В слове «цветочек» отозвалось многолетнее негодование, и Анна увидела в глазах матери глубочайшее удовлетворение: она наконец свалила с себя это бремя. Когда-то Стивен подарил дочери маленькую статуэтку в виде цветка, которую сам слепил на одном из корпоративных мероприятий, предназначенных для того, чтобы сотрудники сплотились, вместе занимаясь какой-нибудь творческой деятельностью. Статуэтка была совсем простая, примитивный цветок с лепестками, покрытыми красной глазурью. Внизу отец подписал:

Едва все участники печальных событий восстановили относительное здоровье, киммериец вызвал сына на разговор без свидетелей, один на один. При одном воспоминании об этой краткой, но неприятной беседе у принца начинали гореть щеки. Лучше бы отец кричал на него, бушевал, как обычно, может быть, даже отвесил пару полновесных оплеух — проклятье, да хоть бы и избил до полусмерти! (Впрочем, никогда еще грозный киммериец не позволял себе всерьез поднять руку на сына, справедливо считая такое наказание унизительным для мужчины.)


«Моему маленькому цветочку сегодня семь лет. Люблю, папа».


Однако Конан был непривычно спокоен и мрачен, а взгляд его синих глаз, не утративших яркость с возрастом — презрителен и горек. Он не сказал ни одного бранного слова, но подчеркнутая вежливость киммерийца хлестала резче самой черной брани. В упор глядя на сына, он ровным голосом поведал ему о Красной Жажде, отправившей на Серые Равнины треть населения Вольфгарда; о Ричильдис, отдавшей себя Лесному Духу ради спасения Пограничья; о зингарских легионах, вторгшихся в Рабиры… Всякий раз отец спрашивал: «Кто этому виной, сын, скажи?» — и принц все ниже опускал голову, а список бедствий все не кончался, и каждое слово было Коннахару не то что пощечиной — ударом бича.

Он со смехом говорил, что ему недостает творческих способностей, и извинялся за неуклюжую поделку, но Анне сразу понравилась эта вещица. Она хранила ее до сих пор.

Окончательно же добило юношу известие о том, что ради спасения из бездны веков виновника всей этой кровавой кутерьмы Хасти пожертвовал могучим колдовским талисманом — Жезлом Света, привезенным из Альвара. (Покуда Коннахар отлеживался после всех треволнений, Айлэ успела в полной мере посвятить его в подробности их невероятной истории.) Единственная вещь, способная помочь в уничтожении Кары Рабиров, теперь была безвозвратно утрачена. Возможно, придется смириться с мыслью о том, что отныне Проклятие Безумца будет вечно довлеть над Пограничьем. Конечно, вернуть его обратно в Рабиры не составило бы труда… но вот переживут ли это рабирийцы, и без того едва оправившиеся после колдовской грозы?..

Внезапный порыв гнева смел все преграды и запреты, которые обычно делали Анну сдержанной и послушной. Она знала, что гости смотрят на нее, но не сумела удержаться. Девушка шагнула к матери и громко произнесла:

— Ты злишься, что мы с папой дружим! Ты просто завидуешь!

Так безрадостно текли размышления наследника аквилонского престола, когда он выбрался из отведенного ему шатра и огляделся. Айлэ ушла в середине дня, и, не дождавшись ее возвращения, Коннахар решил прогуляться самостоятельно. Он не собирался уходить далеко — просто взглянуть на окрестности, проведать друзей и, если посчастливится, узнать новости.

Фрэнсис наигранно рассмеялась, но Анна увидела в глазах матери тревогу и страх и на мгновение почувствовала опьянение властью.

— Неудивительно, что папа с тобой даже говорить не хочет! Ты ужасная, ревнивая женщина! Я тебя ненавижу, Фрэнсис! Ненавижу!

Свой краткий путь к Синрету Конни рассчитывал проделать в полном одиночестве, но попался на глаза мэтру Ариену, хромавшему от одной палатки к другой. Делле, однако, был по уши занят хлопотами с ранеными, ограничившись небрежным взмахом руки и тут же скрывшись за холщовым пологом. Среди раненых, между прочим, были и несколько дуэргар. Иные, числом в полдюжины, сложили оружие добровольно и в лечении не нуждались. С этими возникла еще одна трудность: традиции не позволяют убивать тех, кто добровольно сдался в плен (хотя среди егерей вовсю ходили пересуды о том, что хорошо бы вздернуть всех уцелевших «непримиримых»), но и содержать их тоже было, во-первых, негде, а во-вторых, незачем. В конце концов, аквилонский король махнул рукой и велел отпустить гулей на все четыре стороны. Мол, пусть катятся, куда хотят. Четверо выживших сторонников да Греттайро покинули «Сломанный меч». Двое пожелали остаться.

— Анна… — мать попыталась улыбнуться. — Тебе, похоже, шампанское в голову ударило.

…У берегового уреза обнаружились два живых существа. Бродивший вдоль кромки воды жеребенок пепельной масти, приветствовавший принца Аквилонии дружелюбным фырканьем, и владелец колдовской школы. Последний предавался своему любимому занятию — созерцанию: восседая на прибрежных валунах, глядел на переливающуюся в лучах заходящего солнца озерную гладь. Когда Коннахар подошел ближе, Хасти бросил на него мимолетный безразличный взгляд и вернулся к созерцанию водного простора.

Она прижала руку к груди, и Анна увидела, как у нее дрожат пальцы.

— Вряд ли там что-то осталось, — осмелился заикнуться Конни, предположив, что чародей пытается разглядеть останки сгоревшего две ночи назад погребального плота с телами Рейенира да Кадены и Иламны Элтанар. Плот, заваленный ворохом сухостоя и облитый маслом, отнесло почти на самую середину озера, и там он заполыхал — алое кровоточащее пятно посреди безмолвия черной воды. Молодой человек тогда еще не раз упрекнул себя в том, что из-за незнания традиций Лесного Княжества они допустили ужасную ошибку, захоронив тело госпожи Солльхин на холме Одиночества, в месте ее гибели. Откуда им было знать, что останки представителей правящей семьи, их приближенных и павших в бою по рабирийским обычаям положено возлагать на костер? А если душа Солльхин по их вине теперь не сможет упокоиться с миром?

— Ты всегда была упрямой и трудной девочкой.

— Ничего там не осталось, — мрачно буркнул Одноглазый. — Твой дух в ужасном смятении. Хочешь поговорить? Я сейчас не очень расположен к беседам, но и в эдаком раздрае тебя оставить не могу. Так что присаживайся.

— А ты себялюбивой стервой, — парировала дочь и ушла.

Коннахар выбрал парочку валунов поудобнее, чтобы можно было опереться спиной и вытянуть ноги. Камень был теплым. После недолгого молчания Хасти вздохнул и негромко сказал:

Она спешила по коридору, желая поскорей добраться до спальни и лечь, но на площадке стояла какая-то парочка. Они целовались и притом украдкой, потому что оба прятались от своих половин. Чтобы больше не видеть отвратительных друзей Фрэнсис, девушка сбежала по лестнице обратно и выскочила из дому. Она расхаживала туда-сюда по саду, мысли бешено неслись, руки сжимались в кулаки. Отчего мать вечно язвит, растравляет раны? Почему бы просто не отстать?

