— Фу, как грубо,— поморщился король, и продолжил с плохо скрываемой издевкой: — Киммерия, где вы ныне находитесь, суть страна, где ценится благовоспитанность и куртуазия. Мало того, что вы, месьор граф Клай — я не ошибся в титуле? — дерзите первым встречным, так вы еще и невежливо обращаетесь с дамой. У нас так не принято, сударь. Соблаговолите извиниться, а затем отправляйтесь по своим, без всякого со мнения, важным делам. Вы разве не видите, дама не желает находиться в вашем обществе...

Я, слушая, лишь умилился. Эк варвар насобачился изъясняться за годы королевствования!

— Миллен! — взревел досточтимый граф, устремив злобно-хищный взгляд на девицу.— Немедленно подойди ко мне! А ты, мерзавец — убирайся прочь, иначе...

— Что — «иначе»? — невинно поинтересовался Конан. Когда было названо имя женщины мне показалось, что киммериец чуть вздрогнул.— Иначе вы со своими недотепами порубите меня на куски? Или вызовете на поединок? Проткнете мечом?

Видя, что месьор Клай побагровел, напыжился, словно гусак, и потянулся за оружием, Конан сделал хорошо знакомое всем нам движение — два раза сжал кулак правой руки. Систему безмолвных жестов-приказаний, принятых среди пиратов Зингарского побережья, Конан еще лет двадцать назад переработал и ввел в Тарантийском замке, для большего удобства стражи и личной гвардии короля. Такой знак обязывал подчиненных смотреть в оба и быть готовыми немедля атаковать.

Слуги графа рванулись вперед, но удача им не сопутствовала — одного Конан положил в ползамаха клинком, другому отрубил кисть чуть выше запястья. Неблагообразные месьоры из свиты рыжебородого оказались редкостными неумехами, ибо вместо того, чтобы начать поединки (их четверо и нас четверо), всем скопом навалились на варвара. А Конан отлично знает — когда противников много, обороняющийся имеет куда больше шансов на успех. Враги мешают друг другу, теснятся... Ни я, ни Ротан с Конном так и не успели окрасить чужой кровью свои мечи. Король виртуозно, за несколько мгновений, расправился со свитой графа Клая — одного убил, троих тяжело ранил.

— Я же говорил,— улыбнулся варвар, поднимая голос, чтобы заглушить вопли покалеченных громил, повалившихся с седел,— вам следовало ехать своей дорогой. Видите, что получилось?

Бородатый Клай замер. Еще бы — высокий незнакомец, абсолютно не утруждаясь, поразил всех графских головорезов, которых Клай, наверняка, полагал надежными и опытными людьми. Самому вступить в поединок?

На красном лице толстяка отразились поочередно недоумение, испуг, гнев, и наконец, осторожность, перемешанная с плохо скрываемой яростью.

— Я... я еще вернусь,— пригрозил он, сплюнул, развернул коня и погнал его куда-то на полдень. Трое раненых красавчиков со стонами полезли в седла и отправились вслед. Безрукий через сотню ярдов вновь упал и более не поднялся — потерял слишком много крови, как ни старался зажать перерубленное предплечье левой рукой.

— Он действительно вернется...— Это подала голос женщина.— Клай никогда не бросается пустыми угрозами. К закату их здесь будет два десятка... Но я все равно очень признательна вам, месьоры.

Она стояла в пяти шагах поодаль. Если судить по узкому, породистому лицу и ясным серым глазам, незнакомка была в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Светло-русые, с заметной рыжинкой волосы, нос с горбинкой, губы упрямо поджаты. Манеры выдают блестящее дворянское воспитание.

Но почему Конан смотрит на нее так, будто встретил призрака? И явно смущается?

Меня же более привлекла не девушка, а ее сопровождающий.

Пронзительно-черноволосый мальчишка лет двенадцати. На кого-то неуловимо похож. Неплохо развит для своего возраста, смотрит заинтересованно, но не враждебно. Физиономия чумазая.

Одет по местным обычаям — серая рубаха с вышивкой по вороту и рукавам, вокруг бедер намотан длинный отрез шерстяной ткани в темно-багровую с черным клетку, оконечье которого переброшено через левое плечо и закреплено поясом. На ногах какие-то невообразимые кожаные чуни с обмотками.

Киммерийского племени прибыло — мало нам Конана с наследником!

Кого же он мне напоминает, а?

