— И что с того? Хочешь, чтобы он доложил о нас?

Сахарок осторожно покосился на Мэдди и спросил:

— А что докладывать-то? Я ничего не знаю и знать не хочу. Вообще-то, — на него снизошло внезапное вдохновение, — я, кажется, потерял память, ничего не могу припомнить, знаешь ли. Так что тебе нечего беспокоиться насчет того, что я мог слышать. Иди своей дорогой, а я тут полежу тихонечко…

— Так я ему и поверил, — заявил Шепчущий. — Он все слышал.

Сахарок принял обиженно-изумленный вид.

— Я знаю, — согласилась Мэдди.

— Тогда чего ты ждешь? У нас нет выбора. При первой же возможности он доложит своему хозяину. Просто убей его, будь хорошей девочкой и…

— Замолчи, — велела Мэдди. — Никого я убивать не стану.

— Вот слова истинной дамы, — с облегчением похвалил Сахарок. — Ты же не станешь слушать эту гадкую штуку. Ты хочешь тихо-мирно вернуться к Оку Лошади. Что толку оставаться тут дольше, чем необходимо, правда?

— Заткнись, Сахарок. Ты отведешь нас в Надземный мир.

— Что? — рявкнул Шепчущий.

— Ну, очевидно, мы не можем оставить его здесь, и нам надо найти безопасный выход из холма. Вот я и подумала…

— Ты услышала хоть что-нибудь из того, что я тебе сейчас говорил?

— Ну… — замялась Мэдди.

— Я только что сделал важное предсказание, — напомнил Шепчущий. — Ты представляешь, как тебе повезло? Я четыреста лет просидел в той чертовой огненной яме, Песья Звезда каждый день таскался ко мне, однако я и словечка не проронил.

— Но разве ты не должен рассказать все это Одноглазому?

Шепчущий фыркнул.

— Что толку? В прошлый раз глупец позволил себя убить.

В этот миг они услышали звуки. Что-то бухало вдалеке, прямо над головой, слишком размеренно, чтобы быть случайностью, и посылало ударные волны по всему полому холму, отчего каменные стены дрожали.

Бам-бам-бам!

Бам-бам-бам!

— Что это? — спросила Мэдди.

— Неприятности, — ответил Шепчущий.

Звуки напомнили Мэдди пушечные выстрелы, а Сахарку — народец тоннелей за работой. Что-то копают или, возможно, взрывают, а теперь добавился еще и шелест песка, оседающего на лестницу с потолка.

— Что это, Сахарок?

Гоблин, как обычно, пожал не одними плечами, а всем телом.

— Похоже, это рядом с Оком Лошади. Наверное, опять ваши приперлись. В последнее время люди поднимают чертовски много шума.

Мэдди гадала, сколько времени провела под землей. День? Два?

— Но нам надо наружу. Можно ли обойти холм Красной Лошади?

— Можно-то можно, но окружная дорога неблизкая, почти до самых Спящих, и…

— Хорошо. По крайней мере, она безопасна.

Безопасна, думал Сахарок. Безопасна? Его пугала сама попытка соединить безопасность и Спящих в одном предложении, даже в одном абзаце. Но сделать вид, что наверху ничего не грохочет, было невозможно, к тому же чуткие уши гоблина начали различать и другие звуки: поступь тяжелых лошадей, скрип колес и, время от времени, лязг металла по металлу…

— Эхе-хе, — проронил Сахарок.

— Что такое?

— Похоже, они пытаются забраться внутрь.

В его голосе звучал скептицизм: за пятьсот лет осады (так он это воспринимал) людям ни разу не удалось хоть на щелочку приоткрыть парадный вход в Подземный мир, однако вот они, в прямом смысле пробивают себе дорогу в скалу.

— Капитану это не понравится, — сказал Сахарок. — Все это ему очень не понравится.





На краю леса Медвежат сидел Локи. Голова у него все еще болела. Пламя — его имя, и пламя — его характер, и в Подземном мире Локи дал ему волю, ругаясь на множестве языков и ломая множество маленьких ценных предметов, которым не повезло оказаться поблизости.

Он знал, что ошибся. Он недооценил Мэдди, и не один раз, что простительно, а дважды, что непростительно. Он был беспечен и самодоволен. Он был обманут — девчонкой! — и, что, разумеется, хуже всего, он позволил ей уйти с Шепчущим.

Шепчущий. Трижды проклятая штуковина. Именно поиски оракула, а не страх перед людьми на холме выгнали Локи из его крепости, хотя теперь, наблюдая за холмом с подходящего дерева, он чувствовал себя не в своей тарелке при виде людской толпы, собравшейся вокруг Ока Лошади.

Туда явились констебль, мэр в форменной шляпе, несколько сотен мужчин и женщин, вооруженных вилами и тяпками («Как грубо», — подумал Локи), выводок невоспитанных детишек, несколько землеройных машин, запряженных быками, и, разумеется, пастор, который нарядился в праздничную рясу, уселся на белого коня, взял с собой подмастерье и вслух читал из Книги Бедствия.

Все это само по себе было не так уж необычно. У людей время от времени начинались волнения, в основном из-за плохого урожая, падежа скота или вспышки холеры. Как правило, люди винили фейри во всех несчастьях, с годами родилась легенда, и теперь большинство деревенских, как и Нат Парсон, верили, что холм — обиталище демонов.

Локи никогда этому не препятствовал. В целом страх удерживал людей в отдалении, и, когда они выступали против гоблинов (примерно раз в двадцать лет), размахивая знаменами и реликвиями, клянясь выжечь паразитов раз и навсегда, они редко задерживались надолго. Двух-трех дней — и одного-двух заклинаний поэффективнее — обычно хватало, чтобы остудить их пыл. Кроме того, Око было надежно заперто. Запечатанное рунами, оно исправно противостояло любой попытке людей пробраться внутрь.

И все же на этот раз Локи было немного не по себе. Землеройные машины — что-то новенькое; за все годы, проведенные под холмом, он ни разу не видел такого большого и хорошо организованного сборища. Что-то случилось и распалило их. Набег, что ли? Какая-то шутка, выкинутая гоблинами в его отсутствие? Слишком поздно он сказал себе, что надо уделять больше внимания происходящему в Надземном мире, в особенности следить за пастором. Но, как всегда, приходилось отвлекаться на Шепчущего. Энергии этой штуке, похоже, было не занимать. Долгие годы большая часть сил Локи уходила на то, чтобы держать оракула в узде. А затем явилась Мэдди, и все внимание переключилось на нее.

