Как заведено в природе, после ужасающей бури с громом и сполохами молний наступило затишье, казавшееся невероятно умиротворенным по сравнению с ярившимся только что буйством стихий. Над берегами озера повисло спокойствие — обманчивое, наполненное скрытой и еще не давшей о себе знать болью потерь, иссеченное незримыми ранами, которым не суждено затянуться никогда.
Чародейская школа «Сломанный меч» обратилась подобием полевого бивака, разбитого в живописном месте остатками потрепанной в жестоких боях армии.
За три минувших дня земли и строения Школы разительно переменились. Лес, окружавший алхимическую лабораторию, обгорел на добрую сотню шагов вокруг, многие деревья упали, беспомощно растопырив вывернутые из земли корни, — хорошо еще, вспыхнувший пожар не распространился дальше, задавленный в зародыше Повелительницей Огня. На месте самой мастерской возвышались закопченные до угольной черноты остатки бывших стен, ограждавшие глубокий провал, до сих пор курившийся зловонным дымом. Человек с разыгравшейся фантазией вполне мог решить, будто здесь приземлялся разъяренный огнедышащий дракон, одержимый жаждой разрушения.
По заливном лугу, полого спускавшемуся к водам озера, было разбросано с полдюжины палаток и тентов. Домики для гостей, жавшиеся к обиталищу рабирийского магика, и странноприимный дом более не годились для проживания — яростный огненный шквал нанес им изрядные повреждения. Жилищу самого Хасти тоже досталось: красивые цветные стекла в окнах вылетели начисто, тесовая крыша зияла дырами. Изящная граненая башенка рассталась со своей верхней третью, ощетинившись выломанными досками. Поднять над ней условленный флаг удалось с немалым трудом: полотнище привязали к длинному шесту, а шест, в свою очередь, приколотили к уцелевшим бревнам башни. Повсюду среди травы, камней и щебня блестели радужные осколки разбитых стекол.
После кровавых событий минувшей ночи вполне резонным было бы немедленно покинуть «Сломанный меч»: кто поручится, что поблизости не укрылся еще один гульский отряд или что сбежавший Хеллид не притащит с собой подкрепление? На этом, в частности, сперва горячо настаивал Альмарик. Но даже он приуныл и безнадежно махнул рукой после того, как маленький отряд наконец собрался в полном составе — в таком виде хорошо было добираться самое большее до ближайшего погоста. Более или менее тяжких ранений избежала разве что баронетта Монброн, прочие же представляли собой ходячий лазарет.
Почти все пуантенцы в бою получили увечья, один лежал при смерти. Кламен Эйкар страшно медленно оправлялся после магического удара, переломавшего ему несколько ребер и повредившего внутренности, здоровье молодого дворянина оставалось под большим вопросом. Мэтр Делле временно оглох при взрыве и до сих пор просил говорить погромче. Иллирет, как могла, срастила ему рассеченные связки на ноге, но легкая хромота осталась, похоже, навсегда. Сама альбийка ходила с рукой на перевязи: хотя «когти» Раоны и не были смазаны ядом, однако длинные глубокие порезы загноились, и лечение могло быть довольно долгим. Коннахар, Ротан и Льоу еще с Цитадели принесли «памятку» в виде множества несмертельных, но неприятных царапин, а полностью оклематься от последствий ускоряющего заклятья они смогли только спустя сутки. Едва молодые люди смогли самостоятельно передвигаться, на всех троих напал страшный жор — организм настойчиво требовал немедленного восполнения растраченных сил.
Самому Конану также изрядно досталось: две стрелы, из коих одна оставалась в теле, несколько ножевых порезов, не замеченных в горячке боя, но самым неприятным было головокружение и жуткие головные боли после Поединка Сил. Даже целительские умения Иллирет не смогли устранить их полностью, и по меньшей мере дня два киммериец порой едва сдерживал болезненный крик. Потом боли стали реже и сошли на нет.
Одноглазый маг почти не пострадал физически, однако дурманное зелье, коим пользовалась стрегия, дабы держать его в беспамятстве, оказалось весьма стойким и на редкость зловредного свойства. Лишь на второй день Хасти поднялся с постели и вскоре уже оказывал посильную помощь сбивающимся с ног «целителям» — Иллирет и девице Монброн. Только с этого времени все насельники магической школы смогли вздохнуть более-менее спокойно, ибо опасность извне им отныне не грозила: первым делом Хасти усовершенствовал сеть охранных заклятий вокруг «Сломанного меча», чтобы ни один чужак не мог проникнуть на земли школы без ведома ее обитателей.
Итак, можно надеяться, что самое страшное позади… но что дальше?
Едва все участники печальных событий восстановили относительное здоровье, киммериец вызвал сына на разговор без свидетелей, один на один. При одном воспоминании об этой краткой, но неприятной беседе у принца начинали гореть щеки. Лучше бы отец кричал на него, бушевал, как обычно, может быть, даже отвесил пару полновесных оплеух — проклятье, да хоть бы и избил до полусмерти! (Впрочем, никогда еще грозный киммериец не позволял себе всерьез поднять руку на сына, справедливо считая такое наказание унизительным для мужчины.)
Однако Конан был непривычно спокоен и мрачен, а взгляд его синих глаз, не утративших яркость с возрастом — презрителен и горек. Он не сказал ни одного бранного слова, но подчеркнутая вежливость киммерийца хлестала резче самой черной брани. В упор глядя на сына, он ровным голосом поведал ему о Красной Жажде, отправившей на Серые Равнины треть населения Вольфгарда; о Ричильдис, отдавшей себя Лесному Духу ради спасения Пограничья; о зингарских легионах, вторгшихся в Рабиры… Всякий раз отец спрашивал: «Кто этому виной, сын, скажи?» — и принц все ниже опускал голову, а список бедствий все не кончался, и каждое слово было Коннахару не то что пощечиной — ударом бича.
Окончательно же добило юношу известие о том, что ради спасения из бездны веков виновника всей этой кровавой кутерьмы Хасти пожертвовал могучим колдовским талисманом — Жезлом Света, привезенным из Альвара. (Покуда Коннахар отлеживался после всех треволнений, Айлэ успела в полной мере посвятить его в подробности их невероятной истории.) Единственная вещь, способная помочь в уничтожении Кары Рабиров, теперь была безвозвратно утрачена. Возможно, придется смириться с мыслью о том, что отныне Проклятие Безумца будет вечно довлеть над Пограничьем. Конечно, вернуть его обратно в Рабиры не составило бы труда… но вот переживут ли это рабирийцы, и без того едва оправившиеся после колдовской грозы?..
Так безрадостно текли размышления наследника аквилонского престола, когда он выбрался из отведенного ему шатра и огляделся. Айлэ ушла в середине дня, и, не дождавшись ее возвращения, Коннахар решил прогуляться самостоятельно. Он не собирался уходить далеко — просто взглянуть на окрестности, проведать друзей и, если посчастливится, узнать новости.
Свой краткий путь к Синрету Конни рассчитывал проделать в полном одиночестве, но попался на глаза мэтру Ариену, хромавшему от одной палатки к другой. Делле, однако, был по уши занят хлопотами с ранеными, ограничившись небрежным взмахом руки и тут же скрывшись за холщовым пологом. Среди раненых, между прочим, были и несколько дуэргар. Иные, числом в полдюжины, сложили оружие добровольно и в лечении не нуждались. С этими возникла еще одна трудность: традиции не позволяют убивать тех, кто добровольно сдался в плен (хотя среди егерей вовсю ходили пересуды о том, что хорошо бы вздернуть всех уцелевших «непримиримых»), но и содержать их тоже было, во-первых, негде, а во-вторых, незачем. В конце концов, аквилонский король махнул рукой и велел отпустить гулей на все четыре стороны. Мол, пусть катятся, куда хотят. Четверо выживших сторонников да Греттайро покинули «Сломанный меч». Двое пожелали остаться.
…У берегового уреза обнаружились два живых существа. Бродивший вдоль кромки воды жеребенок пепельной масти, приветствовавший принца Аквилонии дружелюбным фырканьем, и владелец колдовской школы. Последний предавался своему любимому занятию — созерцанию: восседая на прибрежных валунах, глядел на переливающуюся в лучах заходящего солнца озерную гладь. Когда Коннахар подошел ближе, Хасти бросил на него мимолетный безразличный взгляд и вернулся к созерцанию водного простора.
— Вряд ли там что-то осталось, — осмелился заикнуться Конни, предположив, что чародей пытается разглядеть останки сгоревшего две ночи назад погребального плота с телами Рейенира да Кадены и Иламны Элтанар. Плот, заваленный ворохом сухостоя и облитый маслом, отнесло почти на самую середину озера, и там он заполыхал — алое кровоточащее пятно посреди безмолвия черной воды. Молодой человек тогда еще не раз упрекнул себя в том, что из-за незнания традиций Лесного Княжества они допустили ужасную ошибку, захоронив тело госпожи Солльхин на холме Одиночества, в месте ее гибели. Откуда им было знать, что останки представителей правящей семьи, их приближенных и павших в бою по рабирийским обычаям положено возлагать на костер? А если душа Солльхин по их вине теперь не сможет упокоиться с миром?
— Ничего там не осталось, — мрачно буркнул Одноглазый. — Твой дух в ужасном смятении. Хочешь поговорить? Я сейчас не очень расположен к беседам, но и в эдаком раздрае тебя оставить не могу. Так что присаживайся.
Коннахар выбрал парочку валунов поудобнее, чтобы можно было опереться спиной и вытянуть ноги. Камень был теплым. После недолгого молчания Хасти вздохнул и негромко сказал:
— Что ж вы такое натворили, дети героев? Горы трупов, море крови… А все ради чего? Знаешь, у гулей было древнее пророчество… Оказалось, оно про тебя. Дитя Осени, несущее с собой свет, боль и избавление… Пророчество сбылось, но какой ценой?
— Я не хотел! — стоном вырвалось у принца. — Я не того хотел! Так вышло, в том нет моей вины… Все, что мы пытались сделать, это избавить от проклятия одну только Айлэ…
— А, ну да. Вы не хотели спускать лавину, просто бросались камушками. Но только, такая незадача, жителям деревни, которых погребла гора, от этого не легче…
Одноглазый чуть заметно усмехнулся, подобрал плоскую гальку и ловко пустил ее по воде. Коннахар невольно считал прыжки — подпрыгнув в девятый раз, камень с плеском ушел в глубину. По ровной, как зеркало, озерной глади побежали невысокие кольцевые волны.