— Что ж вы такое натворили, дети героев? Горы трупов, море крови… А все ради чего? Знаешь, у гулей было древнее пророчество… Оказалось, оно про тебя. Дитя Осени, несущее с собой свет, боль и избавление… Пророчество сбылось, но какой ценой?

— Я не хотел! — стоном вырвалось у принца. — Я не того хотел! Так вышло, в том нет моей вины… Все, что мы пытались сделать, это избавить от проклятия одну только Айлэ…

Только успокоившись и вернувшись на крыльцо, Анна поняла, что оставила ключ внутри. Стучать она не собиралась. Оставалось ждать, когда кто-нибудь выйдет.

— А, ну да. Вы не хотели спускать лавину, просто бросались камушками. Но только, такая незадача, жителям деревни, которых погребла гора, от этого не легче…

Она вернулась в сад и села на траву под деревом. Темнело, и девушку можно было разглядеть, только хорошенько присмотревшись.

Одноглазый чуть заметно усмехнулся, подобрал плоскую гальку и ловко пустил ее по воде. Коннахар невольно считал прыжки — подпрыгнув в девятый раз, камень с плеском ушел в глубину. По ровной, как зеркало, озерной глади побежали невысокие кольцевые волны.

Вскоре она услышала в дверях голоса. Маркус и Фиона прощались с хозяевами.

— Как странно, — сказала Фиона, когда дверь закрылась, и оба зашагали по дорожке.

— Я позволю себе чуть-чуть поучить тебя жизни. Видишь эти круги на воде? Вот так сейчас разбегаются по миру последствия сделанного тобой, — сказал Одноглазый. — Как, впрочем, и мной. И твоим отцом… Каждый наш поступок, даже самый невинный, задевает краешком великое множество людей. Ошибка писца может разорить богатый торговый дом, ошибка короля способна всколыхнуть весь Обитаемый Мир… Твой отец могуч, но не вечен, увы, так что рано или поздно тебе, Коннахар, предстоит стать королем одной из самых могущественных держав Хайбории. Запомни накрепко: чем бóльшая ответственность лежит на тебе, тем больше последствия любого твоего решения. Лишь боги ведают, каковы будут эти последствия, поэтому никогда не решай поспешно…

— Что именно? — спросил Маркус.

— Запомню, — пообещал Коннахар. — Запомню накрепко, Хасти. То, что произошло… мне очень жаль. Если бы я мог вернуть все назад…

— Я всегда думала, что у Лондонов идеальный брак, — ответила она. — Понятия не имела, что там такая обстановка.

— Что сделано — того не воротишь, — пожал плечами маг. — И все же меня не оставляет предчувствие, что история еще не окончена. Уж больно удивительно все сложилось, невероятно даже для меня, а я, поверь, повидал немало…

— У каждой семьи свои проблемы.

Они помолчали. На синей глади озера золотились солнечные блики. Коннахар сидел неподвижно, одолеваемый горестными мыслями. О чем думал Хасти, сказать было трудно. Маг меланхолично развлекался. Он набрал пригоршню серых плоских галек и время от времени запускал в полет над озером, подправляя их взглядом — камешки, упруго отскакивая от поверхности воды, совершали полный круг и выпрыгивали на берег прямо к ногам Одноглазого.

Анна почувствовала, что щеки у нее горят от стыда.

— По крайней мере, она вернулась, — вдруг далеким голосом сказал Хасти, как видно, отвечая на какие-то собственные мысли. — Этого не могло случиться, но это случилось. За одну лишь возможность вновь увидеть ее я готов простить вам все и еще останусь в долгу.

— Мне страшно жаль девочку. Только представь, если бы твоя мать рассказала про тебя такое в присутствии целой толпы.

Коннахар догадался, что речь идет об Иллирет.

Когда они приблизились, Анна кашлянула, давая понять, что она здесь.

Принц никак не мог уразуметь, отчего Хасти совершенно не обрадовался появлению своей давно утраченной и чудесным образом вновь обретенной подруги. Еще более разочаровался Ротан Юсдаль, надеявшийся стать свидетелем трогательной встречи, которая непременно войдет во все предания, баллады и летописи. Ничего подобного не случилось — находившийся под влиянием дурманного зелья Хасти принял альбийку за призрак собственного воображения и попытался развеять ее заклинанием. Иллирет, похоже, обиделась на такое отношение и теперь всячески избегала оставаться с магом наедине. Вдобавок госпожа ль’Хеллуана скверно себя чувствовала: при взрыве хранилища ей тоже немало досталось, да к тому же беспокоила раненая рука. Альбийка не желала никого видеть и ни с кем разговаривать, отсиживаясь в разбитой для нее палатке, когда не требовалось ее лекарское искусство.

Фиона остановилась, прикрыв рот ладонью. Маркус выругался.

Исключение, как ни странно, составила Айлэ Монброн, решительно заявившаяся в обиталище загадочной гостьи с бинтами, позаимствованной чистой одеждой, едой и утешениями. Две женщины нашли общий язык, но выходить наружу ль’Хеллуана соглашалась только под вечер и в сумерках, гуляя в отдалении от людей. По мнению баронетты, причина такого поведения крылась в запоздалом душевном потрясении, настигшем рыжую альбийку, а также во множестве мелких ранений, ожогов и изрядно пострадавшем лице Иллирет. Айлэ искренне ей сочувствовала, огрызаясь на любые расспросы о состоянии магички: «А каково бы вам оказаться на восемь тысяч лет вперед, да еще чтобы вас попытались немедля убить?»

Анна встала. Она радовалась темноте, поскольку не сомневалась, что покраснела.

— Извините. Я забыла дома ключ.

Одноглазый запустил в полет очередной камушек.

Маркус оправился первым.

— И как… она? — осторожно поинтересовался юноша.

— Давай мы…

— Она удивительное существо, — в голосе Хасти вдруг прорвалась такая нежность и боль, что у Коннахара екнуло сердце. — Девять из десяти на ее месте повредились бы рассудком. Ты пойми, представь только: ее мир умер вчера — не восемь тысячелетий тому, а вчера… Три седмицы назад она рассталась со мной, молодым и красивым, и встретилась вновь — с постаревшим на пятьдесят лет, вот таким… — он провел пальцами по сожженной половине лица. — Она здесь совсем чужая, она никого не узнает… Те люди, которых она помнит по Цитадели, немногим отличались от йюрч… Я и сам хорош: никак не найду решимости заговорить с ней. Восемь тысячелетий, парень, восемь тысяч лет в Безвременье я думал только о ней, а теперь вот вновь обрел и… не могу подойти. Нелепо, но — боюсь… Неудивительно, что девочка дичится всех и каждого. Ей хотя бы проще с твоей подружкой: Айлэ женщина, после Альвара знает Наречие и сама наполовину альб…

— Нет, — перебила девушка. — Честно говоря, я сейчас никого не хочу видеть. Не беспокойтесь, посижу здесь.

— Как это — альб? — опешил принц. — Вы хотели сказать — гуль?

— Но нельзя же просто бросить тебя одну, — своим забавным официальным тоном произнес Маркус. Анне он всегда казался чересчур чопорным, старомодным и странным. Но она догадывалась, что, невзирая на внешнюю холодность, Маркус добрый.