И вот результат — кошмарная неразбериха.

Локи вздохнул. Трудно было выбрать худшее время для утраты Шепчущего. Локи не особо боялся людей. Пусть его чары перевернуты, он все равно не стал беспомощным. Даже машины — не такая уж угроза, им потребуются недели, а может, и месяцы, чтобы достать его.

Чего он боялся, так это их фанатизма, который сам по себе быстро погас бы, но в подходящее время да с подходящим лидером, который пробудил его, разворошил его, раздул его, накормил молитвами и Бедствием…

Разумеется, Локи слышал рассказы. Он сплел действенную шпионскую сеть с центром в своей крепости в Подземном мире и знал, что в последние несколько сотен лет слово из Края Света становится все сильнее, — слово Ордена, последователей Безымянного. Нарастает противоборство между людьми и фейри, что грозит величайшей Чисткой, Священной войной, которая сметет фейри с лица всех миров.

В Крае Света, если верить слухам, построены соборы, высокие, как горы, большие, как города, в них экзаменаторы держат суд, а их подмастерья свиток за свитком копируют бесконечные взывания на разукрашенном пергаменте.

В Крае Света правит Орден. Дурную кровь практически вычистили, с гоблинами и прочими паразитами разбираются эффективно и беспощадно. Если в Крае Света овца или корова родилась с рунной меткой, все стадо без промедления режут, если же — Законы милосердны — метку носит человеческий ребенок, его отбирают и передают под опеку экзаменаторов и никто о нем больше не слышит.

Были и другие рассказы о холмах и курганах, некогда посвященных старым богам, а теперь избавленных от своих истинных хозяев и заново освященных в преддверии Великой Чистки. И еще более мрачные рассказы о демонах, пойманных и связанных силой Слова; о визжащих демонах, посланных на плаху и костер; о демонах, которые с виду походили на мужчин и женщин, но в действительности были слугами врага, а значит, не имели душ, которые стоило бы спасать.

В Крае Света молитвы были принудительными, по воскресеньям нельзя было работать, мессы служились два раза в день и любого, кто не хотел их посещать — или делал что-либо еще такое же неестественное, — ждали Экзамен и Чистка в случае отказа вернуться на праведный путь.

Конечно, думал Локи, Край Света очень далеко от сонной долины Стронд, но многочисленные информаторы все громче говорят о приходе экзаменаторов. Об этом шептались на дорогах. В Подземном мире доносили, что даже Райдингз заражен слухами и рассказами.

Рассказами о Слове, о силе, данной лишь наиболее высокопоставленным священникам (хотя Локи легко мог распознать заговоры, и, насколько он мог судить, их формулы — обычные заговоры под слоем новой краски). Рассказами о Безымянном, который, если верить Книге Бедствия, восстал из мертвых во время Конца Света и придет вновь в час нужды, чтобы спасти праведных и поразить нечестивцев.

Локи не сомневался, что попадет в категорию нечестивцев. Новые боги поносят его как демона, старые презирают как предателя. Его положение всегда было шатким. Теперь, утратив Шепчущего — единственного козыря в неважном наборе карт, он ничего не сможет предложить, когда настанет время расплаты.

Он должен вернуть оракула, думал Локи, до того, как его заполучит Генерал. Шепчущий, конечно, предугадает это, и Мэдди будет настороже. И все же, размышлял Локи, еще не все потеряно. Он знает все выходы из холма Красной Лошади и может незамеченным высматривать беглецов из своего лесного убежища. В Подземном мире, не имея данных, куда они идут, он потерял бы их среди тысяч тоннелей, что пронизывают холм, но здесь, в Надземном мире, цвета Мэдди и Шепчущего будут светить, как маяки, на мили вокруг. Конечно, это же относится и к его собственным цветам, и все же риск того стоит, думал Локи. Кроме того, при первом же риске он может открыть ход внутрь холма и за несколько секунд очутиться в безопасности под землей.

Зоркие глаза Локи обшаривали всю долину, от холма Красной Лошади до Фарнли-Тьяса, Фоджес-Поста и Фетлфилдса и даже до Хиндарфьялла, где далекий дымок горящего стога или костра заволок горизонт. По-прежнему ни следа подписи. Но он не сомневался, что Мэдди скоро появится. Он смотрел и ждал, не торопясь, — прошли десятилетия с тех пор, как он в последний раз осмеливался выйти в Надземный мир, поэтому, несмотря на безотлагательное дело, он невольно наслаждался солнечным теплом и синевой неба.

Стояла добрая осень, но она почти закончилась, и впереди маячила долгая, суровая зима. Локи чуял ее приближение: дикие гуси улетели, поля оголились после оживленного жнивня, стерня горела, чтобы уступить место новым посевам. Где бы Мэдди и Один ни собирались встретиться, они не осмелятся высунуть нос из долины в такое время. Пока что на дневном солнце тепло, но резкий привкус в воздухе скоро превратится в лед, и потянутся долгие, медленные пять месяцев до пробуждения весны.

Пробуждения! Мысль с внезапной уверенностью вспыхнула в голове Локи, и он замер, уставившись на подернутое дымкой небо, далекий перевал и семь пиков, что охраняли долину. Он знал, что об этих пиках ходят разные слухи. Многие из них он распустил сам, чтобы отвлечь внимание от ледяных залов под горами и от семи их смертоносных обитателей, что дремали под древним камнем.

Спящие!

— Нет. Они не посмеют!

В тревоге Локи заговорил вслух, и птицы с чириканьем вспорхнули с кустов при звуке его голоса. Он их едва ли услышал. Он заскользил вниз по стволу дерева, так что листья и кусочки коры посыпались дождем на лесной ковер. Да нет, думал Локи, конечно они не осмелятся! Сам Генерал так и не осмелился — после Рагнарёка он больше не мог притворяться, что Спящие в его власти.

Разве что Один знал кое-что, чего не знал Локи. Какой-нибудь новый слух, какое-нибудь предвестие, какое-нибудь знамение, которое его шпионы не сумели распознать. Возможно, в конце концов Один посмел.