— Я позволю себе чуть-чуть поучить тебя жизни. Видишь эти круги на воде? Вот так сейчас разбегаются по миру последствия сделанного тобой, — сказал Одноглазый. — Как, впрочем, и мной. И твоим отцом… Каждый наш поступок, даже самый невинный, задевает краешком великое множество людей. Ошибка писца может разорить богатый торговый дом, ошибка короля способна всколыхнуть весь Обитаемый Мир… Твой отец могуч, но не вечен, увы, так что рано или поздно тебе, Коннахар, предстоит стать королем одной из самых могущественных держав Хайбории. Запомни накрепко: чем бóльшая ответственность лежит на тебе, тем больше последствия любого твоего решения. Лишь боги ведают, каковы будут эти последствия, поэтому никогда не решай поспешно…
— Запомню, — пообещал Коннахар. — Запомню накрепко, Хасти. То, что произошло… мне очень жаль. Если бы я мог вернуть все назад…
— Что сделано — того не воротишь, — пожал плечами маг. — И все же меня не оставляет предчувствие, что история еще не окончена. Уж больно удивительно все сложилось, невероятно даже для меня, а я, поверь, повидал немало…
Они помолчали. На синей глади озера золотились солнечные блики. Коннахар сидел неподвижно, одолеваемый горестными мыслями. О чем думал Хасти, сказать было трудно. Маг меланхолично развлекался. Он набрал пригоршню серых плоских галек и время от времени запускал в полет над озером, подправляя их взглядом — камешки, упруго отскакивая от поверхности воды, совершали полный круг и выпрыгивали на берег прямо к ногам Одноглазого.
— По крайней мере, она вернулась, — вдруг далеким голосом сказал Хасти, как видно, отвечая на какие-то собственные мысли. — Этого не могло случиться, но это случилось. За одну лишь возможность вновь увидеть ее я готов простить вам все и еще останусь в долгу.
Коннахар догадался, что речь идет об Иллирет.
Принц никак не мог уразуметь, отчего Хасти совершенно не обрадовался появлению своей давно утраченной и чудесным образом вновь обретенной подруги. Еще более разочаровался Ротан Юсдаль, надеявшийся стать свидетелем трогательной встречи, которая непременно войдет во все предания, баллады и летописи. Ничего подобного не случилось — находившийся под влиянием дурманного зелья Хасти принял альбийку за призрак собственного воображения и попытался развеять ее заклинанием. Иллирет, похоже, обиделась на такое отношение и теперь всячески избегала оставаться с магом наедине. Вдобавок госпожа ль’Хеллуана скверно себя чувствовала: при взрыве хранилища ей тоже немало досталось, да к тому же беспокоила раненая рука. Альбийка не желала никого видеть и ни с кем разговаривать, отсиживаясь в разбитой для нее палатке, когда не требовалось ее лекарское искусство.
Исключение, как ни странно, составила Айлэ Монброн, решительно заявившаяся в обиталище загадочной гостьи с бинтами, позаимствованной чистой одеждой, едой и утешениями. Две женщины нашли общий язык, но выходить наружу ль’Хеллуана соглашалась только под вечер и в сумерках, гуляя в отдалении от людей. По мнению баронетты, причина такого поведения крылась в запоздалом душевном потрясении, настигшем рыжую альбийку, а также во множестве мелких ранений, ожогов и изрядно пострадавшем лице Иллирет. Айлэ искренне ей сочувствовала, огрызаясь на любые расспросы о состоянии магички: «А каково бы вам оказаться на восемь тысяч лет вперед, да еще чтобы вас попытались немедля убить?»
Одноглазый запустил в полет очередной камушек.
— И как… она? — осторожно поинтересовался юноша.
— Она удивительное существо, — в голосе Хасти вдруг прорвалась такая нежность и боль, что у Коннахара екнуло сердце. — Девять из десяти на ее месте повредились бы рассудком. Ты пойми, представь только: ее мир умер вчера — не восемь тысячелетий тому, а вчера… Три седмицы назад она рассталась со мной, молодым и красивым, и встретилась вновь — с постаревшим на пятьдесят лет, вот таким… — он провел пальцами по сожженной половине лица. — Она здесь совсем чужая, она никого не узнает… Те люди, которых она помнит по Цитадели, немногим отличались от йюрч… Я и сам хорош: никак не найду решимости заговорить с ней. Восемь тысячелетий, парень, восемь тысяч лет в Безвременье я думал только о ней, а теперь вот вновь обрел и… не могу подойти. Нелепо, но — боюсь… Неудивительно, что девочка дичится всех и каждого. Ей хотя бы проще с твоей подружкой: Айлэ женщина, после Альвара знает Наречие и сама наполовину альб…
— Как это — альб? — опешил принц. — Вы хотели сказать — гуль?
Хасти хмыкнул:
— Я хотел сказать — альб, вернее, альбийка… Изначально гули — «гхуле», «зачарованные» — альбы, беженцы из Черной Цитадели. Ты сам присутствовал при начале истории их народа — ну не забавно ли, а? Теперь-то я могу сказать: Прямая Тропа открывалась на Полудне, там, где стоит нынешняя Кордава. Ох, и немало же кордавских домов построено на древних альбийских фундаментах… Потом, когда Красная Жажда овладела… моим народом… То были темные и страшные годы, они сложились в столетия крови и войн, отчаяния и неудержимого падения в первозданную дикость. Тогда была утрачена Радужная Цепь. Хранители Кристаллов один за другим погибли, их Камни перешли в иные руки, сгинули в Закатном Океане, сгорели в подземном огне… В конце концов большая часть тех альбов ушла на Восход. Что стало с ними — неизвестно. А некоторые остались и осели в труднодоступных для любого нашествия Рабирийских лесах. Проклятие Безумца, довлеющее над ними, за тысячелетия изменило их облик, сократило срок их жизни, придало иную сущность изначальной магии альбов. Теперь же все начнет помаленьку возвращаться — и облик, и магия, и подлинное долголетие. Полагаю, я вполне доживу до тех лет, когда в Забытых Лесах появятся настоящие Бессмертные…
— Вот это да, — пробормотал Коннахар. — А Венец и… ну, та вещь, о которой говорил Хеллид — это тоже альбийское?
— Венец — да. А Анум Недиль, или Око Бездны — уникальная реликвия времен падения Кхарийской империи. Собственно, тогда такие штуки были отнюдь не редкими, что в итоге и привело Великую Кхарию к крушению. Слишком много могущества — это иногда тоже плохо…
— Как вы думаете, этот гуль, подручный Блейри, вернется? — нерешительно спросил молодой человек. Прежде ему не доводилось так запросто беседовать с рабирийским чародеем, но после всего случившегося Конни счел, что заслужил это право. — И что теперь станется с Блейри? Айлэ сходила взглянуть на него и сказала, будто не может понять: живой он или мертвый.
— Он пуст, — бросил магик, словно о чем-то незначащем и не очень приятном.
Конни невольно поежился — эти два кратких слова прозвучали, как смертный приговор.
Блейри да Греттайро действительно был пуст, от него осталась лишенная всяких признаков жизни оболочка, вылущенная скорлупа, неподвижно лежавшая сейчас в запертом капище Лесных Хранителей. Эта оболочка не испытывала боли, голода или жажды, молча глядя остекленевшими глазами в выгнутый куполом потолок и в точности походя на раскрашенную статую.
— Пуст до самого дна, — продолжал Хасти. — Два или три раза мне доводилось видеть подобное — немудрую Силу, лишенную всяких сдерживающих оков — но Блейри в своем стремлении к власти дошел до предела, за которым начинается безумие. Поединок Могущества, на который он столь неосмотрительно попытался вызвать твоего отца, сгубил его окончательно.
— Значит, он скоро умрет?
— Не обязательно. При надлежащем кормлении и уходе он может протянуть еще долго — вот так, бессловесным и лишенным разума созданием. Что касается Анум Недиля… Без него, как верно было сказано, невозможно выбрать следующего правителя Рабиров. Осиротевшее Княжество нуждается в хозяине — законном, не фальшивом, подобно да Греттайро. Я же прослежу, чтобы теперь все было проделано в согласии с традициями и законами.
— Кстати о Поединке — месьор Хасти, вы…
— Ты где-то видишь еще одного меня? — перебил Хасти. Коннахар непонимающе покрутил головой. — Я вроде бы один, кажется, ну так не надо величать меня во множественном числе. Да и «месьоров» тоже прибереги для дворцовых приемов. Я с твоим отцом… гм… полвека знаком, с тобой, правда, поменьше, но зато седины твоими стараниями прибавилось вдвое. Просто — Хасти, и на «ты», сделай милость.
— Хасти, скажи мне… я не могу понять: мой отец всегда был совершенно чужд любой магии — как же ему удалось выиграть в том злосчастном Поединке?..
Одноглазый захохотал — громко и искренне, закинув голову. На громкий звук, вскидывая голенастые ноги, примчался Граххи, скосил лиловый глаз, фыркнул и умчался прочь.
— А вот этого, Коннахар, сын Конана из клана Канах, я тебе не скажу, — произнес Хасти, отсмеявшись. — Но намекну немножко. Секрет в том, что несчастный засранец, я Блейри разумею, выбрал себе противника не по росту. Нет, не в смысле размера, конечно, или там воинского умения. Твой отец, верно, чужд магии, но он есть воплощение иной Силы. Он легендарный воитель, но тот, с кем, в его лице, вознамерился тягаться Блейри да Греттайро — он отец всех воителей. И ни слова более об этом! Я и так сказал слишком много. Мыслящему довольно, по-моему.
Коннахар, если говорить честно, ничего не понял, но переспрашивать не стал, положив себе зарок на досуге порасспрашивать отца о загадочных намеках Одноглазого. Собравшись с духом, он наконец решился заговорить о том, что тревожило его больше всего:
— Хасти… Я хотел спросить: что будет с Проклятием? Айлэ говорила, вы раздобыли талисман, способный помочь в его уничтожении, а он разрушился, когда спасали нас… — он поколебался и добавил: — Знаешь, там, в прошлом, порой бывало до жути страшно… и все-таки я не жалею, что побывал там. Эта крепость в горах… Ничто из созданного людьми не может с ней сравниться. Наверное, я до самой смерти не встречу больше ничего подобного. В Цитадели я проклинал тебя — ведь это твой портал забросил нас в такую даль. Теперь я думаю, что должен быть тебе благодарен — за все, что мы узнали, увидели и поняли. И еще за то, что вы с отцом нашли способ вытащить нас оттуда.