Хасти хмыкнул:

— Я хотел сказать — альб, вернее, альбийка… Изначально гули — «гхуле», «зачарованные» — альбы, беженцы из Черной Цитадели. Ты сам присутствовал при начале истории их народа — ну не забавно ли, а? Теперь-то я могу сказать: Прямая Тропа открывалась на Полудне, там, где стоит нынешняя Кордава. Ох, и немало же кордавских домов построено на древних альбийских фундаментах… Потом, когда Красная Жажда овладела… моим народом… То были темные и страшные годы, они сложились в столетия крови и войн, отчаяния и неудержимого падения в первозданную дикость. Тогда была утрачена Радужная Цепь. Хранители Кристаллов один за другим погибли, их Камни перешли в иные руки, сгинули в Закатном Океане, сгорели в подземном огне… В конце концов большая часть тех альбов ушла на Восход. Что стало с ними — неизвестно. А некоторые остались и осели в труднодоступных для любого нашествия Рабирийских лесах. Проклятие Безумца, довлеющее над ними, за тысячелетия изменило их облик, сократило срок их жизни, придало иную сущность изначальной магии альбов. Теперь же все начнет помаленьку возвращаться — и облик, и магия, и подлинное долголетие. Полагаю, я вполне доживу до тех лет, когда в Забытых Лесах появятся настоящие Бессмертные…

Анна рассмеялась.

— Вот это да, — пробормотал Коннахар. — А Венец и… ну, та вещь, о которой говорил Хеллид — это тоже альбийское?

— Лучше уж на улице, чем там. Когда гости разойдутся, я уж как-нибудь проберусь в дом.

— Венец — да. А Анум Недиль, или Око Бездны — уникальная реликвия времен падения Кхарийской империи. Собственно, тогда такие штуки были отнюдь не редкими, что в итоге и привело Великую Кхарию к крушению. Слишком много могущества — это иногда тоже плохо…

Фиона подошла поближе.

— Как вы думаете, этот гуль, подручный Блейри, вернется? — нерешительно спросил молодой человек. Прежде ему не доводилось так запросто беседовать с рабирийским чародеем, но после всего случившегося Конни счел, что заслужил это право. — И что теперь станется с Блейри? Айлэ сходила взглянуть на него и сказала, будто не может понять: живой он или мертвый.

— Может быть, поедем к нам? Мы живем в Креморне.

— Фиона, лично я не думаю, что… — начал Маркус.

— Он пуст, — бросил магик, словно о чем-то незначащем и не очень приятном.

— Почему? А вдруг ей придется сидеть во дворе еще несколько часов? Разве у нас дома хуже? Она не хочет возвращаться как побитая собака, и я ее прекрасно понимаю.

Конни невольно поежился — эти два кратких слова прозвучали, как смертный приговор.

Она повернулась к Анне:

— Согласна?

Блейри да Греттайро действительно был пуст, от него осталась лишенная всяких признаков жизни оболочка, вылущенная скорлупа, неподвижно лежавшая сейчас в запертом капище Лесных Хранителей. Эта оболочка не испытывала боли, голода или жажды, молча глядя остекленевшими глазами в выгнутый куполом потолок и в точности походя на раскрашенную статую.

Анна удивилась, потому что совсем не ждала такого приглашения. Но головная боль прошла, и ссора с матерью наполнила девушку беспокойной энергией. Даже если бы она сумела вернуться в дом незамеченной, то ни за что не заснула бы.

— Пуст до самого дна, — продолжал Хасти. — Два или три раза мне доводилось видеть подобное — немудрую Силу, лишенную всяких сдерживающих оков — но Блейри в своем стремлении к власти дошел до предела, за которым начинается безумие. Поединок Могущества, на который он столь неосмотрительно попытался вызвать твоего отца, сгубил его окончательно.

— По-моему, отличная идея, — сказала она. — Спасибо.

Они пили виски и не спали до раннего утра. Больше всех говорила Анна. Говорила и говорила. Она рассказала Маркусу и Фионе о своем детстве, о бурных отношениях с матерью… то, о чем раньше не знал никто.

— Значит, он скоро умрет?

— Мне жаль папу, — призналась Анна. — Мама вечно из-за чего-нибудь злится. Придумывает какие-то безумные обвинения. Она страшно ревнива.

— Почему же она ревнует?

— Не обязательно. При надлежащем кормлении и уходе он может протянуть еще долго — вот так, бессловесным и лишенным разума созданием. Что касается Анум Недиля… Без него, как верно было сказано, невозможно выбрать следующего правителя Рабиров. Осиротевшее Княжество нуждается в хозяине — законном, не фальшивом, подобно да Греттайро. Я же прослежу, чтобы теперь все было проделано в согласии с традициями и законами.

— Ой, она думает, что папа изменяет. А он даже не собирается. Хотя никто его не осудит, если однажды и изменит. Все время терпеть мамины придирки…

— Кстати о Поединке — месьор Хасти, вы…

Маркус помалкивал, но сочувственно хмыкал. Фиона задавала вопрос за вопросом. Никто ни разу не дал Анне понять, что она наскучила. В конце концов Маркус пожелал девушке спокойной ночи, объяснив, что должен отдохнуть.

— Ты где-то видишь еще одного меня? — перебил Хасти. Коннахар непонимающе покрутил головой. — Я вроде бы один, кажется, ну так не надо величать меня во множественном числе. Да и «месьоров» тоже прибереги для дворцовых приемов. Я с твоим отцом… гм… полвека знаком, с тобой, правда, поменьше, но зато седины твоими стараниями прибавилось вдвое. Просто — Хасти, и на «ты», сделай милость.

— Переночуй у нас, — предложила Фиона Анне. — Домой возвращаться уже слишком поздно.

— Хасти, скажи мне… я не могу понять: мой отец всегда был совершенно чужд любой магии — как же ему удалось выиграть в том злосчастном Поединке?..

Она одолжила девушке ночную рубашку и зубную щетку, отвела в гостевую спальню и обняла. Нырнув под одеяло, Анна почувствовала, что вырвалась на волю из тюрьмы, пусть и воображаемой. Эмоциональная власть матери напоминала камеру с незапертой дверью. Достаточно было шагнуть за порог, чтобы освободиться.

Одноглазый захохотал — громко и искренне, закинув голову. На громкий звук, вскидывая голенастые ноги, примчался Граххи, скосил лиловый глаз, фыркнул и умчался прочь.



— А вот этого, Коннахар, сын Конана из клана Канах, я тебе не скажу, — произнес Хасти, отсмеявшись. — Но намекну немножко. Секрет в том, что несчастный засранец, я Блейри разумею, выбрал себе противника не по росту. Нет, не в смысле размера, конечно, или там воинского умения. Твой отец, верно, чужд магии, но он есть воплощение иной Силы. Он легендарный воитель, но тот, с кем, в его лице, вознамерился тягаться Блейри да Греттайро — он отец всех воителей. И ни слова более об этом! Я и так сказал слишком много. Мыслящему довольно, по-моему.

Если бы только ощущение свободы длилось достаточно долго! Если бы только она успела им насладиться! Но события, которые произошли вскоре после того вечера — события, оставившие Анну одну в пустом старом доме, одинокую, угнетенную чувством вины, заслужившую все те ужасы, которые послала судьба, — загнали ее в новую тюрьму. В тюрьму с маленькими камерами, без окон, без света, с накрепко запертой дверью, которую невозможно было открыть, как бы она ни налегала.