— Разрешите представиться,— тем временем говорила девушка, смело глядя на молчаливо-задумчивого Конана.— графиня Миллен Клай из Боссонии, племянница негодяя, которого вы, господа, столь неожиданно спровадили. Позвольте еще раз поблагодарить...

— Хальк и Ротан Юсдали из Гандерланда,— я назвался за себя и за Ротана. Глянул на короля, неожиданно бледного и насторожившегося. Конан, перехватив мой взгляд, исподтишка показал кулак сыну, приказывая молчать, и проговорил:

— Кхм... Я... я Конхобар из Темры, вольный эрл. Миллен, а... кто это с вами? Я имею в виду парнишку?

— О, сударь,— улыбнулась дама.— Это мой неожиданный спаситель. Он здешний, из какого-то маленького племени. Собственно, мы уже четыре дня путешествуем вместе — мальчик вызвался быть моим проводником... Он совсем не говорит по-аквилонски...

— Как его имя? — настоятельно потребовал король.

В его голосе скользнула непонятная мне паническая нотка. Подобные интонации варвару не свойственны, это я говорю как человек, знакомый с ним почти тридцать лет.

— Имя? Конан, из рода Канахов.

Теперь понятно, кого напомнил мне маленький киммериец, старательно изображавший из себя тихоню, не вмешивающегося в дела взрослых. Невероятно!

Мне показалось, что король сейчас попросту грохнется в обморок. Но варвар совладал с собой, обескуражено покачал головой и проворчал:

— Значит, Конан... Госпожа Миллен, будет лучше, если грядущую ночь вы проведете под нашей охраной. Ваш дядюшка не оставит попыток любым способом преградить вам дорогу к Бен Моргу.

На сей раз изумилась молодая графиня.

— Откуда вы знаете, что я... мы... направляемся в сторону горы Бен Морг?

Варвар помедлил с ответом.

— Будем считать, что я ясновидящий. И поверьте — я вам не враг. Берите лошадь. У нас неподалеку шатер, мы вас накормим и дадим отдохнуть.

Король повернулся к молча наблюдавшему за нами мальчишке и сказал что-то на киммерийском наречии. Я немного знаком с языком горцев и поэтому понял — Конан-большой приказал Конану-маленькому поймать коня одного из убитых слуг графа Клая и ехать за нами.

Тот поразмыслил и послушался.

Место стоянки решили не менять. Я было предложил королю забраться поглубже в рощицу, чтобы деревья скрыли ясно видный в ночи костер, способный привлечь внимание недоброжелателей, но варвар как всегда решил по-своему. Он подозвал мальчишку, путешествовавшего с госпожой Миллен Клай, быстро поговорил с ним, и на том успокоился. Парень мигом исчез в подступающих сумерках, надо полагать, побежал по поручению короля.

Конн и Ротаи занимались приготовлением ужина и одновременно беседовали с Миллен, которая, стараясь помочь, нарезала мясо и сушеные овощи для котла.

Я слушал и благодарил Митру за то, что божественная воля подарила нам с киммерийцем столь разумных наследников — оба молодых человека ни единым словом не обмолвились о своем происхождении и старались поддерживать мнение благородной госпожи Клай: она встретила путешествующих захолустных дворян, бедных, но благовоспитанных.

Разговоры велись, в основном, о последних сплетнях — недавнем воцарении короля Вилера (это же случилось целых пятьдесят четыре года назад!), о возможной войне с Атреной (это маленькое княжество на полудне Пуантена навсегда исчезло с путевых карт лет сорок тому, когда оно было включено в состав Аквилонии на правах графства), о давно забытых царедворцах и погибших в бесконечных сражениях герцогах...

Я должен благодарить только самого себя за то, что дал Ротану (а ранее и Конну) приличное историческое образование, и они вполне грамотно поддерживали беседу о прошлом.

Миллен удивлялась только их необычной одежде (моды за пятьдесят лет серьезно изменились) и странным случайностям, позволившим ей избежать гнева дядюшки. Откуда, мол, в Киммерии появились аквилонцы? Ответ был простейшим: едем по делам. Каким делам? Неважно. Мы же не спрашиваем уважаемую графиню, почему она старательно избегала близкой встречи с любящим родственником?

Между прочим, Миллен так и не соизволила объяснить причины столь напряженных отношений между ней самой и бородатым графом Клай. А мы, как люди благородные, не спрашивали. Каждый имеет право на собственные тайны. Наконец Конан не выдержал и шепнул мне: — Отойдем в сторонку. Есть разговор.