— Твой темрийский приятель сказал то же самое, — с оттенком печальной гордости произнес Одноглазый. — Я побеседовал с твоими друзьями, и в числе прочего задал им один вопрос, который задаю и тебе — хочешь сохранить память об этих днях или предпочтешь забыть, будто ничего и не было? Лиессин отказался, заявил, что желает помнить все до последнего, хотя порой ему приходилось несладко. Юсдаль колеблется. Кажется, ему хочется забыть, но пока он не решился в этом признаться. А что выберешь ты?
— Мне тоже надо подумать, — растерялся Конни. — Наверное, кое-что я бы хотел навсегда запомнить… а кое-что — забыть. Так что же Рабирийское Проклятие? Неужели нет способа изгнать его насовсем?
— Пока мне нечего тебе сказать, — Хасти явно пришлось сделать над собой нешуточное усилие, прежде чем он выговорил эти слова. — У нас в руках был один из Камней Света, но его силы исчерпались. Все иные средства, коими я пытался одолеть Слово Безумца, оказались недостаточными. Однажды я говорил Рейе…
Он запнулся, но все же продолжил:
— Говорил, отчего попытки разрушить Кару Побежденных не достигли цели. Исенна вложил в заклятие всю свою ненависть и злобу, и вдобавок запер его на замок своего истинного имени, неведомого никому.
— Даже тебе? — недоверчиво спросил Коннахар.
— Даже мне, — признал Одноглазый. — Я ведь считал его союзником и отчасти своим творением. Зачем мне выяснять тайное имя друга?
— Экельбет Суммано Нуул, — аквилонский принц как можно отчетливее произнес слова, которые ему удалось расслышать в горниле боя в Вершинах, за мгновения за того, как башня начала рассыпаться.
Хасти рывком повернулся к нему, и Конни вздрогнул, увидев так близко лицо Рабирийца, рассеченное на две половины, мертвую и живую.
— Что ты сказал? — не выговорил, но прошипел Хасти, чей единственный глаз вспыхнул пугающим стальным блеском.
— Экельбет Суммано Нуул, — послушно повторил молодой человек. — Я это слышал своими ушами. От Исенны. В Пиках, когда мы пришли за… за тобой. Он уже подыхал, но продолжал бормотать о том, что заклинает кого-то быть гонимым и ненавидимым отныне и навеки… Это и был миг рождения Кары Побежденных, да?
— Ну-ка помолчи, — оборвал собеседника магик. Конни послушно затих, краем уха вслушиваясь в маловразумительное бормотание Хасти и порой ловя отдельные слова и фразы: — Так вот как оно сошлось… Невероятно… Удивительно… Пути Предназначения никогда не бывают прямыми, но чтобы стянуться таким узлом — даже предположить было невозможно… И что же теперь? Будучи изгнанным, оно не может оставаться без вместилища… Коннахар, ты хоть понимаешь, какую тайну узнал по совершенной случайности?
— Нет, — в первый момент наследник Аквилонии не сообразил, что магик вновь обращается с вопросом к нему. — Но эти слова тебе чем-нибудь помогут?
— Пойдем-ка, потолкуем с твоим отцом, — внезапно заявил одноглазый чародей, поднимаясь. Мрачная удрученность, неотступно владевшая им два минувших дня, развеялась, сменившись готовностью действовать.
* * *
Обитатель потрепанного красно-зеленого шатра, чье входное полотнище украшало изображение вставшего на дыбы коронованного льва, вовсе не обрадовался их появлению. Выслушав же, неожиданно рассвирепел:
— Какого демона ты приперся спрашивать об этом у меня? Я что, много смыслю в колдовстве? Можешь снять Проклятие, так снимай! Твои Рабиры и твое Проклятие у меня уже как кость в глотке, пропади они пропадом!
Предусмотрительно державшийся за спиной магика Конни подумал, что за пятнадцать прожитых лет всего два или три раза заставал своего родителя в такой ярости. Оно и понятно: полученные в схватке на берегу озера раны оказались довольно серьезными, и самозваные врачевательницы — баронетта Монброн и Иллирет ль\'Хеллуана — уже не посоветовали, но потребовали от аквилонского короля неподвижности в течение хотя бы трех-четырех дней. Коннахар знал, сколь ненавистны его деятельному отцу мысли о собственной слабости или напоминание о почтенном возрасте, но человек, одолевший в поединке Князя Забытых Лесов, не сумел возразить двум упрямым девицам. Владыке Трона Льва пришлось смириться, что отнюдь не улучшило его настроения. К тому же Конан твердо вознамерился казнить Блейри да Греттайро, а ему в этом настойчиво препятствовали — и спрашивается, кто же? Да, да, один из давних знакомцев!
— А к кому прикажешь обратиться? К Альмарику? — невозмутимо ответствовал Одноглазый, устраиваясь на хлипком с виду раскладном табурете. Конни остался стоять, пытаясь сделаться как можно незаметнее и не угодить отцу под горячую руку. — Сложись все иначе, я бы обратился к Драго, его отпрыскам или приближенным. Здесь не помешало бы присутствие Иллирет, но… словом, она тут не помощник. А между тем я в затруднении. Мне нужен совет.
— Ушам своим не верю: Хасти требуется совет! — с неподражаемой едкостью хмыкнул киммериец.
— Трудность не в том, чтобы снять с оборотней власть Кары Побежденных, — медленно проговорил чародей. — Теперь я могу сделать это прямо сейчас, не сходя с места, и я это сделаю. Но Слово Безумца, как я уже говорил, отчасти похоже на живое существо. Его нельзя убить или полностью уничтожить. Оно должно владеть кем-то. Будь оно неразумным, я бы заточил его в подходящий предмет, кольцо или талисман, а потом выбросил эту вещь в Закатный Океан или жерло вулкана, но это невозможно…
— Ну и?.. — нетерпеливо рыкнул Конан.
— Проклятие должен принять на себя… некто, — объяснил Хасти. — Живой и обладающий разумом — коза или там собака не подойдут, Проклятие создавалось против двуногих… Но сделать это означает обречь носителя на ни с чем не сравнимые муки, на не-жизнь, вечное медленное умирание…
— Вот ведь напасть, — покачал головой варвар. — Жуткая то есть судьба ждет носителя?
— Врагу не пожелаю, — подтвердил маг. — Ну, есть соображения?..
— Блейри, — неожиданно для самого себя произнес Коннахар. Собеседники, вроде как забывшие о его присутствии, одновременно глянули на наследника трона Льва. Отец нехорошо ухмыльнулся, Хасти озадаченно нахмурился. — Хасти, ты же сам недавно говорил: он пуст и лишен разума. Чем не сосуд для Проклятия?
— С одной стороны — да, — пробормотал чародей. — Но с другой… И потом, он нужен для обмена…
— Не будет никакого обмена! — рявкнул правитель Аквилонии. Забывшись, он попытался вскочить со своей лежанки, но тут же, охнув, схватился за бок и присел. — Хасти, да что с тобой?! Что за чушь ты несешь?! Этот мерзавец убивает наших друзей, пытается прикончить моего сына и тебя самого в придачу, обманом захватывает власть, на которую не имеет ни малейшего права! И ты — ты предлагаешь запросто его отпустить? Я всегда старался не перечить твоим решениям, но это… Налагай на него свое Проклятие, коли приспичило, а потом его ждет одна дорога — до ближайшей перекладины! — он перевел дух и добавил чуть спокойнее: — Только ради нашей с тобой дружбы я согласен обождать, пока не явится второй ублюдок. Он сулился приехать в одиночестве, хотя я ему не верю. Но даже если приведет с собой легион — у меня тут полно первостатейных колдунов в боевой готовности, и я никого не боюсь! Впустим его за ворота, заберем выкуп и дело с концом. Хасти, все будет честно. В обмен на заложника он получит своего полудохлого князька — как хочешь ты. Но Блейри и его прихвостень не выйдут из поместья живыми — так хочу я. Соглашайся или хотя бы не спорь. Иначе велю повесить обоих прямо на воротах твоей Школы. Самое подходящее место!.. Ты спрашивал моего совета — ну так ты его получил. Ничего другого от меня не услышишь. Рейенир шел сюда за головой Блейри — значит, мне завершать то, что не удалось ему.
На мгновение Коннахару показалось, будто воздух в шатре стал удушливым и шершавым, звенящим от напряжения, и двое мужчин, двое старинных знакомцев, вот-вот согнутся под его тяжестью, а связующие их нити привязанности оборвутся навсегда. Ощущение длилось около полудюжины ударов сердца и растаяло, когда Хасти раздумчиво протянул:
— А ведь я мог ни о чем тебя не спрашивать. Поступил бы так, как считаю нужным. Думаешь, ты смог бы мне помешать? Сомневаюсь. Ты и твои люди просто ничего бы не заметили. Но чем бы тогда я отличался от Блейри да Греттайро и других полоумных колдунов, расходующих Силу направо и налево ради исполнения своих прихотей? Чем бы ты отличался от людей, заливающих землю кровью во имя своей мести? Между прочим, покойники на воротах «Сломанного меча» не кажутся мне достойным украшением. Моей Школе и так досталось — а ведь я вложил столько труда в каждую из построек. Знаю, ты не всегда ободряешь мои поступки, также как и я — твои. Послушай, я знаю, что делаю…
— Иногда, — вполголоса добавил Конан. — Но куда чаще ты удачно прикидываешься, будто что-то знаешь.
— Блейри уедет отсюда, — сухо и внятно отчеканил чародей. — Уедет, увозя с собой кое-что, чем я его награжу. А дальше — как будет угодно судьбе. Порой она бывает куда более жестока и справедлива, чем людской суд. Подумай сам: наваждение, сотканное Блейри с помощь Короны Лесов, вскоре начнет развеиваться. Рабирийцы вновь обретут способность мыслить самостоятельно — а это они умеют, уж поверь мне. Жизнь Блейри повиснет на волоске. Могу побиться о любой заклад: он и его спутник лишнего дня не задержатся в Холмах, но предпочтут убраться отсюда как можно скорее и дальше.
— И заявятся в… какой тут ближайший город? В Мессантию, Бургот или Карташену, — желчно предположил владыка Аквилонии. — Вместе с Проклятием. Вот веселье-то начнется! Ты хоть догадываешься, в какую мерзость превратится этот Блейри? Вдруг он загрызет кого? Вдруг окажется, что Проклятие схоже с чумной заразой и начнет распространяться?
— Не будет оно распространяться, — отрезал Одноглазый. — Не моровая язва, поди. О чем мы спорим, Конан? Ты что, напрочь забыл о Пограничье? Что тяжелее на твоих весах: участь одного человека, вдобавок вполне заслужившего позорную смерть, или судьба целого народа? Да Греттайро, как я понял, был побежден в круге моррет и вдобавок подло прибег к сторонней помощи. Его в любом случае ждет изгнание. Пусть уезжает и хотя бы раз в жизни послужит полезному делу.