Локи лихорадочно соображал. Если бы Спящие проснулись, думал Локи, конечно, он уже знал бы. Их присутствие породило бы эхо и смятение во всем Подземном мире. Значит, пока нет причин паниковать. Генерал в первую очередь тактик, и он не станет рисковать и освобождать Спящих, не удостоверившись прежде в своей абсолютной власти над ними.

Но с Шепчущим в руках…

По земле прокатилась далекая дрожь. Наверное, это землеройные машины… хотя какое-то мгновение Локи был уверен, что почувствовал что-то другое, похожее на судорогу, которая пробежала по поверхности долины, как по шкуре старого пса. Его затрясло.

Нет-нет! Время еще должно быть…

Если Спящие проснутся, ему конец.

Разве что он вернет себе Шепчущего…

Локи усиленно размышлял. Если Мэдди направляется к Спящим, значит, самый быстрый путь — под землей. Ей понадобится четыре часа, чтобы добраться до места, — итак, у нее хорошее преимущество, зато Локи изучил Подземный мир как никто другой. У него есть короткие ходы через холм, которых никто больше не знает, и, если повезет, он сумеет обогнать девчонку. А если нет, то, по крайней мере, сделает все, чтобы Один не пробрался под землю. Так что Генералу придется отправиться в горы поверху, что займет вдвое больше времени, и по весьма ухабистой дороге. Значит, Мэдди и Шепчущий останутся одни.

Локи усмехнулся. Он знал, что в честной схватке у него не будет шансов, но он не привык сражаться честно и не имел намерения учиться сейчас.

Что ж, тогда…

Щелчком пальцев Локи кинул Юр на землю и приготовился вернуться в Подземный мир.

Ничего не произошло.

Дверь, которая должна была скользнуть в сторону по его команде, осталась запечатанной.

Локи, хмурясь, еще раз бросил руну.

Дверь по-прежнему отказывалась себя обнаруживать.

Локи бросил Турис, потом Логр, Воду, и, наконец, Ур, Могучего Быка, руну грубой силы, что было равносильно тому, чтобы нетерпеливо заколотить по двери ногами.

Ничего не вышло. Дверь оставалась закрытой. Локи сел на лесной ковер, злой, озадаченный, задыхающийся. Он вложил в эти руны все свои чары. Даже если дверь была магически запечатана, что-то все равно должно было произойти.

Значит, она под какой-то защитой. Локи изо всех сил бросил Беркану.

По-прежнему ничего. Ни вспышки, ни искорки. Дверь не просто была закрыта, ее словно вовсе никогда не существовало. Та дрожь, вспомнил Локи. Он принял ее за работу землеройных машин. Может, так оно и было, но теперь, подумав как следует, он понял, что ошибся. Это было эхо могущественных чар — одного-единственного заклятия, как это ни невероятно; и Подземный мир изменился, полностью закрывшись от возможного вторжения.

Локи постарался прикинуть, какого рода опасность могла вызвать подобный ответ.

На ум приходило только одно.

Вот теперь ему стало страшно. Он заперт вне Подземного мира, один, с врагами с обеих сторон. Времени нет, Спящие уже могли проснуться, и с каждой потерянной секундой Мэдди и Одноглазый все ближе друг к другу. Решение было опасным, но другого выхода он не видел. Ему придется отправиться за ними по земле.

Локи пробормотал заговор, бросил Кен и Райдо. Если бы кто-нибудь очутился рядом, то очень удивился бы, увидев, как юноша со шрамами на губах и с тревогой на лице съежился, усох, сбросил одежду и превратился в маленькую коричневую хищную птицу, которая секунду или две смотрела вокруг яркими, совсем не птичьими глазами, затем взлетела, дважды обогнула холм по расширяющейся спирали, поднялась в восходящих потоках воздуха и направилась к Семи Спящим.

Но никто обладающий истинным зрением не был бы, конечно, обманут ни на минуту. Слишком хорошо различим был ее фиолетовый след.





Нат Парсон наслаждался собой. Дело было не только в праздничной рясе или в ощущении, что все смотрят на него, величаво восседающего на белом коне. И не в пристальном внимании гостя из Края Света, который наблюдал за ним (с восхищением, как надеялся Нат) со своего поста у Ока Лошади. И не в благородном звучании собственного голоса, раскатывавшегося по холму, не в реве землеройных машин, не в дыме костров или ярмарочных шутих, которые трещали и сверкали. И даже не в том, что надоедливая девчонка наконец-то получит свое — и она, и чужак. Нет, все это было приятно, но корни счастья Ната Парсона уходили глубже.

Конечно, он всегда знал, что рожден для величия. Его жена Этельберта тоже видела это — вообще-то именно она уговорила его предпринять то долгое и опасное паломничество в Край Света, чтобы затем пробудиться для сурового долга веры.

Никто не отрицает, что Нат был поражен совершенством Универсального города, его монастырями и соборами, его впечатляющими галереями, его законами. Нат Парсон всегда почитал Закон — то, что Закон представлял собой в Мэлбри, — но Край Света окончательно открыл ему глаза. Впервые Нат узрел совершенный Порядок — Порядок, насажденный всемогущим духовенством в мире, где быть священником, даже деревенским пастором, означало снискать невиданные доселе власть, уважение и страх.

И Нат обнаружил, что ему нравится обладать властью. Он вернулся в Мэлбри с жаждой большего и последующие десять лет при помощи все более суровых проповедей и зловещих предостережений о грядущих ужасах собирал под своим крылом все больше почитателей, последователей, поклонников и учеников, в тайной надежде, что однажды его могут призвать на бой против беспорядка.

Но Мэлбри была тихим местом, и жизнь в ней текла вяло и сонно. В ней и обычные-то преступления случались редко, что же до смертельных преступлений — таких, какие позволили бы ему воззвать к епископу, а то и к самому Ордену, — то они были делом неслыханным.

Лишь однажды Парсон применил свою власть, когда черно-белая свиноматка была приговорена к смерти за неестественные деяния. Но его начальство с сомнением отнеслось к данному случаю, и лицо Ната рдело как свекла, когда он читал ответ Торвала Бишопа из-за перевала.

Торвал, разумеется, был из Райдингза и пользовался любой возможностью высмеять соседа. Неприятно. С тех пор Нат Парсон искал случая сравнять счет.