Коннахар, если говорить честно, ничего не понял, но переспрашивать не стал, положив себе зарок на досуге порасспрашивать отца о загадочных намеках Одноглазого. Собравшись с духом, он наконец решился заговорить о том, что тревожило его больше всего:

— Хасти… Я хотел спросить: что будет с Проклятием? Айлэ говорила, вы раздобыли талисман, способный помочь в его уничтожении, а он разрушился, когда спасали нас… — он поколебался и добавил: — Знаешь, там, в прошлом, порой бывало до жути страшно… и все-таки я не жалею, что побывал там. Эта крепость в горах… Ничто из созданного людьми не может с ней сравниться. Наверное, я до самой смерти не встречу больше ничего подобного. В Цитадели я проклинал тебя — ведь это твой портал забросил нас в такую даль. Теперь я думаю, что должен быть тебе благодарен — за все, что мы узнали, увидели и поняли. И еще за то, что вы с отцом нашли способ вытащить нас оттуда.

12

— Твой темрийский приятель сказал то же самое, — с оттенком печальной гордости произнес Одноглазый. — Я побеседовал с твоими друзьями, и в числе прочего задал им один вопрос, который задаю и тебе — хочешь сохранить память об этих днях или предпочтешь забыть, будто ничего и не было? Лиессин отказался, заявил, что желает помнить все до последнего, хотя порой ему приходилось несладко. Юсдаль колеблется. Кажется, ему хочется забыть, но пока он не решился в этом признаться. А что выберешь ты?

Вскоре после ухода Фионы и Маркуса позвонил папа.

— Мне тоже надо подумать, — растерялся Конни. — Наверное, кое-что я бы хотел навсегда запомнить… а кое-что — забыть. Так что же Рабирийское Проклятие? Неужели нет способа изгнать его насовсем?

— Прости, сын, ты не мог бы сегодня прийти? Лайама не будет. Он упал с велосипеда и повредил запястье. Я бы не стал просить, но у нас битком набито.

— Пока мне нечего тебе сказать, — Хасти явно пришлось сделать над собой нешуточное усилие, прежде чем он выговорил эти слова. — У нас в руках был один из Камней Света, но его силы исчерпались. Все иные средства, коими я пытался одолеть Слово Безумца, оказались недостаточными. Однажды я говорил Рейе…

Обычно я ненавижу работать в выходной, но сегодня идея пойти в ресторан не кажется такой уж скверной. Все лучше, чем болтаться по мрачному дому. Переодевшись, я тихонько стучу к Анне.

Он запнулся, но все же продолжил:

— Я ухожу на работу. Надеюсь, ты в порядке. Позвони, если что-нибудь понадобится.

— Говорил, отчего попытки разрушить Кару Побежденных не достигли цели. Исенна вложил в заклятие всю свою ненависть и злобу, и вдобавок запер его на замок своего истинного имени, неведомого никому.

Ответа нет.

— Даже тебе? — недоверчиво спросил Коннахар.

— Ладно, увидимся, — говорю я.

— Даже мне, — признал Одноглазый. — Я ведь считал его союзником и отчасти своим творением. Зачем мне выяснять тайное имя друга?

Все столики заказаны какой-то компанией, празднующей юбилей. Гости соберутся только в семь; я приезжаю в пять и сначала готовлю ужин для персонала, чтобы мы успели перекусить, прежде чем начнется беготня. Я жарю рыбу, делаю большую миску салата, жарю картошку, мы принимаемся за еду, запивая ее холодным лимонадом и колой.

— Экельбет Суммано Нуул, — аквилонский принц как можно отчетливее произнес слова, которые ему удалось расслышать в горниле боя в Вершинах, за мгновения за того, как башня начала рассыпаться.

Хасти рывком повернулся к нему, и Конни вздрогнул, увидев так близко лицо Рабирийца, рассеченное на две половины, мертвую и живую.

— Ну, как дела? — спрашивает Блейк, набивая рот картошкой. — Ты спросил у своей хозяйки, как ее там, про гостиную? Она меня вспомнила?

— Что ты сказал? — не выговорил, но прошипел Хасти, чей единственный глаз вспыхнул пугающим стальным блеском.

— Экельбет Суммано Нуул, — послушно повторил молодой человек. — Я это слышал своими ушами. От Исенны. В Пиках, когда мы пришли за… за тобой. Он уже подыхал, но продолжал бормотать о том, что заклинает кого-то быть гонимым и ненавидимым отныне и навеки… Это и был миг рождения Кары Побежденных, да?

— Ее зовут Анна, — отвечаю я. — Кажется, нет. Не знаю. Она не особо разговорчивая.

— Ну-ка помолчи, — оборвал собеседника магик. Конни послушно затих, краем уха вслушиваясь в маловразумительное бормотание Хасти и порой ловя отдельные слова и фразы: — Так вот как оно сошлось… Невероятно… Удивительно… Пути Предназначения никогда не бывают прямыми, но чтобы стянуться таким узлом — даже предположить было невозможно… И что же теперь? Будучи изгнанным, оно не может оставаться без вместилища… Коннахар, ты хоть понимаешь, какую тайну узнал по совершенной случайности?

— Нет, — в первый момент наследник Аквилонии не сообразил, что магик вновь обращается с вопросом к нему. — Но эти слова тебе чем-нибудь помогут?

— Что такое? — спрашивает папа, переводя взгляд с Блейка.

— Пойдем-ка, потолкуем с твоим отцом, — внезапно заявил одноглазый чародей, поднимаясь. Мрачная удрученность, неотступно владевшая им два минувших дня, развеялась, сменившись готовностью действовать.



Я объясняю, что Блейк работал в Фэрвью.

* * *



— Значит, ты там познакомился с Анной? — уточняет папа.

Обитатель потрепанного красно-зеленого шатра, чье входное полотнище украшало изображение вставшего на дыбы коронованного льва, вовсе не обрадовался их появлению. Выслушав же, неожиданно рассвирепел:

— Какого демона ты приперся спрашивать об этом у меня? Я что, много смыслю в колдовстве? Можешь снять Проклятие, так снимай! Твои Рабиры и твое Проклятие у меня уже как кость в глотке, пропади они пропадом!

— Ага. Славная девочка.

Предусмотрительно державшийся за спиной магика Конни подумал, что за пятнадцать прожитых лет всего два или три раза заставал своего родителя в такой ярости. Оно и понятно: полученные в схватке на берегу озера раны оказались довольно серьезными, и самозваные врачевательницы — баронетта Монброн и Иллирет ль\'Хеллуана — уже не посоветовали, но потребовали от аквилонского короля неподвижности в течение хотя бы трех-четырех дней. Коннахар знал, сколь ненавистны его деятельному отцу мысли о собственной слабости или напоминание о почтенном возрасте, но человек, одолевший в поединке Князя Забытых Лесов, не сумел возразить двум упрямым девицам. Владыке Трона Льва пришлось смириться, что отнюдь не улучшило его настроения. К тому же Конан твердо вознамерился казнить Блейри да Греттайро, а ему в этом настойчиво препятствовали — и спрашивается, кто же? Да, да, один из давних знакомцев!