— Да чтоб тебя вспучило! — рявкнул киммериец. — Сет тебе в попутчики, делай что хочешь!
Хасти кивнул, сложил ладони лодочкой и забормотал что-то в сложенные ладони стремительным речитативом — как и обещал, подумал Коннахар, прямо здесь и сейчас, и отступил на пару шагов, уже наученный горьким опытом, ожидая молнии с ясного неба или раскалывающейся земли.
Ничего подобного не произошло. Конан, сидя на краю лежака, сдвинув брови, с интересом наблюдал за магиком.
Спустя пять или шесть ударов сердца под потолком шатра сгустилось небольшое туманное облачко, алое с голубым отливом. Под подозрительными взглядами людей оно сгустилось, стремительно вращаясь вокруг себя, разбухая и наливаясь трепещущим золотым огнем. Варвар отчетливо проворчал что-то оскорбительное касательно рехнувшихся колдунов и расстояния броска топора. Создатель облачка невозмутимо пожал плечами, протянул сложенную ковшиком кисть — и туман послушно пролился в нее, застыв подрагивающим столбиком, кроваво-красным с редкими золотыми прожилками.
— Вот оно, Проклятие Безумца, — буднично пояснил Одноглазый. — Красиво смотрится, правда?
— И что, всего-то было и делов? — не поверил король Аквилонии, косясь на полупрозрачный то ли кристалл, то ли кусок застывшей жидкости. — Без всяких завываний в полночь, без кровавых жертв, пентаклей, ураганов и всего прочего? Немного побухтел в пригоршню — и все? Сдается мне, кому-то здесь пытаются морочить голову…
— Если бы я посреди ночи запалил без дров костер до небес и собственноручно зарезал парочку молоденьких девственниц, это показалось бы тебе более убедительным? — заломил уцелевшую бровь Хасти. — Настоящие чудеса, между прочим, творятся именно так — тихо, без лишнего шума. До сих пор мы пытались одолеть проклятие дурной силой, ломая его власть могуществом Благого Алмаза. Отсюда все эти красивости, фонтаны огня, молнии с ясного неба и прочее. Теперь же я попросту позвал Кару Побежденных именем ее создателя, и она пришла, как верный пес приходит к хозяину. Все равно что пытаться вышибать железную дверь тараном — или открыть ключом, тихо и незаметно…
Он вдруг по-лошадиному фыркнул, заявив:
— Между прочим, будь на моем месте некто более предприимчивый и не обремененный совестью, он быстро смекнул, что Каре можно подыскать новую добычу. Семейство давнего врага, к примеру. Или всех без исключения обитателей неприятного тебе государства, не исключая младенцев и стариков. Только не предлагай отправить его в Гиперборею! — последнее было добавлено при виде злобной ухмылки, появившейся на физиономии варвара. — Равновесие так равновесие. Блейри получит все без изъятия. Он же так стремился быть во всем первым и единственным! Итак…
— А что сейчас творится в Пограничье, страшно представить, — растерянно протянул принц, глядя, как туманное облачко Проклятия словно бы нехотя рассеивается, превращаясь в искрящуюся, уже с трудом различимую простым глазом ленту. Она сползла с руки Хасти, неторопливо проструилась к стене шатра, отыскала неприметную щель и вылетела наружу.
— Ничего особенного там не делается, — магик с явным отвращением отряхнул руки, поискал, чем бы их вытереть, и воспользовался приготовленной для королевской перевязки чистой тряпицей. — Проклятие завладевало оборотнями постепенно, в течение нескольких дней. Значит, и исчезать будет тоже не сразу. К скограм вернутся разум, возможность менять облики, память о тех временах, когда они были людьми… Общество же маленькой Ричильдис смягчит для них эти внезапные переходы от одного состояния к другому. Что они будут делать потом — не знаю. Может, разбегутся по лесам или вернутся в брошенные дома. То-то для твоего друга Эртеля будет новость — он уже не законный король, а неизвестно кто!
— Не напоминай, — огрызнулся Конан. — Другого выхода все равно не было. Он мне еще спасибо скажет! Эй, а что это там?
* * *
Снаружи донесся чей-то тревожный выкрик, потом еще один… А потом Коннахар поперхнулся воздухом — в шатре возник незваный гость. Именно возник, поскольку Конни был твердо уверен: визитер не отодвигал входное полотнище, но проскочил сквозь него, как игла пронзает тонкую ткань… или огонь прокладывает себе дорогу. Второе сравнение казалось более верным, ибо посреди палатки стояла госпожа Иллирет ль’Хеллуана — с вскинутой правой рукой, вокруг которой расплывалось бледно-оранжевое сияние, сведенными в одну линию тонкими бровями и в небрежно перехваченной поясом чьей-то рубахе, ей великоватой и постоянно сползавшей с плеча. На голове магички красовалась сбившаяся набок повязка. Совершенно некстати Конни пришло в голову, что он видел альбийку только в доспехе и еще раз — в ворохе алых шелков. А у нее, оказывается, очень неплохая фигурка со всем, что полагается красивой женщине, правда, такая же худощавая, как у Айлэ или ее матушки Меланталь. Иллирет пребывала в состоянии еле сдерживаемой ярости, но, кинув быстрый взгляд по сторонам, несколько успокоилась и опустила руку. Готовое вот-вот сорваться и испепелить все вокруг заклятие угасло.
Хасти, только что державшийся орлом, при виде давней знакомой почему-то сгорбился, пытаясь исчезнуть или прикинуться, что его здесь вовсе нет. Конан же взглянул на ль’Хеллуану с откровенным интересом: он ее уже не раз видел и кое-что узнал о загадочной девице из прошлого, но раззнакомиться толком пока не успел.
— Что происходит? — ровный и звонкий голос Иллирет, украшенный темрийским акцентом, вполне подходил для того, чтобы дробить на мелкие части кристаллы или совершать иные разрушительные действия. — Это походило на чары Исенны… Они вспыхнули, разгорелись и пропали. В чем дело?
Около шатра затопотали шаги, кто-то вежливо кашлянул, затем полотнище решительно откинули в сторону и внутрь сунулась бледная Айлэ Монброн. Из-за ее плеча выглядывал встревоженный мэтр Ариен Делле.
— Извините нас, пожалуйста, — баронетта, стоя на пороге, торопливо присела в полупоклоне. — Я просто хотела убедиться, что все в порядке. Мы сидели, разговаривали… а госпожа Иллирет вдруг схватилась за голову, крикнула что-то непонятное, вскочила и побежала сюда. А мне стало чуточку нехорошо… потому что поблизости кто-то использовал очень могущественное колдовство, я такого никогда не встречала. Хасти, это ваших… твоих рук дело? Ты же нас перепугал до смерти — и меня, и ее!
— Я не виноват, что вы обе такие чувствительные, — не поворачиваясь и не поднимая головы, буркнул Одноглазый.
Поскольку отец молчал, Коннахар решил вмешаться с объяснениями:
— Это было Проклятие Безумца. А теперь его нет и больше не будет. Хасти его уничтожил. Совсем.
— Правда? — дружным хором переспросили девица Монброн и мэтр Ариен.
— Истинная, — соизволил наконец заговорить повелитель Аквилонии. — Сдохло Проклятие. Изошло зловонным дымом. Вы двое, сходите-ка в местную часовню и взгляните, как там этот ублюдок Блейри. Только внутрь не суйтесь, посмотрите через окно. Потом вернетесь и расскажете. Коннахар, прогуляйся с ними.
— Хорошо, — не очень понимая смысл просьбы, кивнул Коннахар. Он послушно вышел следом за своей подругой и мэтром, хотя ему позарез хотелось узнать: возможно, госпожа ль’Хеллуана наконец-то сменит гнев на милость, решив обратить внимание на Хасти?
Альбийка, однако, вознамерилась покинуть палатку следом за принцем.
— Останься, — непререкаемый приказ киммерийца остановил ее на пороге. — Говорю тебе, дева, постой! Не сомневаюсь, какой-то там людской король тебе не указ, но нужно же иногда и вежество соблюдать…
Медленно, нехотя Иллирет ль\'Хеллуана вернулась в шатер, по-прежнему избегая встречаться взглядом с Хасти.
— Ну, уже лучше, — проворчал Конан. — Наконец мы остались наедине, ты, я и вот эта одноглазая нелепица, давно я ждал этого счастливого момента… Что-то у вас не ладится, это я понимаю. Теперь знать бы еще, что именно. Может, поведаешь, Иллирет?
— Я не обязана… — вздернула аккуратный носик альбийка.
— Конечно, не обязана, — с готовностью согласился киммериец. — И знаешь, если бы вы друг другу были безразличны, я бы слова не сказал, живите как хотите! Но так уж вышло, что я знаю Хасти вот уже… словом, очень давно, и ценю этого мерзавца куда больше, чем он того заслуживает. Так что когда я вижу, как мой одноглазый приятель ходит сам не свой в двух шагах от собственного счастья, у меня сердце кровью обливается! Ну что он такого сделал, за что ему немилость?
Случилось чудо. Горячая речь киммерийца явно затронула некие чувствительные струнки в душе медноволосой магички. Альбийка покраснела, гордо распрямила плечи, уперла в бока сжатые кулачки совершенно тем жестом, что и горластые торговки на кордавском рынке; ее серые с прозеленью глаза от гнева засверкали еще ярче. Ну просто чудо как хороша! — восхищенно подумал король Аквилонии.
И в следующий миг мысленно добавил: кабы еще и не кричала… Гневный голос альбийки зазвенел под сводами шатра:
— Что он сделал с собой? Как он мог допустить такое? И что он сотворил с нами, как он мог бросить нас в решающий момент? Ведь я говорила ему, просила, предупреждала: мирные переговоры не более чем западня, не ходи, не вернешься! Как можно быть таким глупцом?..
— Та-ак, — озадаченно крякнул варвар. — Слово предоставляется обвиняемому… Хасти, да что с тобой такое?! Очнись наконец, скажи что-нибудь той, о ком ты мечтал восемь тысячелетий — вот она, стоит перед тобой!
— Да ему просто нечего сказать в свое оправдание! — удивительно, но в голосе альбийки послышались слезы. — А может, восемь тысяч лет — слишком долгий срок для того, кто клялся в вечной любви? Может, я стала тебе неинтересна? Скажи, только дай понять!