Мы уселись у корней сосны, на мягкие палые иголки, варвар пожевал губами, словно решая стоит ли говорить, однако положил мне руку на плечо и выдал ожидаемое:

— Знаешь кого мы встретили? Меня самого, и... Заметил фибулу, скрепляющую плед? Мне ее отец когда-то подарил на праздник Самхайнн, а я эту заколку до сих пор храню! Боги, что за бред! Такого не может быть!

— Успокойся,— посоветовал я, опустил руку, подобрал двойную сосновую иглу, еще совсем свежую, и начал ожесточенно переминать зубами. По рту разлился резкий, но приятный вкус хвои.— Знаю, что хочешь сказать. Мы — в прошлом. Твоем прошлом. Ты увидел сам себя и женщину, которую хорошо помнишь. А сейчас решаешь, как поступить. Госпоже Миллен угрожает опасность? Ты не можешь ее бросить? Или?..

— Я ее отлично помню,— сокрушенно выдохнул Конан.— Она погибнет. Очень скоро. Это была женщина, которая отдала свою жизнь ради спасения моей. Миллен я запомнил на всю жизнь. Знаешь, что самое интересное? Я вспоминаю именно эти, нынешние события. Как меня и Миллен спасли какие-то незнакомые люди, как мы переночевали у них в лагере. Не вижу лиц, не вспоминаются имена. Однако... Та полузабытая история во многом определила мою жизнь. Надо мной снова жестоко пошутил Тицо. Он словно предлагает: сделай по другому! Это же ясно, как день! Моя тогдашняя встреча с Миллен... с госпожой Миллен, наш поход к Бен Моргу, сделал мою жизнь такой, какая она была все последующие годы!

Я, старый дурак, не раздумывая, брякнул в ответ:

— Ты сожалеешь о своей жизни? О том, что стал королем Аквилонии? О своих друзьях? Конан, родной, вспомни! Вспомни Эртеля и Веллана, Мораддина и Рингу, Вайда и команду «Вестрела», которым ты командовал два года! Вспомни все города и страны, где ты побывал! Разве об этом можно сожалеть? О судьбе, которая выпадает далеко не всякому, о самой интересной, полной впечатлений, удач и радостей жизни?

— Полной утрат, потерь и разочарований,— в тон мне ответил Конан.— Знаешь, когда я после гиперборейского плена оказался в Щадизаре, когда мне было всего пятнадцать лет, я искренне мечтал однажды вернуться сюда, а Киммерию. Войти в дом отца, снова отправиться на вересковые холмы и пасти овец, охотиться... Жить, как жили деды и прадеды. Как все. Юношеские мечты со временем забылись. И вот Некто дал мне возможность их осуществить. Если я — Конан, которого ты знаешь,— смогу изменить историю, которая происходит на моих глазах, историю своей жизни, все вернется! Я отправлю парнишку, который сейчас помогает госпоже Миллен, домой, к моему... нашим... моим отцу и матери, провожу госпожу графиню в Аквилонию и отговорю от ее сумасшедшего замысла, то... То Конан Канах останется только Конаном Канах. Сыном кузнеца, кузнецом, простым киммерийцем, живущем ради своей семьи- Я исполню мечту юности, граничащей с детством...

— А ты действительно этого хочешь? — спросил я.

— Не знаю.



* * *



Ночи в Киммерии великолепны. Здесь, на плоскогорьях, кажется, будто ты оказался совсем рядом с небесами, и достаточно лишь руку протянуть, чтобы коснуться невыразимо огромных и ярких звезд, пылающих на черно-синем куполе, рассеченном Млечным путем. Было новолуние, и потому ночь давала возможность истинному ценителю в полной мере насладиться чудесным зрелищем Верхней Сферы, породившей однажды Небесную гору, рухнувшую на наш материк многие тысячи лет назад... А вместе с Небесной горой в наш мир пришел Тицо — редкостный шутник, загнавший нас с Конаном во времена его детства.

Куда, зачем и с каким поручением мальчик уходил, варвар объяснить не удосужился, однако маленький Конан вернулся после заката и молча уселся рядом с костром. Я подумал, что в детстве киммериец был не особо разговорчив. Или он просто стесняется незнакомых людей.