Если бы Мэдди Смит родилась на несколько лет позже, часто говорил он себе, ее можно было бы счесть ответом на его молитвы. Но Мэдди уже исполнилось четыре года, когда Нат Парсон вернулся из Края Света, и если новорожденное дитя еще можно было взять под опеку, то тут нечего было и пытаться — пришлось переделать Закон Края Света под нужды прихожан, дабы не навлечь недовольства Торвала Бишопа и ему подобных.

И все же он следил за девчонкой Смита и оказался прав: от такого вопиющего преступления, как это, Торвал не смог отмахнуться. Нат встретил гостя из Края Света с чувством долгожданного удовлетворения.

Нату здорово повезло. Замечательно было уже то, что экзаменатор из Края Света согласился осмотреть его скромный приход. По счастливой случайности, этот самый экзаменатор (приехавший с официальным поручением в Райдингз) находился всего в дневном переходе от перевала Хиндарфьялль, что выходило за рамки самых смелых надежд Ната. Ведь это значило, что можно не ждать недели или месяцы, пока чиновник приедет из Края Света, — экзаменатор доберется до Мэлбри всего за сорок восемь часов. Также это значило, что Торвал Бишоп не сможет вмешаться, как бы ему ни хотелось, — и уже одного этого хватало, чтобы наполнить сердце Ната Парсона праведным ликованием.

Экзаменатор сказал Нату множество хвалебных вещей: превознес его преданность долгу, выказал лестный интерес к мыслям Ната насчет Мэдди Смит, ее дружка, одноглазого коробейника, и артефакта, который они называли Шепчущим, — о нем Адам узнал из их разговора на склоне холма.

— И с тех пор никаких следов ни мужчины, ни девочки? — спросил экзаменатор, оглядывая холм светлыми глазами.

— Никаких, — ответил пастор. — Но мы все равно найдем их. Даже если нам придется сровнять холм с землей, мы найдем их.

Экзаменатор одарил его одной из своих редких улыбок.

— Не сомневаюсь, брат, — сказал он, и по спине Ната прокатилась сладостная дрожь.

«Брат, — подумал он. — Ты можешь на меня рассчитывать».



Адам Скаттергуд тоже наслаждался собой. За короткое время, прошедшее после исчезновения Мэдди, он почти полностью забыл то унижение, которому подвергся в руках ведьмы, и чем большая суета поднималась, тем больше он мнил о себе. Для мальчика с таким ограниченным воображением Адам поведал очень многое, подогреваемый Натом и своим собственным желанием утопить Мэдди раз и навсегда.

Результат превзошел все их ожидания. Рассказы повлекли поиски, волнения, визит епископа, экзаменатора — экзаменатора, без шуток! — а теперь еще и изумительную смесь ярмарки и охоты на лис, с Адамом в роли юного героя дня.

Адам бросил быстрый взгляд через плечо. На холме было четыре машины, четыре гигантских сверла из дерева и металла, каждую из которых тащили два быка. Из четырех просверленных дыр, по две с каждой стороны Лошади, летели комья красной глины. Вокруг дыр копыта животных протоптали в земле такие глубокие борозды, что очертания Лошади почти стерлись, но Адам все равно видел, что вход запечатан надежно, как всегда.

Бам-бам-бам!

Одно из сверл снова налетело на камень. Быки напряглись и заревели. Нат Парсон возвысил голос над скрежетом механизма. Прошла минута, другая. Быки не останавливались, сверло сделало пол-оборота, и — крак! — механизм завертелся вхолостую.

Двое мужчин подошли к животным. Третий забрался в дыру, чтобы оценить вред, нанесенный сверлу. Оставшиеся машины неумолимо продолжали работать. Ната Парсона неудача оставила равнодушным. Экзаменатор предупредил его, что может понадобиться время.

Книга четвертая

Слово

Миром правят не короли, а историки. Пословицы, 19




Глубоко в тоннелях Подземного мира Мэдди проголодалась, устала и вконец потеряла терпение. Коридор был все время одинаковым. Они шли уже много часов, и от ровного шаркающего ритма собственных шагов в полумраке ее начало изрядно подташнивать.

Сахарок надулся, когда стало ясно, что ему придется пройти всю дорогу до Спящих.

— Далеко еще? — спросила Мэдди.

— Не знаю, — сурово ответил он. — Никогда не забирался так далеко. И ты бы не стала, если бы знала, что там.

— Ну так расскажи мне, — заявила Мэдди, с трудом сдерживая желание размазать гоблина мыслью-стрелой но ближайшей стене.

— Да как он может тебе рассказать? — вставил Шепчущий. — Он судит по легендам и байкам. А их придумывают невежды, чтобы помогать глупцам и смущать доверчивых.

Мэдди вздохнула.

— Полагаю, ты мне тоже не скажешь.

— Еще чего, — согласился он, — нечего портить сюрприз.

И они, шаркая, пошли дальше по коридору, который пах кисло и затхло и был длиной во многие лиги (хотя на самом деле в нем было всего три или четыре мили). Когда они оставили холм позади, грохот машин ослаб, хотя они все равно слышали странные хлопки, последовавшие за ним, и ощутили ледяную дрожь, что прокатилась по всему гранитному пласту над их головами.

Мэдди остановилась.

— Это еще что такое, Хель побери?

Это отголоски чар, подумала Мэдди. Безошибочно узнаваемые, но гораздо более громкие и гораздо более мощные, чем отголоски всех простых заговоров, которые она слышала до сих пор.

Шепчущий заблестел, точно глаз.

— Ты знаешь, да? — поинтересовалась Мэдди.

— Знаю, — сказал Шепчущий.

— И что это было?

Шепчущий самодовольно замерцал.

— Это, дорогуша, было Слово, — сообщил он.





Нат Парсон едва сдерживал возбуждение. Конечно, он слышал о нем — все слышали, — но никогда не видел в действии, и результат оказался куда поразительнее и куда ужаснее, чем он когда-либо мог надеяться.

Экзаменатору пришлось больше часа молиться, чтобы подготовиться. К этому времени холм весь дрожал, создавая глубокий резонанс, который впивался в барабанные перепонки Ната. Деревенские чувствовали его, у них волосы вставали дыбом, они тряслись, смеялись, сами не зная почему. Даже быки что-то ощущали, мыча и надрываясь в своей упряжке, пока машины продолжали молоть. Экзаменатор с бледным лицом, блестящим от пота, наморщив лоб от напряжения, дрожа всем телом, протянул наконец руку и заговорил.