— Серьезное обвинение, — Конан покрутил головой. Хасти по-прежнему мертво молчал, свесив голов между колен и обхватив ладонями виски. — Вообще-то, сколько я его знаю, никогда за ним не водилось такого, чтобы он бросил кого в беде. Дурака свалять, ввязаться в что-нибудь смертоубийственное, справедливость причинять — это да, это сколько угодно… Любезная Иллирет, поверь тому, кто знает Хасти получше его самого: что бы он там ни натворил, он это не со зла!
— И как давно ты его знаешь, могу я спросить? — немедля вскинулась Иллирет.
Конан задумался, подсчитывая:
— Лет пятьдесят точно будет. С тех пор, как он в Шадизаре объявился в… ну да, в одна тысяча двести шестьдесят четвертом году от основания Аквилонии. Да при каких обстоятельствах, это просто сага! Ты не поверишь, девица, но я собственными глазами видел, как он вылезал на белый свет прямиком из самого обыкновенного…
— Конан, ради всех богов и меня в том числе — замолчи, будь другом, — устало буркнул Одноглазый, не поднимая, впрочем, головы. — Ей это неинтересно.
— Напротив, очень даже интересно! — возразила неугомонная альбийка. — Так откуда же он вылез?
— Если скажешь еще хоть слово, не посмотрю, что ты король всея Аквилонии и наложу проклятие вечной немоты! — взревел Хасти, оторвавшись наконец от созерцания путаных узоров потертой напольной кошмы. Голос его, однако, мигом пресекся, едва сталь единственного зрачка мага столкнулась с пепельно-изумрудным взглядом магички, зазвучал хриплой мольбой:
— Иллирет… милая, родная, постарайся же понять — то, что случилось для тебя всего лишь прошлой ночью, для меня уже давно стало прошлым. Прошлым, о котором я стараюсь забыть. Я тысячу раз вспоминал Цитадель, тысячу раз казнил себя за глупость, снова, снова и снова! Но пойми же и ты — то была первая война, самая первая от рождения мира, понимаешь? Кто, ну кто мог знать? Для всех нас это было впервые… Я не думал, что они пойдут на такую подлость… Да, я открыл Тропу, лишь вняв вашим сомнениям, но я верил до последнего, что Сотворенный не способен на предательство… Любимая…
— Скажи еще раз… — севшим внезапно голосом попросила Иллирет ль\'Хеллуана.
— Я верил до последнего, что Сотворенный…
— Нет, не то… Дальше…
— Любимая…
— Гм… Суд удаляется на совещание… Пойду прогуляюсь, — пробормотал Конан и выскользнул из шатра, стараясь быть как можно незаметнее.
…Когда спустя довольно долгое время он вернулся, то застал одноглазого мага на прежнем месте и в прежней позе. Иллирет испарилась.
— Ну? — весьма невежливо рыкнул киммериец. — Опять поссорились?
Хасти поднял голову, и от блаженного выражения, разлитом на обычно суровом и неприветливом лице мага, Конан на мгновение опешил. Потом понял.
— Не перестаю тебе удивляться, варвар, — негромко сказал магик. — И с ужасом думаю о том дне, когда ты стребуешь с меня все мои неоплатные долги. За сегодняшнее прибавь еще одно желание. Чего хочешь — вечную жизнь? Алмаз величиной с голову слона?.. Только скажи.
— А что, ты и вечную жизнь можешь? — хмыкнул киммериец.
— Не могу. Это я для примера.
— Долги твои тебе прощаю, спи спокойно, — довольно ухмыльнулся Конан. — А желание мое таково: сделай одолжение, сыщи мне некоего Коннахара. Где мальчишку демоны носят?..
Разыскивать Коннахара по землям Школы, впрочем, не потребовалось — он объявился сам. Спустя четверть колокола в глубине хозяйского дома послышался мелодичный перезвон. Странный звук повторялся снова и снова, и наконец Конан вспомнил: так звонит невидимый колокол у ворот, возвещая, что в «Сломанный меч» пожаловали гости. А затем в королевский шатер просунулась голова Коннахара — на лице написана тревога:
— Отец, похоже, у нас неприятности. Тот гуль, что обещал привезти выкуп, вернулся. И не один. Под воротами целый отряд.
Часть 5. Между прошлым и будущим
Глава первая
Правда и ложь
15–18 день Второй Летней луны.
Для хорошего знающего Забытые Леса путника, к тому же едущего верхом, дорога от озера Синрет до пещер, носивших имя Двергских Штолен, отнимет от силы день — выехав утром, доберешься к вечеру. Но Хеллиду еще в самом начале пути пришлось сделать изрядного крюка, дабы заглянуть в Эспли, разжившись там лошадью и некоторыми запасами для краткого путешествия. Упущенное время бывший подручный Блейри собирался наверстать, продолжив путь ночью, но позаимствованный конек напрочь отказался сломя голову нестись в темноте через незнакомый лес, и Хеллиду поневоле пришлось остановиться на ночевку.
Все это время рабириец был занят только одним — думал, прикидывал так и эдак, пытаясь отыскать выход и не в силах найти его. В предчувствии именно такой безнадежной ситуации Князь заставил своего подручного дать клятву верности. Тогда Хеллид пообещал любой ценой вытащить Блейри из когтистых лап судьбы, но теперь начал сомневаться, что ему это удастся. Если бы в «Сломанном мече» оставались только люди… Их мало, меньше десятка, они ранены и обессилены, с ними можно справиться. Но рядом с Детьми Дня — одноглазый колдун. Первое, что они сделают — выпустят его на свободу. Если бы Раона успела перерезать ему глотку или смогла подчинить себе… Глупая надежда. Раона Авинсаль больше корчила из себя колдунью, чем на самом деле являлась таковой. Почему-то Хеллиду упорно казалось, что безумной гульки больше нет на свете, и загадочный столб пламени над лесом как-то связан с ее кончиной.
Значит, придется пока сыграть по правилам людей. Судьба развенчанного Князя Лесов целиком и полностью зависит от него, Хеллида. Должно быть, сами Лесные Хранители нашептали ему в тот злосчастный вечер в Малийли мысль о том, что не стоит избавляться от выполнившего свою обязанность Лайвела. За три минувших седмицы да Греттайро так и не спросил у своей правой руки, что стряслось со старым Хранителем — то ли узнал сам, заглянув в мысли подчиненного, то ли это его не слишком занимало.
Прочие обитатели Лесов довольствовались слухом о смерти Лайвела, однако бывший управляющий Драго отнюдь не пребывал за Гранью.
Хеллид укрыл его в опустевших Двергских Штольнях, поручив охрану двоим дуэргар, входившим в шайку, некогда навестившую Мессантию. В их обязанности входило денно и нощно не спускать глаз с подопечного, обеспечивать его всем необходимым, время от времени присылая Хеллиду весточки с новостями. Из новостей следовало, что Хранитель не пытается бежать, не ведет разговоров с караульными, зато, пребывая в сумрачном состоянии ума и духа, уже дважды пробовал наложить на себя руки. В конце концов разозлившиеся стражи, едва не утратившие пленника, пригрозили держать его связанным либо прикованным к стене. Угроза подействовала: больше таких выходок не повторялось.
И вот, остановив лошадь утром 16 дня Второй летней луны у склона холма, скрывавшего вход в подземный лабиринт, Хеллид выяснил, что его приказания по-прежнему выполняются в точности. Никаких следов присутствия живых существ, тишина да шелест осинового мелколесья. Скрывавшиеся в пещерах рабирийцы объявились только после условного оклика, с заметным оживлением выслушав новость о том, что их скучная служба, кажется, подошла к концу. Но прежде нужно выполнить еще пару заданий: во-первых, сопроводить старого Хранителя к колдовской школе у озера Синрет; во-вторых, отвезти туда же некий предмет…
Местонахождение отлитого из бронзы сундучка, неожиданно тяжелого для столь небольшой вещи, Хеллид запомнил накрепко. Почти три седмицы назад они с Блейри, пыхтя и вполголоса переругиваясь, оттащили зловещую вещицу в одно из дальних ответвлений пещеры, выкопав для нее яму в песчаном полу. Вместо надгробия да Греттайро, ухмыляясь, сложил горку из приметных светлых камней.
Теперь бесформенный сверток извлекли наружу, спустили вниз по склону и навьючили на спину одной из лошадей, пасшихся в укромной ложбине неподалеку от Штолен. Убедившись, что драгоценный груз надежно размещен на спине животного, Хеллид вернулся, дабы забрать вторую долю своего выкупа за жизнь Блейри.
Лайвела содержали в маленькой келье, вход в которую перегораживала собранная из тонких жердин решетка. Как и требовал Хеллид, пленника снабдили всем необходимым для жизни: топчаном, колченогим столом и даже масляной лампой. Завидев у входа в пещеру новое лицо и признав его, старый Хранитель не выказал ни страха, ни удивления. Хеллид на его месте хоть немного, а струхнул бы — вдруг гость прибыл сюда с приказом избавиться от живого напоминания о временах правления Драго? Лайвел ничего не спросил, а Хеллид ничего ему не сказал, единственно осведомившись: в состоянии ли управляющий покойного Князя забраться в седло и проделать дневной перегон?
Ответом послужил молчаливый кивок. Решетку отодвинули, и седой рабириец в черной одежде получил наконец возможность выйти из заточения.
Довольно скоро выяснилось, что Хранитель переоценил собственные силы. На лошади — хотя ему подобрали самую смирную — он держался еле-еле, постоянно сползая набок и вынуждая спутников к частым остановкам. Дневной свет поначалу едва не ослепил его, свежий воздух вызывал долгий приступ одышки, и Хеллид в который раз мысленно выругал стрегию — если бы она обращалась со стариком более бережно, они сейчас избежали бы многих хлопот. Спутники предлагали поступить проще: накрепко привязать Лайвела к седлу и гнать во весь опор. Авось, дотянет до озера, а там отлежится. Поступить так Хеллид не рискнул, опасаясь доставить в «Сломанный меч» не живое существо, но труп, и отряд продолжил свое неспешное странствие.
…Берега Синрета медленно, но неуклонно приближались, а правая рука Князя Блейри по-прежнему не мог отыскать ответа на вопрос: как вырвать да Греттайро у людей, не отдавая им ни Венца, ни Вместилища Мудрости? Как вернуть утраченное? Неужели ему придется смириться перед каким-то варварским правителем? Хеллида не слишком интересовали причины, приведшие к столь печальному положению дел, он предпочитал думать о том, как справиться с последствиями.
И прихотливая судьба, похоже, решила даровать ему последнюю возможность проявить себя.