— С тех пор она многое пережила и сильно изменилась, — объясняю я. — Анна по-прежнему славная, но очень необщительная. У нее погибли родители и еще один близкий человек. Какой-то парень по имени Бенджамен.

— А к кому прикажешь обратиться? К Альмарику? — невозмутимо ответствовал Одноглазый, устраиваясь на хлипком с виду раскладном табурете. Конни остался стоять, пытаясь сделаться как можно незаметнее и не угодить отцу под горячую руку. — Сложись все иначе, я бы обратился к Драго, его отпрыскам или приближенным. Здесь не помешало бы присутствие Иллирет, но… словом, она тут не помощник. А между тем я в затруднении. Мне нужен совет.

— Серьезно? Родители погибли? — Блейк качает головой. — Жуть какая. Напомни, как звали ее мать?

— Понятия не имею.

— Ушам своим не верю: Хасти требуется совет! — с неподражаемой едкостью хмыкнул киммериец.

— А кто такой Бенджамен? — спрашивает папа.

— Трудность не в том, чтобы снять с оборотней власть Кары Побежденных, — медленно проговорил чародей. — Теперь я могу сделать это прямо сейчас, не сходя с места, и я это сделаю. Но Слово Безумца, как я уже говорил, отчасти похоже на живое существо. Его нельзя убить или полностью уничтожить. Оно должно владеть кем-то. Будь оно неразумным, я бы заточил его в подходящий предмет, кольцо или талисман, а потом выбросил эту вещь в Закатный Океан или жерло вулкана, но это невозможно…

— Наверное, бойфренд. Я не уточнял, — говорю я. — Понятия не имею, кто он и отчего умер. Знаю, что умер, и все.

— Ну и?.. — нетерпеливо рыкнул Конан.

Папа с любопытством смотрит на меня.

— Проклятие должен принять на себя… некто, — объяснил Хасти. — Живой и обладающий разумом — коза или там собака не подойдут, Проклятие создавалось против двуногих… Но сделать это означает обречь носителя на ни с чем не сравнимые муки, на не-жизнь, вечное медленное умирание…

— А откуда ты знаешь?

— Вот ведь напасть, — покачал головой варвар. — Жуткая то есть судьба ждет носителя?

— Ну… — я хмурюсь, пытаясь придумать правдоподобное объяснение. — К Анне вчера приезжали друзья, они-то и сказали. В смысле, упомянули, что Бенджамен умер, но ничего толком не объяснили.

— Врагу не пожелаю, — подтвердил маг. — Ну, есть соображения?..

— А как? — спрашивает папа.

— Блейри, — неожиданно для самого себя произнес Коннахар. Собеседники, вроде как забывшие о его присутствии, одновременно глянули на наследника трона Льва. Отец нехорошо ухмыльнулся, Хасти озадаченно нахмурился. — Хасти, ты же сам недавно говорил: он пуст и лишен разума. Чем не сосуд для Проклятия?

— Что — как?

— Как он умер?

— С одной стороны — да, — пробормотал чародей. — Но с другой… И потом, он нужен для обмена…

— Я же сказал, что не знаю! — с досадой отвечаю я.

— Слушайте, ребята, — медленно произносит Джо, обводя глазами стол, — помните, в газетах несколько лет назад писали? По телику, кажется, тоже было. Жуткая авария. Когда прицеп потерял управление, съезжая с холма, и наехал сзади на легковушку. Машина всмятку.

— Не будет никакого обмена! — рявкнул правитель Аквилонии. Забывшись, он попытался вскочить со своей лежанки, но тут же, охнув, схватился за бок и присел. — Хасти, да что с тобой?! Что за чушь ты несешь?! Этот мерзавец убивает наших друзей, пытается прикончить моего сына и тебя самого в придачу, обманом захватывает власть, на которую не имеет ни малейшего права! И ты — ты предлагаешь запросто его отпустить? Я всегда старался не перечить твоим решениям, но это… Налагай на него свое Проклятие, коли приспичило, а потом его ждет одна дорога — до ближайшей перекладины! — он перевел дух и добавил чуть спокойнее: — Только ради нашей с тобой дружбы я согласен обождать, пока не явится второй ублюдок. Он сулился приехать в одиночестве, хотя я ему не верю. Но даже если приведет с собой легион — у меня тут полно первостатейных колдунов в боевой готовности, и я никого не боюсь! Впустим его за ворота, заберем выкуп и дело с концом. Хасти, все будет честно. В обмен на заложника он получит своего полудохлого князька — как хочешь ты. Но Блейри и его прихвостень не выйдут из поместья живыми — так хочу я. Соглашайся или хотя бы не спорь. Иначе велю повесить обоих прямо на воротах твоей Школы. Самое подходящее место!.. Ты спрашивал моего совета — ну так ты его получил. Ничего другого от меня не услышишь. Рейенир шел сюда за головой Блейри — значит, мне завершать то, что не удалось ему.

— Не помню, — говорю я.

— В той машине сидела какая-то богатая пара, оба погибли. А в газетах писали, что у них осталась дочь. «Бедная маленькая богатая девочка», вот как ее называли. И «сиротка Энни». Да, да, точно помню. Ну и все такое. Настоящая сенсация. Помню, мать однажды сказала, что желтая пресса эксплуатирует чужое горе. Они напечатали в газете фотографии родителей и самой Анны, грустной-грустной, делать им нечего, блин. Может, это она и есть, Тим?

На мгновение Коннахару показалось, будто воздух в шатре стал удушливым и шершавым, звенящим от напряжения, и двое мужчин, двое старинных знакомцев, вот-вот согнутся под его тяжестью, а связующие их нити привязанности оборвутся навсегда. Ощущение длилось около полудюжины ударов сердца и растаяло, когда Хасти раздумчиво протянул:

— Может быть, — отвечаю я. — Не исключено.

— Господи, бедная девочка. Каково ей было терпеть.

— А ведь я мог ни о чем тебя не спрашивать. Поступил бы так, как считаю нужным. Думаешь, ты смог бы мне помешать? Сомневаюсь. Ты и твои люди просто ничего бы не заметили. Но чем бы тогда я отличался от Блейри да Греттайро и других полоумных колдунов, расходующих Силу направо и налево ради исполнения своих прихотей? Чем бы ты отличался от людей, заливающих землю кровью во имя своей мести? Между прочим, покойники на воротах «Сломанного меча» не кажутся мне достойным украшением. Моей Школе и так досталось — а ведь я вложил столько труда в каждую из построек. Знаю, ты не всегда ободряешь мои поступки, также как и я — твои. Послушай, я знаю, что делаю…

— Тогда понятно, почему она так изменилась, — говорит Блейк.

— Иногда, — вполголоса добавил Конан. — Но куда чаще ты удачно прикидываешься, будто что-то знаешь.

— О да. — Джо втыкает вилку в кусок рыбы. — Блин, ну и положение. Сначала погибли родители, потом парень… Тут и впрямь решишь, что жизнь тебя обделила.