Если честно, никто не понял, что он сказал. Слово беззвучно, хотя все потом говорили, будто что-то почувствовали. Кто-то заплакал. Кто-то завопил. Кто-то якобы услышал голоса давно умерших. Кто-то ощутил экстаз, который показался почти непристойным, почти опасным.

Локи почувствовал его, когда был в лесу Медвежат, но так отчаянно стремился отыскать Мэдди и Шепчущего, что принял вибрацию — и последующий треск — за работу землеройных машин на холме.

Одноглазый ощутил Слово как внезапный наплыв воспоминаний. Воспоминаний о сыне Бальдре, убитом стрелой из омелы, о верной жене Фригг, о сыне Торе — обо всех давно потерянных, чьи лица редко возвращались в его мысли.

По холму пробежала дрожь пробуждения, заставившая волосы Ната встать дыбом. Затем раздался треск, точно удар молнии.

Законы, вот сила!

— Законы, — произнес он.

Экзаменатор был единственным, кого, похоже, не впечатлил процесс. Вообще-то Нату показалось, что он выглядит почти скучающим, словно исполняет какую-то повседневную рутину, нечто утомительное, но не более волнительное, чем разорение гнезда ласки. Затем Нат все забыл и, как и прочие, просто уставился во все глаза.

У ног экзаменатора в земле открылся неровный разрыв, примерно шестнадцать дюймов длиной и три дюйма шириной. Его форма казалась важной — это была перевернутая Юр, Основание, хотя Нат, который не был знаком с рунами Старого алфавита, не понял ее значимости.

— Я сломал первый из девяти замков, — произнес экзаменатор своим невыразительным голосом. — Оставшиеся восемь целы, ликвидировать их — задача самая важная.

— Почему? — спросил Адам на радость Нату, потому что тот сам хотел задать этот вопрос, но не осмелился, опасаясь показаться невежественным.

Экзаменатор коротко и нетерпеливо вздохнул, словно сокрушаясь о серости этого грубого народа.

— Видишь эту метку, рунную метку? Она указывает на вход в холм демонов. Осталось сломать еще восемь таких замков, прежде чем машины смогут войти внутрь.

— А откуда вы знаете, что нет другого пути в холм? — спросил Дориан Скаттергуд, который стоял рядом.

— Их несколько, — сообщил экзаменатор. По-видимому, он наслаждался собой, хотя его голос оставался сухим и презрительным. — Однако первым делом враг защитил холм от любого вторжения. Зарылся глубоко, как кролик, что унюхал ястреба. И теперь, как видишь, холм запечатан. Ни войти, ни выйти. Но, как знает всякий охотник, иногда полезно засыпать побочные кроличьи норы землей, прежде чем поставить капкан у главного лаза. И когда этот лаз откроется, — экзаменатор холодно улыбнулся, — мы, Парсон, выловим их оттуда.

— Ты имеешь в виду… добрый народец? — раздался голос из-за спины.

Это была Полоумная Нэн из Фоджес-Пост, возможно, единственная, подумал Нат, кто осмелился открыто сказать о фейри, да еще перед лицом экзаменатора, ни больше ни меньше.

— Называйте их по имени, госпожа, — посоветовал экзаменатор. — Разве может добро исходить из этого средоточия зла? Они — Горящие, дети Огня, и должны быть преданы огню, все до единого, пока Порядок не встанет над всем и мир не очистится от них навеки.

Толпа одобрительно загудела, но Нат заметил, что Полоумная Нэн не присоединилась к гулу, и еще кое-кому, похоже, было немного не по себе. Их легко понять, думал он. Даже в Крае Света силы, подобные тем, коими обладает экзаменатор, — явление редкое, честь, доверенная высшим и святейшим слоям духовенства. Торвал Бишоп не одобрил бы их; старикам вроде Торвала подобные вещи кажутся опасно близкими к магии — а она, разумеется, мерзость, — но Нат Парсон, который путешествовал и немного повидал мир, безошибочно отличал одно от другого.

— Но не детей, — не отставала Нэн. — Я хочу сказать, гоблины, добрый народец, — с ними все понятно, но настоящих-то детей мы ведь не собираемся вычищать, верно?

Экзаменатор вздохнул.

— Дети Огня — не дети.

— Ну и прекрасно, — с облегчением выдохнула Полоумная Нэн. — Потому как мы знаем Мэдди Смит с пеленок, и, хотя она была немножко дикой…

— Госпожа, судить — дело Ордена.

— Да, несомненно, но…

— Прошу вас, мисс Фей, — перебил ее Нат. — Это больше не дело общины. — Он немного выпятил грудь. — Это вопрос Закона и Порядка.





— Слово? — повторила Мэдди. — Хочешь сказать, оно существует?

— Ну разумеется, оно существует, — подтвердил Шепчущий. — А как еще, по-твоему, победили асов?

Мэдди никогда не читала Хорошую Книгу, хотя довольно хорошо знала «Бедствие» и «Покаяния» по воскресным проповедям Ната Парсона. Только Нату и горстке его подмастерьев (исключительно мальчиков) было позволено читать ее, да и то чтение было ограничено так называемыми открытыми главами: «Бедствие», «Покаяния», «Законы», «Списки», «Медитации» и «Обязанности».

Некоторые главы Книги были заперты серебряными замками, их дужки протыкали страницы насквозь, а ключ хранился на тонкой цепочке, которую Нат Парсон носил на шее. Проповеди никогда не читались по этим так называемым запертым главам, хотя Мэдди знала часть их названий от Одноглазого.

Там были Книга Аптекарей, посвященная медицине, Книга Выдумок с рассказами о Древнем веке, Книга Апокалипсиса, которая предсказывала последнюю Чистку, и, самое главное, Книга Слов, где перечислялись все дозволенные заговоры (или гимны, как предпочитал их называть Орден), которые особые, отобранные священники смогут использовать, когда настанет время Чистки.

Но в отличие от остальных запертых глав Книга Слов была закрыта на золотой замок, и это была единственная глава Книги, недоступная даже пастору. У него не было ключа от золотого замка, и, хотя он несколько раз пытался его взломать, ничего не получилось.