Подарок Небес встретился Хеллиду, его подопечному и сопровождающим на пустынной лесной дороге, соединяющей Синрет и Найолу, около третьего дневного колокола 18 дня Второй летней луны. Дар имел довольно грозный и внушительный облик двух десятков всадников, двигавшихся в направлении полуденного восхода. Отсутствие Князя и какого-либо командования в течение уже почти седмицы потихоньку начинало вносить определенное смятение в ряды рабирийского ополчения, назначенного оберегать бывшую границу Забытого Края. После падения Вуали Мрака на рубеже с Зингарой появилось множество вооруженных людей, продвигающихся вглубь Холмов. Попытки местных обитателей задержать их пока оказывались бесполезными. Рабирийцы отступали, укрываясь в Лесах, знакомых до последней тропки, отправляя гонцов с паническими сообщениями к Князю и не получая никакого ответа.
Вдобавок в последние три дня случилось что-то странное: многим из ополченцев начало казаться, будто в их мыслях возникла опустошенность — пугающая и приятная одновременно. «Как выйти из душного помещения на свежий воздух», — большинство для описания своего состояния использовало именно такой образ.
Опустошенность сменилась тягой к действию: осмысленному, направляемому не приказами извне, но собственной волей и разумом. Иногда это приводило к объединению разрозненных групп лесных стрелков в отряды, действующие на свой страх и риск.
Именно такой вольный отряд шел к зингарской границе, намереваясь по дороге расшириться за счет новых соратников и попытаться избавить Рабиры хоть от какого-то количества завоевателей. Хеллид и его спутники только выбрались с тропы на тракт, вынужденные сделать очередной краткий привал, когда ветер донес сперва приближающуюся частую дробь множества копыт, а затем из-за поворота появилась голова разъезда, идущего крупной рысью. Кавалерии у нас всего ничего, вспомнилось Хеллиду, набирали мы туда лучших из лучших и сберегали на крайний случай. Поди ж ты, как сошлось одно к одному — тут тебе и случай самый что ни на есть крайний, и отборная гвардия… повезло. Откуда-то рабирийцы раздобыли даже знамя, правда, не поднятое Блейри зеленое полотнище с перекрестьем двух сабельных лезвий, а прежнее, лазурно-серебряное, с башней и единорогом.
В иное время это обстоятельство заставило бы Хеллида насторожиться. Теперь же его голова была занята иными заботами.
При виде четырех одиноких соотечественников, разбивших у обочины свой маленький лагерь, всадники один за другим осадили коней. Вполголоса Хеллид прошипел своим, чтобы помалкивали, а самое главное — не позволяли без нужды открывать рот Лайвелу. Мысль, ясная и четкая, как полуночная зарница, пришла ниоткуда, затрепетав попавшей в цель стрелой, и Хеллид резким тоном бросил ближайшему воину:
— Старшего ко мне, живо!..
— Это кто здесь такой нетерпеливый? — откликнулся чей-то спокойный голос. Промеж расступившихся в стороны воителей проехал на чалой лошади всадник — жилистый, будто из веревок скрученный рабириец годами немногим старше самого Хеллида, в видавшем виды кожаном нагруднике и, редкое дело среди лесных стрелков, с длинным прямым мечом в заплечных ножнах. Узкое костистое лицо показалось подручному Блейри смутно знакомым, что и подтвердилось спустя мгновение.
Спешившись, рабириец коротко кивнул в знак приветствия и заговорил, растягивая слова, отчего в его голосе Хеллиду почудилась скрытая насмешка:
— Если не ошибаюсь, тебя зовут Хеллид. Ты — один из свиты Князя, не так ли? Я видел тебя на церемонии в Малийли. Мое имя Йестиг из рода Уэльва, и если тебе нужен старший над этими молодцами, так он перед тобой. Вообще-то в этих местах небезопасно, брат. Кругом полно зингарских разъездов, а они в последнее время сперва стреляют, а уж потом спрашивают подорожную…
— Ты и твой отряд пойдете со мной, — пропустив мимо ушей упоминание о близком присутствии человеческой армии, перебил Хеллид. — Сейчас мы свернем лагерь и отправимся дальше, — подумав, что не помешает добавить грядущему предприятию толику значительности, он веско присовокупил: — Вам повезло. Сегодняшней ночью вы сразитесь во имя спасения жизни и свободы вашего Князя с подлыми захватчиками.
Седмицу тому назад именем Князя Хеллид мог повести восторженных гулей на штурм Золотой Башни. Сегодня магический титул почему-то не подействовал. Вместо беспрекословного и немедленного подчинения Йестиг Уэльва задумчиво поскреб острый подбородок и сообщил, на мгновение повергнув Хеллида в состояние, близкое к столбняку:
— Хотел бы я знать, где был Князь, когда мы слали ему депешу за депешей, нуждаясь в помощи… Конечно, мы по-прежнему верны ему… хотя теперь у нас свои планы, ничуть не менее важные… Но раз речь идет о его жизни и свободе… Говори, я слушаю тебя.
Хеллид уже собирался выдать самоуверенному отпрыску семьи Уэльва все, что он думает о беспримерной наглости юнцов, осмеливающихся задавать никчемные вопросы ближайшему из присных Блейри да Греттайро, но вовремя одумался. Ему позарез нужны два десятка лучников, стоящих за спиной Йестига, и, хотя они ведут себя совсем не так, как подобает преданным воинам армии Князя Лесов, он должен найти способ привести их к Синрету. Ссора — не лучшее средство, а заслуженное возмездие может и потерпеть. Они не подчиняются приказу одного из соратников Князя, хотя подтверждают свою верность Венцу? Хорошо, тогда он угостит их правдоподобной историей. Умение выдумывать никогда не было его сильной стороной, но сейчас, когда разум Хеллида обострился сознанием близкой опасности, он ощутил нечто, похожее на вдохновение.
* * *
— Ваши и другие просьбы о помощи оставались без ответа, потому что Князь не имел возможности этого сделать, — со всей доступной ему убедительностью начал Хеллид, обращаясь как к Йестигу, так и к его спутникам — некоторые из них также спешились, подойдя ближе. — Мне тяжело об этом говорить, но он… Он в плену.
— Князь? В плену? — тихо ахнул кто-то из подчиненных Уэльвы из-за спины своего командира. — Но как…
— Тихо, — не оборачиваясь и не повышая голоса, бросил Йестиг. Разговорчивый немедленно смолк — похоже, авторитет в своей команде у Йестига был нешуточный. — Кто же пленил Князя?
Цепкий взгляд выцветших серых глаз Уэльвы не отрывался от лица собеседника.
— Люди, — напустив на себя скорбный вид, ответствовал Хеллид. — В Лесах никто об этом не знал, но Князь намеревался переговорить с правителем людского королевства Аквилония. Вы же наверняка слышали: в начале лета где-то на наших землях потерялся аквилонский принц. Его отец приехал разыскивать своего ребенка.
— Аквилонец? Ты имеешь в виду этого варвара, что последние лет двадцать правит Троном Льва? — озадачился Йестиг. — До нас доходили слухи о потерявшемся мальчике, но я и предположить не мог, чтобы человеческий правитель отважился приехать в Рабиры. И что же?
— Они встретились, но аквилонские предатели вероломно…
— Где это случилось? — перебил Йестиг.
Хеллид с трудом сдержал гнев. «Если бы твоя помощь не была мне столь необходима, Йестиг из рода Уэльва, — подумал он, — за свои несносные манеры ты бы уже давно лишился языка. Возможно, это тебя еще ожидает…»
Пока же он ответил вполне мирно:
— В магической школе «Сломанный меч» на берегах озера Синрет.
— Ближе места не нашли… — недоуменно буркнул Уэльва. — Что же там произошло?
— Предательство, конечно — на что еще способны люди? Они нарушили условия мирных переговоров и схватили Князя. Уже не в первый раз — вот и Драго тоже…
— Да, именно. Поэтому мне странно, что новый правитель Лесов попался на ту же приманку, что и прежний… А что же охрана? А сам Князь? Я видел, что он умеет. Хотел бы я посмотреть на человека, способного одолеть его в поединке… Эй, погоди-ка! Сколько же тогда воинов было с Князем — и сколько с Аквилонцем? И кстати, сколько людей там осталось сейчас?
Когда до Хеллида дошел скрытый подвох, содержащийся в совершенно невинном и простом с виду вопросе, он ощутил легкую панику. А в самом деле, сколько?! Ответить — «много»? Вояки могут не захотеть следовать за ним или с лучшими намерениями предложат приискать подкрепления. Драгоценное время уйдет на никчемные проволóчки. И потом, они же все равно увидят своими глазами, сколько там человек на самом деле… Если же сказать «мало», возникнет закономерное подозрение: каким мрачным чудом малое людское воинство смогло одержать верх над Блейри да Греттайро, слывшим в Лесах непобедимым, и его охраной?..
— Мы защищались, — брякнул Хеллид. Его уверенность начала утекать, словно песок сквозь пальцы. — Убили многих людей, там было настоящее сражение, и… и Князь велел нам сложить оружие, дабы не губить понапрасну жизни своих подданных.
Померещилось, или сидевший на пеньке Лайвел еле слышно хмыкнул себе под нос? Нет, показалось. Старик хранит молчание, как ему и было велено. Йестиг уже несколько раз удивленно косился на дряхлого рабирийца, но пока не задал относительно его личности никаких вопросов.
— Во как, — крякнул Уэльва, озадаченно приподняв бровь. Его спутники негромко зашумели. Теперь спешилась большая часть конного отряда, обступив собеседников. — Вы убили многих, но осталось еще больше? Получается, аквилонцы задавили вас числом? Сколько ж тогда народу притащил с собой варвар — легион, что ли? И Князь сам сдался на их милость? Ничего не понимаю… Ну хорошо. Тогда ответь мне, во имя всех духов-покровителей: если Князь сидит в застенке, а его охрана перебита, какого рожна ты, его правая рука, жив и на свободе?
— Меня выпустили, — Хеллид взмок. По части плетения небылиц, как он теперь понимал, ему до Блейри было далеко… Проклятье! За последние дни он напрочь позабыл, сколь непоколебимо логичны бывают его соотечественники, когда их разум не затмевается сладким дурманом Венца. — Я должен был привезти выкуп за жизнь Князя. Но, увидев вас, решил…
— Чем дальше, тем страньше, — хмыкнул Йестиг. — Выкуп? Аквилонскому-то королю? Ничего себе… Ну и где он, выкуп? Что-то не вижу я при вас телег с мешками…
— Наш выкуп имеет… э-э… своеобразный вид, — вывернулся гуль, уже сожалея о намерении привлечь на свою сторону случайно встреченный разъезд. — И мы вполне способны доставить его сами. Я передумал. Пожалуй, будет лучше, если вы поедете своей дорогой. Мы справимся сами.