— Блейри уедет отсюда, — сухо и внятно отчеканил чародей. — Уедет, увозя с собой кое-что, чем я его награжу. А дальше — как будет угодно судьбе. Порой она бывает куда более жестока и справедлива, чем людской суд. Подумай сам: наваждение, сотканное Блейри с помощь Короны Лесов, вскоре начнет развеиваться. Рабирийцы вновь обретут способность мыслить самостоятельно — а это они умеют, уж поверь мне. Жизнь Блейри повиснет на волоске. Могу побиться о любой заклад: он и его спутник лишнего дня не задержатся в Холмах, но предпочтут убраться отсюда как можно скорее и дальше.

— Да, — говорю я. — Анне очень нелегко.



— И заявятся в… какой тут ближайший город? В Мессантию, Бургот или Карташену, — желчно предположил владыка Аквилонии. — Вместе с Проклятием. Вот веселье-то начнется! Ты хоть догадываешься, в какую мерзость превратится этот Блейри? Вдруг он загрызет кого? Вдруг окажется, что Проклятие схоже с чумной заразой и начнет распространяться?

Наутро я нахожу Анну на кухне. Она сидит за столом, перед ней стоит кружка с кофе. Лицо у девушки усталое, бледное, печальное. Анна поднимает голову, когда я вхожу. Такое ощущение, что она меня ждала.

— Прости за вчерашнее, — поспешно говорит она.

— Не будет оно распространяться, — отрезал Одноглазый. — Не моровая язва, поди. О чем мы спорим, Конан? Ты что, напрочь забыл о Пограничье? Что тяжелее на твоих весах: участь одного человека, вдобавок вполне заслужившего позорную смерть, или судьба целого народа? Да Греттайро, как я понял, был побежден в круге моррет и вдобавок подло прибег к сторонней помощи. Его в любом случае ждет изгнание. Пусть уезжает и хотя бы раз в жизни послужит полезному делу.

Я включаю кофеварку.

— Не нужно извиняться.

— Да чтоб тебя вспучило! — рявкнул киммериец. — Сет тебе в попутчики, делай что хочешь!

— Нет, нужно. Я вела себя как идиотка. — Она прижимает руку ко лбу. — Наверное, слишком много выпила.

Хасти кивнул, сложил ладони лодочкой и забормотал что-то в сложенные ладони стремительным речитативом — как и обещал, подумал Коннахар, прямо здесь и сейчас, и отступил на пару шагов, уже наученный горьким опытом, ожидая молнии с ясного неба или раскалывающейся земли.

Ничего подобного не произошло. Конан, сидя на краю лежака, сдвинув брови, с интересом наблюдал за магиком.

Я молча наливаю себе кофе и сажусь напротив.

Спустя пять или шесть ударов сердца под потолком шатра сгустилось небольшое туманное облачко, алое с голубым отливом. Под подозрительными взглядами людей оно сгустилось, стремительно вращаясь вокруг себя, разбухая и наливаясь трепещущим золотым огнем. Варвар отчетливо проворчал что-то оскорбительное касательно рехнувшихся колдунов и расстояния броска топора. Создатель облачка невозмутимо пожал плечами, протянул сложенную ковшиком кисть — и туман послушно пролился в нее, застыв подрагивающим столбиком, кроваво-красным с редкими золотыми прожилками.

— Во-первых, ты не вела себя как идиотка. Не вижу ничего запредельного в том, что тебе грустно. А во-вторых, — я перевожу дух и улыбаюсь, — если угодно, вини спиртное, но лично мне кажется, что дело в чем-то другом. У тебя проблемы.

— Вот оно, Проклятие Безумца, — буднично пояснил Одноглазый. — Красиво смотрится, правда?

— Проблемы, — устало повторяет она. — Это мягко сказано.

— И что, всего-то было и делов? — не поверил король Аквилонии, косясь на полупрозрачный то ли кристалл, то ли кусок застывшей жидкости. — Без всяких завываний в полночь, без кровавых жертв, пентаклей, ураганов и всего прочего? Немного побухтел в пригоршню — и все? Сдается мне, кому-то здесь пытаются морочить голову…

— Да, — подтверждаю я. — Я понимаю.

— Если бы я посреди ночи запалил без дров костер до небес и собственноручно зарезал парочку молоденьких девственниц, это показалось бы тебе более убедительным? — заломил уцелевшую бровь Хасти. — Настоящие чудеса, между прочим, творятся именно так — тихо, без лишнего шума. До сих пор мы пытались одолеть проклятие дурной силой, ломая его власть могуществом Благого Алмаза. Отсюда все эти красивости, фонтаны огня, молнии с ясного неба и прочее. Теперь же я попросту позвал Кару Побежденных именем ее создателя, и она пришла, как верный пес приходит к хозяину. Все равно что пытаться вышибать железную дверь тараном — или открыть ключом, тихо и незаметно…

Не хочу настаивать и задавать слишком много личных вопросов. Анна нервничает, она на грани слез. Одно неверное движение — и, боюсь, она убежит. Я почти уверен, что девушка грустит из-за Бенджамена, но после странной вчерашней вспышки Маркуса расспрашивать не рискую. Тема слишком скользкая. Гораздо безопасней сейчас спросить Анну о смерти родителей.

Он вдруг по-лошадиному фыркнул, заявив:

— Можно один вопрос? — говорю я, внимательно наблюдая за ней. — Что случилось с твоими родителями? То есть я знаю, что они погибли в аварии. Но что конкретно произошло?

— Между прочим, будь на моем месте некто более предприимчивый и не обремененный совестью, он быстро смекнул, что Каре можно подыскать новую добычу. Семейство давнего врага, к примеру. Или всех без исключения обитателей неприятного тебе государства, не исключая младенцев и стариков. Только не предлагай отправить его в Гиперборею! — последнее было добавлено при виде злобной ухмылки, появившейся на физиономии варвара. — Равновесие так равновесие. Блейри получит все без изъятия. Он же так стремился быть во всем первым и единственным! Итак…

Несколько секунд она смотрит в стол, и я уже думаю, что разговора не получится, но Анна вдруг поднимает голову и отвечает, не сводя с меня взгляда:

— Они попали в аварию. Прицеп потерял управление, скатился с горки и задавил их.

— А что сейчас творится в Пограничье, страшно представить, — растерянно протянул принц, глядя, как туманное облачко Проклятия словно бы нехотя рассеивается, превращаясь в искрящуюся, уже с трудом различимую простым глазом ленту. Она сползла с руки Хасти, неторопливо проструилась к стене шатра, отыскала неприметную щель и вылетела наружу.

Значит, Джо была права про «сиротку Энни». Но я об этом умалчиваю.

— Ничего особенного там не делается, — магик с явным отвращением отряхнул руки, поискал, чем бы их вытереть, и воспользовался приготовленной для королевской перевязки чистой тряпицей. — Проклятие завладевало оборотнями постепенно, в течение нескольких дней. Значит, и исчезать будет тоже не сразу. К скограм вернутся разум, возможность менять облики, память о тех временах, когда они были людьми… Общество же маленькой Ричильдис смягчит для них эти внезапные переходы от одного состояния к другому. Что они будут делать потом — не знаю. Может, разбегутся по лесам или вернутся в брошенные дома. То-то для твоего друга Эртеля будет новость — он уже не законный король, а неизвестно кто!

— Соболезную. Ты, наверное, по ним скучаешь.

— Не напоминай, — огрызнулся Конан. — Другого выхода все равно не было. Он мне еще спасибо скажет! Эй, а что это там?