Если честно, в прошлый раз, когда он ковырялся в золотом замке шилом кожевника, замок предупреждающе засветился и изрядно раскалился, после чего Нату хватило осторожности оставить попытки. Он понял, что замок заговорен (вообще-то это здорово напоминало рунный наговор, который девчонка Смита наложила на двери церкви), и хотя он был разочарован, что начальство выказало ему так мало доверия, но не имел никакого желания оспаривать это решение.

Мэдди знала все это, потому что, когда ей было десять, Нат попросил ее снять замок, утверждая, будто потерял ключ и должен посоветоваться с Книгой о делах прихода.

Мэдди со злорадством отказалась. «Я думала, девочкам нельзя трогать Хорошую Книгу», — скромно промолвила она, наблюдая за пастором из-под опущенных ресниц.

Так и было. Нат заявил об этом накануне, всего за неделю до этого случая, когда заклеймил в своей проповеди дурную кровь, распущенность и недалекий ум всех женщин в целом. После этого он, разумеется, не мог более настаивать, так что Книга Слов осталась запертой.

В результате у Ната не прибавилось симпатии к Мэдди; более того, именно в тот миг неприязнь пастора превратилась в ненависть и он начал выискивать любую возможность оправдать официальный Экзамен для дерзкой, хитрой дочки Джеда Смита.

— Но у пастора не было Слова, — возразила Мэдди. — Только экзаменатор может…

Она осеклась и уставилась на Шепчущего.

— Экзаменатор? — недоверчиво пробормотала она. — Он позвал экзаменаторов?



«Миром правят не короли, а историки». Эту пословицу часто повторял Одноглазый, но даже Мэдди не понимала, насколько она верна.

Орден экзаменаторов был основан пятьсот лет назад, в отделе записей Великого университета Края Света. Там все и должно было произойти, разумеется. Край Света всегда был центром мира. Он был финансовой столицей и резиденцией короля. Там находились парламент и огромный собор Святого Сепуке. Ходили слухи, что в подземельях отдела записей расположена библиотека с более чем десятью тысячами томов: стихов и научных трудов, исторических книг и рукописей, к которым имеют доступ только серьезные ученые — профессора, магистры и другие старшие сотрудники.

В те дни экзаменаторы были простыми служащими университета. Они были обычными мирянами, и их экзаменационные процедуры состояли лишь из письменных тестов. Но после Бедствия и в последовавшее смутное время университет оставался символом Порядка. Постепенно его влияние росло. Писались истории, делались выводы, опасные книги прятались. И потихонечку, осторожно власть сменила хозяина. Теперь она принадлежала не королям или воителям, а отделу записей и небольшой клике историков, ученых и богословов, которые назначили себя единственными летописцами Бедствия.

Хорошая Книга стала вершиной их трудов: история мира с его едва не состоявшимся разрушением силами Хаоса, каталоги мирового знания, науки, философии и медицины, список заповедей, гарантирующих, что в будущем Порядок обязательно восторжествует.

Так зарождался Орден. Его члены — не вполне священники, не вполне ученые, хотя обладающие чертами и тех и других, — с годами становились все более могущественными. К концу первого столетия после Бедствия они распространили свое влияние далеко за стены университета, в мир за ними. Они контролировали образование и следили, чтобы грамотными были только священники, члены Ордена и их подмастерья. Понятие «Университет» разрослось, стало «Универсальным городом». Шли годы, люди забыли, что когда-то книги и учеба были доступны всем, и начали верить, что все всегда было так, как сейчас.

С тех пор Орден рос и рос. Король красовался на монетах, но сколько их чеканить — решал Орден; Орден управлял парламентом, армия и полиция тоже находились в его ведении. Орден был несметно богат, он обладал привилегией захватывать землю и собственность всех, уличенных в нарушении Закона. Он постоянно набирал новых членов, в основном из духовенства, а также и студентов, начиная с тринадцати лет. Эти подмастерья, которые отказывались от своих имен и отрекались от семей, часто превращались в наиболее рьяных сторонников Ордена и неустанно карабкались вверх по служебной лестнице в надежде, что однажды их сочтут достойными получить ключ от Книги Слов.

Все слышали о том, как один подмастерье донес Ордену, что его отец не посещает молитвы, как какую-то старуху подвергли Чистке за то, что она украсила колодец желаний или завела кошку.

Край Света, конечно, привык к этому; но если бы кто-нибудь сказал Мэдди Смит, что житель Мэлбри — пусть даже такой тщеславный и тупой, как Нат Парсон, — намеренно привлечет внимание экзаменаторов, она бы никогда этому не поверила.



Через два часа коридор расширился, тусклый свет слабо отразился от покрытых слюдой стен. Кислый запах погреба, наполняющий подземелья холма, больше нисколько не беспокоил Мэдди. Вообще-то сейчас, когда она об этом задумалась, ей показалось, что воздух стал приятнее, чем прежде, хотя заметно похолодало.

— Мы приближаемся к Спящим, — отметила она.

— Ага, мисс, — согласился Сахарок, который нервничал все сильнее и сильнее по мере того, как они продвигались к своей цели. — Недолго осталось. Ну ладно, я свое дело сделал, и если никто не против…

Но взгляд Мэдди упал на что-то, на светящуюся точку, слишком бледную, чтобы оказаться пламенем костра, и слишком яркую, чтобы быть отражением на камне.

— Да это же дневной свет! — Ее лицо просияло.

Сахарок поразмыслил, не поправить ли ее слова, затем пожал плечами.

— Это Спящие, мисс, — тихо произнес он.

И в этот миг его отвага окончательно истощилась. Он многое мог вынести, но с него довольно. Для всякого гоблина настает время собирать остатки смелости и бежать. Сахарок-и-кулёк повернулся и припустил.

Мэдди подскочила к свету, слишком возбужденная, чтобы задумываться о дезертирстве Сахарка или о том, что свет на самом деле вовсе не похож на дневной. Он был холодным и серебристым, как бледный краешек летнего предвестника рассвета. Он был слабым, но вездесущим. Мэдди видела, что он окутывает стены коридора молочным свечением, выхватывая частицы слюды в скале и подсвечивая струйки пара, которые вылетали изо рта Мэдди в морозный воздух.