— Так сколько людей засело в «Сломанном мече», ты сказал? — внезапно спросили из-за плеча Йестига.
Не успевший подумать над ответом Хеллид выпалил правду:
— Около десятка, — удивленный ропот был ему ответом. — Но вам ни в коем случае не стоит туда соваться, на их стороне одноглазый колдун! — запоздало и совершенно некстати добавил он, решив припугнуть рабирийцев упоминанием о магике.
Пугаться столпившиеся вокруг стрелки не стали. Однако изумились так, будто на их глазах вдруг заговорила лошадь — загомонив все разом:
— Одноглазый в Рабирах?! Воистину добрая весть!
— Но откуда он взялся, во имя Темного Творения?!
— Да, но если он самолично там был, то я не понимаю…
— Молчать! — гаркнул Уэльва. На сей раз ему пришлось сильно повысить голос, чтобы добиться относительной тишины. — Что ты несешь, парень? Одноглазый был в «Сломанном мече» и допустил побоище на землях собственной школы? И к тому же содействовал пленению Князя? Одно из двух: либо ты вконец спятил, либо, клянусь Предвечным, врешь похлеще пьяного матроса!
— Люди его подкупили… — ничего лучшего Хеллиду придумать не удалось.
— Ты что, лотоса обкурился? Чем подкупили?! — откровенно заржал Йестиг.
— Я знаю, знаю, чем! — громко встрял неугомонный шутник за спиной старшины. — Аквилонец пообещал ему коронный патент на занятия некромагией! Я сам слышал, Хасти однажды жаловался: уж так ему нравится воскрешать покойников, да вечно с погостов прогоняют!
— Мийон, заткнись, — под общий хохот бросил Уэльва и вновь обратился к Хеллиду: — Ну ты и заврался, брат… В человеческих королевствах вряд ли сыщется что-то, обещанием чего можно прельстить Хасти. И потом, его присутствие в Синрете меняет все. Хасти всегда был совестью и справедливостью Рабиров. Он не позволил бы никакого безобразия, сколько бы людей не околачивалось рядом.
— Пока мы здесь препираемся, Князя, может быть… — сделал последнюю отчаянную попытку Хеллид, но Йестиг вновь резко оборвал его речь:
— Нет уж, теперь помолчи и послушай! Значит, по твоим словам, десять человек во главе с аквилонским королем и Хасти Одноглазым проходят сквозь Леса так, что об этом не знает ни одна живая душа. Они встречаются с нашим Князем и не то вероломно захватывают его силой, не то он сдается им добровольно. Ты говоришь о нешуточном сражении, но сразу же выясняется, что на стороне людей одноглазый маг. Требуешь, чтобы мы немедленно отправлялись освобождать Князя, потом играешь отбой. Да еще люди хотят получить некий выкуп, причем и речи не идет о единственном предмете, ценном для людского правителя — о его пропавшем наследнике! Ты якобы везешь этот выкуп в Синрет — в сопровождении всего двух спутников и Хранителя, о котором, кстати, прошел слух, будто он умер… Ну, ты сам-то себе веришь?
— Йестиг, позволь мне объяснить… — снова завел Хеллид, затравленно озираясь — нет, никакой возможности для бегства… два десятка верховых, не уйти… Йестиг повелительным жестом вскинул ладонь:
— Ты уже наобъяснял, довольно! Поступим иначе. Я обращаюсь к уважаемому Хранителю Венца, — Уэльва сопроводил свои слова почтительным поясным поклоном, — он отчего-то молчит, хотя одно его слово может решить наш спор… Скажите, Хранитель, выслушанная нами история правдива? Зачем вы едете в Синрет? Вы делаете это добровольно или…
«Он узнал Лайвела, — обреченно подумал Хеллид. — Узнал с самого начала. Темное Творение, я в самом деле запутался… Лучше бы они проехали мимо. Может, они стали такими дерзкими, потому что Блейри утратил возможность управлять силой Венца? Управлять Рабирами и волей их жителей? Да, наверняка из-за этого. Почему я сразу не подумал?..»
Лайвел, на протяжении всего сумбурного разговора неподвижно сидевший на своем пеньке и хранивший молчание, поднял голову, подслеповато оглядев обочину лесного тракта, рассыпавшийся конный отряд и своих сторожей.
— Зачем мы едем в колдовскую школу — то мне неведомо, — в скрипучем голосе старого рабирийца почему-то появилось мрачное, довольное ехидство. Очевидно, он уже понял, в какую ловушку неосмотрительно загнал себя Хеллид, но не торопился обличать его перед лицом случайных встречных, опасаясь стремительных кинжалов дуэргар. Теперь же можно было говорить в открытую: в присутствии недружелюбно настроенных лесных стрелков двое хеллидовых подручных не посмели бы лишний раз шевельнуться без крайней нужды, не говоря уж о том, чтобы причинить вред почтенному старику. — Говоря по чести, до сей поры я вообще не знал, куда мы направляемся. И историю о пленении и выкупе, молодой Уэльва, я слышу впервые. Зато я в точности знаю другое: тот, кого вы считаете своим Князем и на кого надеетесь — гнусный вор и самозванец.
Последние слова хлестнули, как удар бича. Болтовня среди стрелков затихла. Йестиг невольно стиснул кулаки и метнул в Хеллида острый взгляд, а тот почувствовал, как под ним разверзается земля. Единственное, на что достало его смекалки — на жалкие уверения, якобы Хранитель Лайвел после Грозы слегка не в себе и частенько изрекает безумные вещи. Впрочем, он сам понимал, насколько беспомощны его доводы. Йестиг только скривился и сплюнул. Стрелки возмущенно загудели, придвигаясь, а Лайвел, услышав поклеп, улыбнулся с отрешенным видом далекого от мирских склок создания.
— Я решил. Мы едем в «Сломанный меч». Все вместе, — непререкаемо заявил Уэльва. — От этой истории за лигу несет тухлятиной, и что-то мне подсказывает, что еще больше дерьмовых открытий нас ждет в магической школе. Молись духам-покровителям, Хеллид, чтобы я оказался неправ, иначе… Э, а ну-ка брось это! Даже не пытайся, понял? Оружие сдать! Обыщите их как следует, парни, и на-конь — да помогите уважаемому Хранителю…
Пока лесные стрелки быстро и умело охлопывали его снаряжение, извлекая все припрятанное оружие, Хеллид стоял неподвижно, глядя перед собой пустыми глазами, не в силах поверить в случившееся. Так же молча он забрался в седло, заняв отведенное ему место в середине разъезда и рысью пустил лошадь навстречу приближающимся с каждым мгновениям воротам, украшенным деревянным гербом с изображением сломанного клинка.
* * *
Тяжелые створки в медных украшениях между витых столбов, навес, петляющая между стволами сосен плетеная изгородь… День склонился к закату, и порхающие над оградой колдовские золотые и алые искры различались особенно отчетливо, напоминая рой жуков-светляков. От бронзового кольца на левом столбе по-прежнему тянулась вверх растворяющаяся в воздухе цепочка. Один из подчиненных Йестига дернул за нее, вдалеке призывно и мелодично зазвякал колокольчик.
С десяток ударов сердца ничего не происходило, потом над верхним краем ворот мелькнула чья-то макушка. Неизвестный — с виду не уроженец Рабиров, но человек — вытаращился на расположившуюся полукругом под воротами конницу. Уэльва заранее потребовал от рабирийцев вести себя по возможности мирно, а то засевшие за оградой люди, не разобравшись, вполне могут обстрелять приехавших из арбалетов. Угрюмого Хеллида заставили спешиться и вытолкнули вперед, чтобы караульщики на воротах сразу его заметили.
Не ожидавший появления большого отряда сторож сперва малость струхнул, затем впал в удивление. Новоприбывшие не пытались штурмовать ворота или пристрелить дозорного. Подъехали, дали о себе знать, как обычные гости, и теперь ждали ответа караульного. Поколебавшись еще немного, человек решился подать голос, и из-за стены долетело:
— Это ты должен был доставить выкуп? Но ты сулился приехать один! Кто это с тобой?
— Если он и нарушил обещание, то не по своей вине, — крикнул в ответ Йестиг. — Мы встретили его на дороге и решили проводить… уж больно занимательные истории он нам плел. Скажи, Хасти Одноглазый в Синрете? Я хотел бы увидеть его и спросить кое о чем.
— Он тут, — поразмыслив, откликнулся караульный. — Но мне придется сходить за ним. Обождете, ладно? Я быстро.
Обещанное «быстро» растянулось на половину колокола. Стрелки негромко переговаривались, Лайвел ожившим памятником самому себе восседал на спине лошади — после краткой речи он вновь замкнулся в молчании, посчитав, что сказанного вполне довольно. Хеллид исчерпал все известные ему проклятия и просто ждал, уже ни на что не надеясь. Наконец за воротами послышались приближающиеся и спорящие голоса, и над площадкой для караульных неспешно воздвигся некий долговязый силуэт, безошибочно узнаваемый бóльшей частью обитателей Рабиров. Немного помешкав, к нему присоединился могучего сложения седой мужчина из рода людей. Гигант бормотал себе под нос нечто неразборчивое и наверняка нелестное для окружающих, и двигался как-то неуклюже, точно недавно получил серьезную рану и теперь опасался ее повредить. Прочие люди рассыпались вдоль ограды — сквозь переплетения прутьев иногда можно было заметить их торопливые перебежки.
Невозмутимо оглядев единственным глазом воинственное сборище под воротами его собственной школы, Хасти наклонился вперед, во всеуслышание заявив:
— Двоих из вас мы ждали, прочих — нет. Почтенный Лайвел, рад видеть тебя в относительном добром здравии. Сожалею, сегодня из меня не выйдет гостеприимного хозяина — пока не выяснится, с какими намерениями сюда явились твои спутники. Кто-то хотел говорить со мной? Слушаю, только излагайте покороче.
Чалая кобыла, повинуясь движению поводьев, стронулась с места. Йестиг не стал спрыгивать не землю: в конце концов, разговаривать со стоящим на довольно высокой стене человеком легче всаднику, нежели пешему — иначе придется все время задирать голову. Он назвался, и Хеллид услышал пересказ собственной выдумки, со стороны и впрямь выглядевшей шитыми белыми нитками. Уже на середине повествования аквилонский король, спутник Хасти, попытался вмешаться, высказав свою точку зрения на события трехдневной давности. Резким жестом чародей убедил его пока хранить молчание.