Анна отвечает не сразу — наверное, потому что слишком расстроена. Наконец она вздыхает.



— Я скучаю по папе. Каждый день его вспоминаю.

* * *

Я молчу.



— Ты не удивлен? — спрашивает Анна.

Снаружи донесся чей-то тревожный выкрик, потом еще один… А потом Коннахар поперхнулся воздухом — в шатре возник незваный гость. Именно возник, поскольку Конни был твердо уверен: визитер не отодвигал входное полотнище, но проскочил сквозь него, как игла пронзает тонкую ткань… или огонь прокладывает себе дорогу. Второе сравнение казалось более верным, ибо посреди палатки стояла госпожа Иллирет ль’Хеллуана — с вскинутой правой рукой, вокруг которой расплывалось бледно-оранжевое сияние, сведенными в одну линию тонкими бровями и в небрежно перехваченной поясом чьей-то рубахе, ей великоватой и постоянно сползавшей с плеча. На голове магички красовалась сбившаяся набок повязка. Совершенно некстати Конни пришло в голову, что он видел альбийку только в доспехе и еще раз — в ворохе алых шелков. А у нее, оказывается, очень неплохая фигурка со всем, что полагается красивой женщине, правда, такая же худощавая, как у Айлэ или ее матушки Меланталь. Иллирет пребывала в состоянии еле сдерживаемой ярости, но, кинув быстрый взгляд по сторонам, несколько успокоилась и опустила руку. Готовое вот-вот сорваться и испепелить все вокруг заклятие угасло.

— Да нет. Пожалуй, нет. Наверное, твоя мать была не идеальна.

Хасти, только что державшийся орлом, при виде давней знакомой почему-то сгорбился, пытаясь исчезнуть или прикинуться, что его здесь вовсе нет. Конан же взглянул на ль’Хеллуану с откровенным интересом: он ее уже не раз видел и кое-что узнал о загадочной девице из прошлого, но раззнакомиться толком пока не успел.

— Скорее я была не идеальной дочерью.

— По-моему, в первую очередь родители должны следить за атмосферой в семье, — твердо говорю я. — Им необязательно быть идеальными, но пускай хоть не портят то, что есть.

— Что происходит? — ровный и звонкий голос Иллирет, украшенный темрийским акцентом, вполне подходил для того, чтобы дробить на мелкие части кристаллы или совершать иные разрушительные действия. — Это походило на чары Исенны… Они вспыхнули, разгорелись и пропали. В чем дело?

— Да, возможно, — отвечает Анна и смотрит через мое плечо в сад. — Незадолго до смерти мамы мы поссорились. Целую неделю почти не разговаривали. Я наговорила ей ужасных вещей. Назвала стервой. А потом она погибла.

Около шатра затопотали шаги, кто-то вежливо кашлянул, затем полотнище решительно откинули в сторону и внутрь сунулась бледная Айлэ Монброн. Из-за ее плеча выглядывал встревоженный мэтр Ариен Делле.

— Ох. Но ты…

— Извините нас, пожалуйста, — баронетта, стоя на пороге, торопливо присела в полупоклоне. — Я просто хотела убедиться, что все в порядке. Мы сидели, разговаривали… а госпожа Иллирет вдруг схватилась за голову, крикнула что-то непонятное, вскочила и побежала сюда. А мне стало чуточку нехорошо… потому что поблизости кто-то использовал очень могущественное колдовство, я такого никогда не встречала. Хасти, это ваших… твоих рук дело? Ты же нас перепугал до смерти — и меня, и ее!

Она продолжает, как будто не слыша:

— Я не виноват, что вы обе такие чувствительные, — не поворачиваясь и не поднимая головы, буркнул Одноглазый.

— Незадолго до аварии я пожелала, чтобы мама куда-нибудь делась. Я долго-долго об этом думала. Мечтала. Хотела, чтобы она ушла из моей жизни. И вот она ушла. Навсегда… — девушка смаргивает и опускает глаза. — Как говорится, будьте осторожны в своих желаниях.

Поскольку отец молчал, Коннахар решил вмешаться с объяснениями:

— Да, но ведь не факт, что желание обязательно сбудется. В смысле, ты не виновата…

— Это было Проклятие Безумца. А теперь его нет и больше не будет. Хасти его уничтожил. Совсем.

Наверное, лучше бы закончить разговор, остановиться, пока слово за мной, но я, запинаясь, продолжаю:

— Правда? — дружным хором переспросили девица Монброн и мэтр Ариен.

— Люди не умирают только потому, что кто-то пожелал им исчезнуть. Так не бывает. Не вини себя. Не может быть…

— Истинная, — соизволил наконец заговорить повелитель Аквилонии. — Сдохло Проклятие. Изошло зловонным дымом. Вы двое, сходите-ка в местную часовню и взгляните, как там этот ублюдок Блейри. Только внутрь не суйтесь, посмотрите через окно. Потом вернетесь и расскажете. Коннахар, прогуляйся с ними.

— Послушай, — перебивает Анна. Она смотрит прямо в глаза, говорит твердо, и я удивляюсь внезапной вспышке гнева. — Ты очень хороший человек, поэтому не хочу показаться грубой, но я должна кое-что сказать. Ты всего лишь мой сосед, с которым я живу в одном доме. Не думай, что сумеешь мне помочь. Исключено.

— Хорошо, — не очень понимая смысл просьбы, кивнул Коннахар. Он послушно вышел следом за своей подругой и мэтром, хотя ему позарез хотелось узнать: возможно, госпожа ль’Хеллуана наконец-то сменит гнев на милость, решив обратить внимание на Хасти?

Она ставит чашку на стол и отодвигает стул. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Анна встает и выходит.

Альбийка, однако, вознамерилась покинуть палатку следом за принцем.

13

— Останься, — непререкаемый приказ киммерийца остановил ее на пороге. — Говорю тебе, дева, постой! Не сомневаюсь, какой-то там людской король тебе не указ, но нужно же иногда и вежество соблюдать…

Она уходит, оставив Тима сидеть за столом, и бежит наверх, на чердак. С Тимом слишком легко общаться. Что-то такое есть в его лице, в светло-карих глазах, в детской россыпи веснушек на носу, в застенчивой улыбке, с которой он задает вопросы. Не верится, что человек с таким лицом способен причинить зло или слишком строго судить. Огромный соблазн — выболтать ему в душераздирающих подробностях все беды, которые с ней случились. Пусть исследует и изучит темные места, куда она не смеет ступить сама.

Медленно, нехотя Иллирет ль\'Хеллуана вернулась в шатер, по-прежнему избегая встречаться взглядом с Хасти.

— Ну, уже лучше, — проворчал Конан. — Наконец мы остались наедине, ты, я и вот эта одноглазая нелепица, давно я ждал этого счастливого момента… Что-то у вас не ладится, это я понимаю. Теперь знать бы еще, что именно. Может, поведаешь, Иллирет?

14

— Я не обязана… — вздернула аккуратный носик альбийка.

— Конечно, не обязана, — с готовностью согласился киммериец. — И знаешь, если бы вы друг другу были безразличны, я бы слова не сказал, живите как хотите! Но так уж вышло, что я знаю Хасти вот уже… словом, очень давно, и ценю этого мерзавца куда больше, чем он того заслуживает. Так что когда я вижу, как мой одноглазый приятель ходит сам не свой в двух шагах от собственного счастья, у меня сердце кровью обливается! Ну что он такого сделал, за что ему немилость?