Теперь она увидела, что перед ней пещера. Коридор расширился, превратился скорее в тоннель, а затем оборвался. Мэдди, которая считала себя привыкшей к чудесам после приключений под холмом, протяжно вздохнула от удивления. Пещера была безгранична. Девочка слышала рассказы об огромных соборах в Крае Света, соборах, больших, как города, со стеклянными шпилями, и в ее воображении они чем-то походили на эту пещеру. Тем не менее прозрачная громада пространства едва не сокрушила Мэдди. Внизу простиралось колючее море светящегося голубого льда, над ним вздымались своды с тысячами поразительных завитков и вееров, поднятые на невообразимую высоту прозрачными колоннами, широкими, как амбарные двери.

Пещера была бесконечна — по крайней мере, так поначалу казалось, — и свет словно был пойман в древний лед, свет, сиявший, будто средоточие звезд.

Мэдди долго смотрела, затаив дыхание. Над головой кое-где проглядывало небо, тонкий ломтик луны рисовался на клочке темноты. Из щелей в сводах падали сосульки, с грохотом ныряли вниз, на сотни футов, и повисали кристаллами у нее над головой. «Если я брошу камень… — Мэдди внезапно пробрал озноб. — Или хотя бы повышу голос…»

Но сосульки были наименьшим из тысячи чудес, наполняющих пещеру. Там были филигранные нити не толще паутины, стеклянные цветы с лепестками из замерзшего тумана. Сапфиры и изумруды росли из стен; акров пола, более гладкого, чем мрамор, хватило бы и миллиону танцующих принцесс.

А свет, он светил отовсюду, чистый, холодный, безжалостный. Когда глаза привыкли, Мэдди увидела, что он состоит из следов-подписей. Их были тысячи, они прошивали восторженный воздух во всех направлениях. Мэдди никогда, ни разу в жизни не видела столько подписей.

Их яркость лишила ее дара речи. «Боги живые, — подумала девочка, — Одноглазый ярок, Локи еще ярче, но по сравнению с этим они лишь свечи в солнечный день».

С широко распахнутыми глазами она двинулась глубже в пещеру. Каждый шаг дарил ей новые чудеса. Мэдди едва могла дышать, едва могла даже думать — от удивления. Затем она увидела перед собой то, что мгновенно затмило все остальное: грубо высеченный блок голубого льда с тонкими колоннами по четырем углам. Мэдди вгляделась получше — и закричала, увидев замурованное глубоко подо льдом то, что могло быть только…

Лицом.





В полях к востоку от леса Медвежат Одноглазый наблюдал за птицами. В особенности за одной: маленьким коричневым ястребом, быстро и низко носящимся над полями. На охотничье поведение не похоже, думал Один, хотя добычи вокруг, несомненно, хватает. Нет, этот ястреб летал, словно чуял хищника, хотя так далеко от гор орлов нет, а только орел способен победить ястреба.

Ястреба. Но какого?

Это не птица.

Одноглазый практически сразу скорее почувствовал это, чем увидел. В движениях ястреба, быть может, или в скорости его полета, или в его цветах, каракулями покрывших небо, — наполовину скрытых садящимся солнцем, но таких же знакомых Одноглазому, как его собственные.

Локи.

Так предатель выжил! Один не слишком удивился — Локи имел обыкновение выходить сухим из воды, и этот ястреб всегда был его любимым обличьем. Но что, Хель побери, он делает здесь и сейчас? Локи лучше, чем кто бы то ни было, понимал, сколь безрассудно в Надземном мире выставлять свои цвета напоказ. Но вот он, ясным днем, и так спешит, что даже не прячет следы.

В былые времена, разумеется, Один сбил бы птицу единственной мыслью-руной. Сейчас и на таком расстоянии нечего даже пытаться. Руны, которые когда-то были для него детской игрой, теперь отнимали столько сил, сколько он с трудом мог себе позволить. Но Локи — дитя Хаоса; согласованность действий у него в крови.

Что заставило Локи оставить холм? Экзаменатор и его заклинания? Как бы не так. Никакой экзаменатор не смог бы выгнать Обманщика из крепости, Локи не привык паниковать попусту. Да и с какой стати ему оставлять базу? И зачем лететь не куда-нибудь, а к Спящим?

Одноглазый покинул поля через прореху в изгороди. Огибая лес Медвежат по краю, он все косился вслед спешащему ястребу. Западная дорога была совершенно пустынна, низкое солнце светило на пятнистую землю, и длинная тень ползла за Одином. На холме горел костер. Жители Мэлбри праздновали.

Одноглазый чуть помедлил. Он не хотел уходить с холма Красной Лошади, где Мэдди, несомненно, будет искать его. Но появление Локи в Надземном мире — слишком тревожный признак, чтобы не обращать на него внимания.

Он достал мешочек с рунами и попытал судьбу на обочине западной дороги.

Ему выпала перевернутая Ос, означающая асов:





крест-накрест с Хагал, Разрушительницей:





с Иса и Кен друг против друга:





и, наконец, его собственная руна, перевернутая Райдо, крест-накрест с Наудр, Связующей, руной Мира мертвых — руной Смерти:





Даже в наилучших обстоятельствах не удалось бы благоприятно истолковать подобный расклад. А уж теперь, когда на холме Красной Лошади появился экзаменатор Ордена, когда Локи вернулся в мир, когда Шепчущий обретается неизвестно в чьих руках, а Мэдди до сих пор пропадает в Подземном мире, он казался насмешкой судьбы.

Одноглазый собрал руны и встал. Ему понадобится большая часть ночи, чтобы добраться до Спящих незамеченным. Он догадывался, что у Локи то же самое займет меньше часа. Но ничего не попишешь. Опираясь на посох, Одноглазый отправился в долгий путь к горам.

Тут-то полицейские и налетели.

Можно было догадаться, позже корил себя Одноглазый. Этот лесок, такой удобный и удачно расположенный на краю полей — отличное место для засады. Но его мысли были полностью заняты Локи и Спящими, заходящее солнце слепило глаза, он даже не заметил приближения полицейских.

Через секунду они выскочили из-за деревьев, побежали, низко пригибаясь: девять полицейских, вооруженных дубинками.

Одноглазый двигался на удивление быстро. Тюр, Воин, вылетел из его пальцев как стальная стрела, и первый враг — Дэниел Хетерсет, один из подмастерьев Ната, — упал на землю, прижимая руки к лицу.

Когда-то этого хватило бы, но не сейчас. Оставшиеся восемь полицейских почти не замешкались, обменялись быстрыми взглядами и веером рассыпались по дороге с дубинками наготове.