— …иного способа отличить ложь от правды я не видел, и мы отправились вместе с ними, — закончил Уэльва. — Мы не желаем зла людям, находящимся в Школе — если только они не попытаются причинить вред нам. Кстати, я прав — перед нами правитель людского королевства Аквилония? Вы отыскали своего сына?
— «Да» на оба вопроса, — буркнул варвар. Вспыхнувшие поначалу опасения, что удравший подручный безумного князька таки приволок с собой подмогу и намерен учинить захват магической школы, пока не оправдывались. Хасти уверял, будто не чует беды, былые кровопийцы смирно топтались под стеной, а рассказанная их старшим история… Да уж, такую можно придумать только от отчаяния. Чего не натворишь, пытаясь выполнить данную клятву — это король Трона Льва отлично знал по себе.
— Оч-чень познавательно, — протянул Одноглазый. — Я бы сказал, весьма и весьма… Не слишком-то честная игра, Хеллид. Понимаю, тебе очень хотелось обвести нас вокруг пальца. Ладно, одну часть обещанного выкупа я вижу, где вторая?
— В чем же состоял этот загадочный выкуп? — не удержался от вопроса Йестиг. — Я спрашивал, но так и не получил точного ответа.
— Хеллид предложил обменять жизнь Князя на жизнь Хранителя и Анум Недиль, — как ни в чем ни бывало растолковал магик. Йестиг утратил дар речи. Внизу повисло растерянное молчание, стрелки недоуменно переглядывались между собой, и, наконец, чей-то обескураженный голос медленно произнес:
— Как — Анум Недиль?.. Он же находится у людей. Они похитили Вместилище Мудрости сразу после Грозы и увезли за Алиману. Мы своими ушами это слышали, от Князя, на коронации в Малийли!
— И какие бессовестные злодеи похитили сокровище Лесов, Князь вам тоже сказал? — с ноткой сочувствия вопросил Хасти. Откликнулись сразу несколько рабирийцев:
— Говорил, да… Пуантенцы с помощью сына Драго, Рейенира… В обмен на часть земель, когда люди захватят Леса…
— Ты как, по-прежнему хочешь отпустить этого Блейри? — вполголоса осведомился Конан. — Ну ты посмотри, до чего предприимчивая скотина… Всем и каждому умудрился прицепить на спину по дохлой псине. Даже Рейе приплел!
— Жаль вас разочаровывать, но ничего подобного не было, — отчеканил Одноглазый. — Подтверждение моим словам должно лежать в одном из седельных мешков Хеллида — если он в самом деле прибыл сюда с намерением спасти шкуру своего господина.
— Обыскать, — бросил в сторону Уэльва. Перетряхивание небогатого скарба Хеллида и его спутников оставило бывшего помощника Блейри безразличным, хотя бывшие с ним дуэргар попытались воспрепятствовать такому обращению. В итоге их обоих стащили с лошадей, причем в слегка помятом и потрепанном виде. С десяток рук развернуло многочисленные слои холста на тяжелом бесформенном свертке. Йестиг сунулся приподнять литую бронзовую крышку, выпустив наружу отблеск тусклого медового сияния, и немедля уронил ее обратно, подведя итог энергическим высказыванием:
— Вот дерьмо! Так и знал, без новых гадостей не обойдется! Ну-ка держите эту троицу, да покрепче, а то еще с перепугу кинутся удирать, лови их потом…
Краткая суматоха завершилась тем, что в Хеллида и его спутников вцепилось по меньшей мере трое-четверо стрелков, лишив не только призрачной возможности к бегству, но не позволяя сделать даже шага в сторону. Уэльва, изрядно запутавшийся в противоречивых и внезапно меняющихся новостях, встал около ларца с сокровищем, в его уверенном и насмешливом прежде голосе слышалось тщательно скрываемое отчаяние:
— Так что здесь произошло, в конце-то концов?! Это — выкуп? Хасти, Князь и в самом деле заточен в Школе? Мы можем с ним встретиться? Пусть он…
— Полюбоваться на своего Князя вы можете, причем очень скоро, — кивнул магик и, отступив на шаг назад, негромко скомандовал стоявшим внизу пуантенцам: — Отпирайте ворота. В конце концов, негоже держать гостей за оградой. Конан, я знаю, что делаю. Этот отряд станет первым, кто узнает правду и разнесет ее по всему Забытому Краю. А вот поговорить с Блейри да Греттайро вам вряд ли удастся, — эта фраза уже относилась к Йестигу и его стрелкам. — Нет, он жив и почти что цел, но ему вряд ли суждено и далее править Лесами. Он теперь изрядно смахивает на растение. Такое тихое и полностью лишенное рассудка. Причем винить в случившемся ему некого, кроме самого себя. Немногим, знаете ли, удается остаться бодрыми и здоровыми после круга моррет и поединка Сил…
Тяга Хасти к неожиданным и броским известиям сказалась и здесь: самую потрясающую новость он старательно приберег напоследок. Уэльва — да и не он один — вздрогнули, как от внезапного порыва ледяного ветра. Тяжелые створки тем временем медленно расходились в стороны, открывая доступ в пределы Школы.
— Какой моррет? — непонимающе затряс головой Йестиг. — В любопытные же времена нам довелось жить… Последний моррет, о котором я знаю, случился лет сто тому. Из круга тогда никто не вышел живым. Князь вызвал кого-то на моррет? Зачем?
— Не он, а его, — кратко, хотя и маловразумительно растолковал аквилонский король, примериваясь, как бы половчее спуститься по шаткой лестнице, прислоненной к краю площадки. Вереница в два десятка всадников медленно втягивалась в открытые ворота «Сломанного меча», проскочивший впереди своих лучников Йестиг Уэльва бросился к Хасти, повторяя свой вопрос: — Зачем Князю понадобилось вызывать кого-то на суд богов? И кого?
— Разумеется, Блейри никого не вызывал, — с усталым вздохом проговорил чародей. — Я при этом не присутствовал, к сожалению. Могу только пересказать слова очевидцев. Вашего Князя обвинили в узурпаторстве и незаконном владении Венцом Лесов. Вызов бросили Иламна Элтанар, бывший герольд Драго, и Рейенир Морадо да Кадена, сын покойного Князя. Иламна погибла. Рейе победил.
Какое-то время Йестиг молча осознавал услышанное, шагая по песчаной дорожке вслед за Хасти и ведя в поводу свою чалую лошадь. Наконец ему удалось облечь безмерное удивление в слова:
— Но в таком случае, где сам Рейе? Он здесь? Ранен? Или уехал? И почему Князь… то есть Блейри остался в живых, если он побежден?
— Традиции моррет были нарушены. Рейе удалился от нас за Грань, а Блейри потерял разум, — холодно процедил Одноглазый. — Мой друг Конан Аквилонский вот уже третий день подряд твердит о том, что бывший Князь Лесов заслуживает казни. Я же настаиваю на совершении обмена. Хеллид получит то, за чем он приехал — а дальше вы вольны поступать с ним и да Греттайро так, как сочтете нужным. Если приговорите их к смерти — я не буду вмешиваться.
— Рейе умер? — из всей речи магика Уэльву по-настоящему опечалила только эта новость. — Я… Мы когда-то были друзьями… Пока ему не вздумалось перебраться в Кордаву. Значит, сплетни, якобы Рейенир пытался с помощью людей избавиться от собственного отца, завладеть Венцом и присоединить Рабиры к Зингаре — это тоже ложь? Умом я понимал: это не может быть правдой. Но почему-то верил…
— Ложь от первого до последнего слова, — кивнул Хасти. Рабириец замолчал и более о подробностях случившегося в «Сломанном мече» не расспрашивал, видимо, придя к некоему решению. Только уточнил, не будет ли Хасти против размещения отряда в Школе и могут ли они оказать какую-нибудь помощь? Скажем, выделить десяток стрелков для сопровождения аквилонского правителя и его людей к границе Рабиров — если те в ближайшее время намерены покинуть Забытые Леса и вернуться в свою страну.
…Когда открылась скрипучая дверь в железной оковке, выяснилось: единственный невольный обитатель капища Лесных Хранителей никуда не делся с отведенного ему места и его внешний облик не претерпел никаких заметных изменений. Блейри да Греттайро лежал на алтарном возвышении, уставив мертвенно пустые глаза в оштукатуренный потолок. Требовалось очень долго простоять рядом — борясь при этом с неприятным ощущением соседства извлеченного из гроба мертвеца, — чтобы уловить тот краткий миг, когда он вроде бы втягивал в себя крохотный глоток воздуха. Раны, нанесенные Князю в круге моррет, не затянулись, но и не кровоточили, как у обычного человека, оставшись глубокими темно-красными порезами. Удирая с берегов Синрета, Хеллид толком не разглядел, во что превратился былой Князь Лесов, и теперь перевел недоумевающий взгляд с бесчувственного тела в изодранной черной одежде на стоявшего снаружи Хасти.
— Люди обещали вернуть его живым, — не очень уверенно заикнулся подручный Блейри, понимая, что любая его попытка спорить обречена. Несколькими удачными словами Одноглазый восстановил против Хеллида всех. Начни он возражать, и не получит ничего, но может запросто расстаться с жизнью. Анум Недиль теперь действительно перешел в руки к людям, так что какое им дело до выполнения весьма условного соглашения? Относительно участи двух своих спутников Хеллид даже не заговаривал, решив предоставить их своей собственной нелегкой судьбе. Пусть выкручиваются сами, если смогут.
— Он и есть живой, — нехотя буркнул магик. — Может, дней через десять или через луну он даже очнется. Решай быстрей: или ты его забираешь таким, как есть, или проваливаешь отсюда. Я могу оценить верность данной клятве, но выходки твоего Князя исчерпали мое терпение. Могу даже одолжить тебе повозку, только сгинь из Школы… и из Лесов тоже.
Желающих помочь перенести напоминающего покойника да Греттайро в подогнанную к порогу капища телегу, запряженную старым гнедым мерином, не сыскалось. Хеллид этого, конечно, не знал, но дареный возок был тем самым, в котором проделал долгий путь от Орволана до «Сломанного меча» сам чародей. Наконец бывший повелитель Забытых Земель очутился на присыпанном парой охапок сена дощатом днище повозки, сверху Хеллид накрыл его полотнищем старой холстины и повел безразличного ко всему мерина к воротам Школы. Встречавшиеся на пути люди брезгливо отворачивались, бормоча проклятия. Рабирийцы хранили молчание, но, судя по паре-тройке брошенных на него косых взглядов, Хеллид обреченно приготовился встретить за воротами все два десятка стрелков Йестига. Традиции вешать преступников в Лесном княжестве не было, но кто его знает, что взбредет в голову гулям, нахватавшимся у людей скверных привычек?