Случилось чудо. Горячая речь киммерийца явно затронула некие чувствительные струнки в душе медноволосой магички. Альбийка покраснела, гордо распрямила плечи, уперла в бока сжатые кулачки совершенно тем жестом, что и горластые торговки на кордавском рынке; ее серые с прозеленью глаза от гнева засверкали еще ярче. Ну просто чудо как хороша! — восхищенно подумал король Аквилонии.

Вечером я прихожу с работы позже обычного. В доме темно. Уже за полночь. Хотя физически я совершенно вымотался, зато после очередного шумного вечера в ресторане настроение прекрасное. Мне нужны пара бутылок пива, час на кушетке, что-нибудь бездумное по телевизору — а поскольку Анна скорее всего уже спит, у меня есть прекрасная возможность в кои-то веки получить гостиную в собственное распоряжение. Я открываю пиво, которое принес из ресторана, растягиваюсь на кушетке и лениво щелкаю с канала на канал.

И в следующий миг мысленно добавил: кабы еще и не кричала… Гневный голос альбийки зазвенел под сводами шатра:

— Что он сделал с собой? Как он мог допустить такое? И что он сотворил с нами, как он мог бросить нас в решающий момент? Ведь я говорила ему, просила, предупреждала: мирные переговоры не более чем западня, не ходи, не вернешься! Как можно быть таким глупцом?..

Должно быть, я заснул, потому что вдруг вздрагиваю и просыпаюсь от громкого назойливого стука.

— Та-ак, — озадаченно крякнул варвар. — Слово предоставляется обвиняемому… Хасти, да что с тобой такое?! Очнись наконец, скажи что-нибудь той, о ком ты мечтал восемь тысячелетий — вот она, стоит перед тобой!

Как только я сажусь, шум прекращается. Сбитый с толку, я гадаю, вправду ли что-то слышал или же в мои сны ворвался резкий звук с экрана. Я выключаю телевизор и смотрю на часы.

— Да ему просто нечего сказать в свое оправдание! — удивительно, но в голосе альбийки послышались слезы. — А может, восемь тысяч лет — слишком долгий срок для того, кто клялся в вечной любви? Может, я стала тебе неинтересна? Скажи, только дай понять!

Почти три.

Стук повторяется. Громкий и настойчивый. Барабанят в дверь.

— Серьезное обвинение, — Конан покрутил головой. Хасти по-прежнему мертво молчал, свесив голов между колен и обхватив ладонями виски. — Вообще-то, сколько я его знаю, никогда за ним не водилось такого, чтобы он бросил кого в беде. Дурака свалять, ввязаться в что-нибудь смертоубийственное, справедливость причинять — это да, это сколько угодно… Любезная Иллирет, поверь тому, кто знает Хасти получше его самого: что бы он там ни натворил, он это не со зла!

Блин.

— И как давно ты его знаешь, могу я спросить? — немедля вскинулась Иллирет.

Я встаю под аккомпанемент непрерывного оглушительного стука. Меня охватывает ледяной ужас. Я сглатываю и кричу:

Конан задумался, подсчитывая:

— Сейчас, сейчас. Подождите минутку!

— Лет пятьдесят точно будет. С тех пор, как он в Шадизаре объявился в… ну да, в одна тысяча двести шестьдесят четвертом году от основания Аквилонии. Да при каких обстоятельствах, это просто сага! Ты не поверишь, девица, но я собственными глазами видел, как он вылезал на белый свет прямиком из самого обыкновенного…

Стараюсь говорить так, как будто мне ничуть не страшно, хотя сердце отбивает бешеный ритм, а кровь отлила от лица.

— Конан, ради всех богов и меня в том числе — замолчи, будь другом, — устало буркнул Одноглазый, не поднимая, впрочем, головы. — Ей это неинтересно.

Я обвожу глазами комнату в поисках какого-нибудь оружия и нахожу большую керамическую подпорку для книг. Она достаточно тяжела, чтобы при необходимости причинить некоторый ущерб здоровью.

— Напротив, очень даже интересно! — возразила неугомонная альбийка. — Так откуда же он вылез?

— Кто там? — спрашиваю я, подойдя к двери. — Чего надо?

— Если скажешь еще хоть слово, не посмотрю, что ты король всея Аквилонии и наложу проклятие вечной немоты! — взревел Хасти, оторвавшись наконец от созерцания путаных узоров потертой напольной кошмы. Голос его, однако, мигом пресекся, едва сталь единственного зрачка мага столкнулась с пепельно-изумрудным взглядом магички, зазвучал хриплой мольбой:

Нет ответа. Кто-то стучит еще трижды, так сильно, что под моими ногами дрожит пол.

Я крепче сжимаю в кулаке подпорку и отпираю дверь.

— Иллирет… милая, родная, постарайся же понять — то, что случилось для тебя всего лишь прошлой ночью, для меня уже давно стало прошлым. Прошлым, о котором я стараюсь забыть. Я тысячу раз вспоминал Цитадель, тысячу раз казнил себя за глупость, снова, снова и снова! Но пойми же и ты — то была первая война, самая первая от рождения мира, понимаешь? Кто, ну кто мог знать? Для всех нас это было впервые… Я не думал, что они пойдут на такую подлость… Да, я открыл Тропу, лишь вняв вашим сомнениям, но я верил до последнего, что Сотворенный не способен на предательство… Любимая…

На крыльце никого.

— Скажи еще раз… — севшим внезапно голосом попросила Иллирет ль\'Хеллуана.

Я щелкаю выключателем, но фонарь не зажигается.

— Я верил до последнего, что Сотворенный…

— Эй! — кричу я. — Кто здесь? Какого черта вам надо?

— Нет, не то… Дальше…

Не ожидаю ответа — и не получаю его. Я оставляю подпорку и выхожу на крыльцо, всматриваясь в темноту — вдруг в саду кто-то прячется — но снаружи слишком темно. Высокие старые деревья отбрасывают непроницаемую тень, которая кажется непроглядно-черной. От уличных фонарей мало проку.

— Любимая…

Скорее всего балуются какие-нибудь нетрезвые сопляки. Ищут неприятностей и разыгрывают дурацкие шуточки. Мы с приятелями в юности тоже думали, что это прикольно.

— Гм… Суд удаляется на совещание… Пойду прогуляюсь, — пробормотал Конан и выскользнул из шатра, стараясь быть как можно незаметнее.

Я снова всматриваюсь в кусты, но напрасно, я ничего не вижу. Нужен мощный фонарь, чтобы разглядеть что-нибудь на расстоянии нескольких метров. В любом случае, я не сомневаюсь, что шутник давно удрал.

…Когда спустя довольно долгое время он вернулся, то застал одноглазого мага на прежнем месте и в прежней позе. Иллирет испарилась.

— Если еще раз это сделаете, я позвоню в полицию! — кричу я в пустоту, чувствуя себя полным идиотом, и поворачиваюсь, чтобы вернуться в дом.

— Ну? — весьма невежливо рыкнул киммериец. — Опять поссорились?

Входная дверь начинает закрываться.