— Драться мы не хотим, — сообщил Мэтт Ло, констебль, большой, серьезный мужчина, не созданный для спешки.

— Догадываюсь, — тихо произнес Одноглазый.

На кончиках его пальцев лезвием света горел Тюр, слишком короткий для мысли-меча, зато острее булата.

— Тише! — приказал Мэтт, чье лицо позеленело от страха. — Честное слово, с тобой будут хорошо обращаться.

От улыбки Одноглазого его пробил озноб.

— Если вы не возражаете, — сказал Один, — я бы предпочел продолжить свой путь.

Это должно было положить конец пререканиям. Но полицейские только слегка отпрянули. Мэтт, однако, не двинулся с места. Он был толстым, но не рыхлым и под взглядами своих деревенских дружков отлично сознавал обязанности представителя Закона.

— Пойдешь с нами, — велел он, — хочешь ты этого или нет. Не глупи. Нас куда больше. Даю тебе слово, твой случай будет рассматриваться согласно утвержденной процедуре и со всяческим…

Одноглазый наблюдал за Мэттом и проглядел человека, который сместился — о, очень ловко — в поле зрения его слепого глаза.

Остальные оставались на своих местах, развернувшись против солнца, так что перед Одноглазым все расплывалось, а лица, которые могли их выдать, таились в тени.

Дэн Хетерсет, который упал под ударом чужака, приходил в себя. Мысль-меч почти не ранила его, и сейчас он пытался встать на ноги, из неприятной царапины на щеке еще текла кровь.

Взгляд Одноглазого чуть опустился. Мэтт неподвижно стоял перед ним, а человек, который обошел его исподтишка — Ян Гудчайлд, глава одной из двух наиболее благонамеренных семей в долине, — замахнулся дубинкой и изо всех сил треснул Одноглазого по голове.

Если бы он попал в цель, то драка закончилась бы здесь и сейчас. Но Ян волновался, и дубинка пошла вкось, ударив Одноглазого по плечу и толкнув в кучку полицейских.

За этим последовала беспорядочная потасовка, оружие молотило во все стороны. Мэтт Ло призывал к порядку, а чужак с Тюр в руке бил и колол ею так же ловко, как если бы она была настоящим коротким мечом, а не просто чарами, ничем не удерживаемыми на месте, кроме его собственной воли.

Одноглазый, в отличие от Локи, всегда умел обращаться с оружием. Но все равно он чувствовал, как его чары слабеют. Чтобы использовать мысль-меч, требуется очень много сил, его время утекало. Ян снова бросился на него, очень сильно ударил по правой руке, в результате выпад Одина, который должен был пронзить Яна, попал в Мэтта Ло, в самую его середину.

Одноглазый ударил снова, на этот раз проткнув Яну ребра — чистый выпад. Одноглазому еще хватило времени подумать: «Ты убил его, идиот», прежде чем Тюр затрепетала и умерла в его руке.

Тогда полицейские двинулись к нему, семь мужчин с дубинками, единым фронтом, как жнецы в поле.

Удар в живот заставил Одноглазого согнуться пополам. Другой — в голову — растянуться на западной дороге. И пока сыпались удары — слишком много, чтобы сосчитать, и уж тем более чтобы рассеять скрюченными в форме Юр и Наудр пальцами, — Одноглазый успел подумать еще кое-что: «Вот как бывает, когда помогаешь людям», прежде чем последний сокрушительный удар опустился на его затылок и боль и темнота поглотили его.





Между тем Локи обнаружил, что его задача не так проста, как он надеялся. Прошло много лет с тех пор, как он ходил к Спящим этим путем, и, когда он добрался до гор, уже стемнело. В звездном свете подножие гор было блеклым и безликим. Вставала убывающая луна, маленькие облачка время от времени проносились перед ней, украшая небесное серебро.

Локи опустился на скальную балку, которая торчала над широкой каменистой осыпью. Здесь он вернул свое обличье и отдохнул — превращение в ястреба отняло больше сил, чем он рассчитывал.

Над ним высились Спящие, скованные льдом и неприступные, внизу была щебенка и голые скалы. Еще ниже, в предгорьях, узкие тропинки вдоль и поперек пересекали покрытые низким кустарником земли, где рос тёрн и боярышник.

Дикие кошки устраивали логова и время от времени нападали на бурых козочек, которые вольготно паслись на вереске. На склонах предгорий стояло несколько хижин — в основном, козопасов, — но, по мере того как земля обнажалась, даже эти скудные следы людей исчезали.

Локи стоял и смотрел на Спящих. Вход был примерно в двух сотнях футов выше: глубокая, узкая расселина, погребенная в снегу. Однажды он проходил через нее, но предпочел бы любую другую, если бы у него был выбор.

Но выбора не было. Он стоял, дрожа, на скальной балке и быстро обдумывал свое положение. Самое неприятное в его способе менять облик — то, что с собой не возьмешь ничего, кроме кожи: никакого оружия, никакой пищи и, что более важно, никакой одежды. Резкий холод уже принялся за него, еще немного — и он его прикончит.

Локи подумал, не принять ли пламенное обличье, но почти сразу отказался от этой мысли. На границе вечных снегов нечему гореть, кроме того, огонь на горе привлечет слишком много нежелательного внимания.

Конечно, он всегда может взлететь к расселине, избавив себя от долгого, утомительного подъема к ледникам. Однако Локи сознавал, что личина ястреба делает его уязвимым, поскольку ястреб не может произносить заклинаний и когтями изображать руны. Локи не прельщала возможность вслепую — не говоря уж о том, что голым, — взлететь на Спящих и напороться на засаду, если та его ждет.

Что ж, в любом случае действовать надо быстро. На голой скале он слишком заметен, его цвета видны за мили. С таким же успехом он мог бы нацарапать «ЗДЕСЬ БЫЛ ЛОКИ» на склоне горы.

Так что он вновь принял птичий облик и подлетел к ближайшей хижине козопаса. Она оказалась заброшена, но Локи сумел отыскать немного одежды — на самом деле сущие лохмотья, но сойдет — и шкур, чтобы обвязать ноги. Шкуры пахли козами и служили неважной заменой сапогам, которые он оставил позади. Зато нашелся тулуп, грубый, но теплый, который может спасти его от мороза.