попёрся впе-ерё-од, скотина-а…

Слейпнир начал зарываться в песок, имитируя ящерку. Сын Торна, не оборачиваясь, потащил упрямую тварь за собой. Благо дурных сил викингу хватало…

Слон тоже почувствовал неладное. Он вспомнил, что слышал от всезнающих жрецов о приближении великого дня, когда от руки сына Одина погибнет бессмертный Сет. Что именно сделает та рука? И кому ещё достанется от крепких колен скандинава? Неужели настал предначертанный день? Синий шершавый хобот и хвостик вытянулись в струнку…

Лопоухий гигант решил держать курс на строящиеся пирамиды главного храма змеи, издавая короткие и частые вопли тревоги. Гуннар забросил поводья за плечо, как бурлацкие ремни, и прибавил ходу. Верблюд прикинулся мёртвым, а толку?

Слон пронёсся через бассейны из тёмного камня, в которых релаксировали жирные крокодилы. Отдавив рептилиям хвосты, взывая о помощи трубоподобным рёвом, он остановился перед самой большой пирамидой. Огляделся по сторонам. Так и есть, на горизонте постепенно увеличиваются две точки — скоро сын Одина будет здесь и не отступит! Слон затрубил так, что пирамиды вздрогнули…

Быстренько сбежалась сонная стража. Из пасти змеи возник нестареющий Ах-Тунг-Ах-Тунг. Злой, невыспавшийся и неудовлетворённый..

— Чёрный лотос вам в сансару! — злобно выругался он[33].— Что за, на хрен, шум? Кто впустил лопоухого? Не желаю его видеть, пока не вымолит прощения за сломанные носилки. Кого мне казнить за всю байду не к месту, а?!

Участники уличного беспорядка застыли. Из облака жёлтой пыли шаг за шагом вырастал силуэт широкоплечего мужчины. Он что-то тянул за собой, тяжёлое и пережевывающее на ходу…

— О чешуйчатый, только не Гуннар! — всплеснул руками служитель Сета и спрятался за дрожащее тело слона, у которого уже дёргался левый глаз и слезился правый. — Как это не кстати! Я совершенно не готов. Слишком много света, акустика дрянь! Убьёт и не врубится! Вязать его, стража!

Но стражников парализовало: байки лысых жрецов о великом, непобедимом и бесстрашном воине засели в их подсознании слишком глубоко.

Викинг отпустил поводья и побрёл к Ax-Тунгу. Слон вежливо открыл доступ и скрылся в полукилометре, хвалясь тушканчикам, что легко отделался, и закопался в песок.

— Мы приветствуем тебя, о великий Гуннар! — Верховный жрец свернулся калачиком и уткнулся носом в пыль.

— Ты ошибся, — Гуннар с улыбкой наклонился к самому ужасному человеку в Луксоре и окрестностях. — Я теперь не Гуннар, я Пламен Славянин!

— Да неужели? — робко откликнулся злодей, поднимая голову. — А в чём проблема?!

— Долгая история. Короче, хна есть?



* * *

Жреческая лирическая

Исполняется на мотивы песен Н. Расторгуева



Поклоняемся силе египетской,
Нас боятся аж в области Липецкой,
А у каждого сердце безбрежное,
И намеренья самые нежные.


Снова сумерки над пирамидами,
Наслаждаемся этими видами,
Тихо спящими крокодилами
И такими, как мы, сетофилами…



Припев:



Кровожадный Сет —
Лучше тебя нет,
Но у Пламена речи пламенны,
А в башке привет…



А теперь вот так:



Плама позови, будет ночь любви,
Собран уж букет,
Кровожадный Сет,
Нас благослови!


Синий слон за барханами прячется —
Ох уж эти слоновьи чудачества…
Знаю, сбудется с Пламом свидание,
А не сбудется — есть заклинание!



Владыка Чёрного Круга любил ухаживать за собой. Поэтому в подземелье пирамиды имелись помещения с мазями, благовониями, маслами, каменными бассейнами для приёма ванн, библиотеки глиняных табличек и папирусов по косметологии и даже секретные комнаты для общения с богами и богинями красоты.

Жрец, хитро улыбаясь, вёл долгожданного гостя в самое сердце этого мира.

— Обрати внимание, все наши проходы синие, как твои глаза. Это цвет вечности, неба и моря. Если у нас с тобой удачно завертится, мы обязательно поедем на море, будем купаться, загорать, нагишом, отдыхать от жертвоприношений. А здесь, пардон, полы каменные, местами есть мраморная плитка, можно застудить ноги и всё, что выше, поэтому рекомендую тапочки. Я тебе дам какие хочешь. У Херента есть а-бал-ден-ная пара, там такие вышитые орнаменты, я с них писаю…

— Чего ты… — тихо (больше для самого себя) уточнил викинг, но за поворотом его накрыло волной новой информации.

— Здесь налево, — Они свернули в другой синий коридор, стены которого от пола до уровня глаз украшали белые вставки иероглифов, образующих вертикальные ряды, — Значит, так, новичкам объясняю, левая стена моя, правая — Херента. Я пишу свои сообщения на левой, а он — на правой стене. Уловил? — Ровно подщипанная бровка жреца интеллектуально изогнулась.

— Чего вы пишете? — подавленно отозвался варвар.

— Да всякое разное. Вот здесь Херент меня оскорбил. — Идеально подпиленный ноготок ткнул в иероглиф, изображающий птицу на ветке, — Никогда ему этого не прощу, слышишь, никогда! А вот здесь мой достойный ответ на оскорбление. Отметь! — Ах-Тунг остановился. — Ты хочешь сверху или снизу?

Викинг чуть не подавился честным взглядом в обрамлении слегка подкрашенных ресниц.