Мы все чувствовали себя несколько скованно — дико было представлять, что сейчас я вижу одного и того же человека, но в разных обличьях. Одному шестьдесят пять лет, другому двенадцать. Первый — король Аквилонии, второй — старший сын безвестного кузнеца, живущего в отдаленной, почти забытой Хайборийской цивилизацией стране. Тот собирается покинуть мир живых, этот только начинает жизнь. И все равно они — единое целое. Конан Канах. Целое, разделенное долгой эпохой.

— Вам обоим непременно надо поспать,— Конан обратился к задумчивой графине Клай. Сейчас, в свете пламени костра ее лицо казалось высеченным из розового мрамора изображением древней и прекрасной королевы альбов.— После полуночи за вами придут. Я отсылал мальчишку в деревню клана Кайрнех...

— Зачем? — удивленно подняла бровь Миллен.

— Позвал взрослых. Киммерийцы неплохие воины и знают тропки этой страны наизусть. Золото им требуется не меньше, чем всем прочим — мы торгуем с Аквилонией и с гномами Эйглофийских гор. Наймете охрану, вас проводят до преддверия Бен Морга. И оберегут от домогательств дядюшки.

— Мне нечем заплатить,— грустно улыбнулась Миллен.— И еще: почему ты сказал «мы торгуем с Аквилонией»? Ты ведь представлялся темрийцем.

— У меня отец родом из Киммерии,— нашелся с ответом варвар— А деньги... Я заплачу, не стоит беспокоится о таких пустяках. Вот, возьмите.

Конан вынул из широкого пояса десять аквилонских золотых и вручил девушке. Та вначале смущенно отнекивалась, но затем взяла. Король сказал, что отказываться от помощи в тяжелую минуту просто неприлично.

— Не понимаю,— Миллен пристально рассматривала монету, оказавшуюся в ее ладони,— чеканка знакомая, надпись по ободу «Где властна воля — там путь к победе». Это королевский девиз Аквилонии. Но чей вензель? Две буквы «К»?

Понятно чей. Конана из Канахов. И надо же было киммерийцу не вовремя проявить щедрость! Прокололись на мелочи! Теперь графиня точно поймет, что мы — люди крайне необычные.

Конан-король сидел на бревнышке слева от Миллен, Конан-мальчик — справа, ворошил веткой угли в костре. Я, поняв, что сейчас произойдет, едва не выхватил деньги из рук девушки — Миллен пристально рассматривала отчеканенный профиль на монете. Перевела взгляд на короля. Потом на парнишку. Оценила. Не поверив самой себе снова уставилась на золотой. Снова на Конана. Медленно встала.

— Месьор,— после тяжелой паузы сказала она,— как прикажете это понимать?

— Позвольте,— я выступил вперед, жестом приказывая остальным молчать,— Почтенная госпожа, сегодня и мы, и вы сами столкнулись с очень необычным... явлением.

Оба Конана повернулись к Миллен. Ранее незамеченное ею сходство было настолько очевидно, что девушка вздрогнула. Уставилась на меня, будто я мог что-то объяснить. Мальчик теперь посматривал на короля строго, словно почуяв неладное. Заговорил на киммерийском. Конан ответил, успокаивая.

— Кто вы такие? — настойчиво спросила молодая графиня.

— Мы? — я запнулся. Лучше сказать правду.

Правда обезоруживает. Или все-таки следует промолчать? — Может быть, госпожа, воздержится от вопросов, не заставляя нас тем самым лгать?

— Я настаиваю! Эта странная монета, мальчик похож на месьора Конхобара, будто сын на отца... Вы за мной следили? С самого начала?

— Нет,— тяжело сказал король.— Миллен, мы не имеем никакого отношения к твоему замыслу и путешествию к Бен Моргу. Если только я один. Дело в том... Хальк, расскажи ей.

Я и рассказал. Хорошо, что маленький Конан не понимал аквилонского языка. А Миллен, раскрыв рот от неожиданности, выслушала. Поверила почему-то. Наверное, потому что перед ней сидели два живых доказательства.

— Солнцезарный Митра,— только и выдавила девушка, когда я закончил.— Я слышала поговорку: даже если это ложь, то чересчур хорошо придумано. Настоящая волшебная сказка: порталы, путешествия через время и расстояние, встреча с прошлым... Значит, ты,— Миллен посмотрела на короля,— из маленького дикаря превратился в короля моей страны?

— Ну, не сразу, конечно,— усмехнулся Конан.

— И ты должен помнить, чем закончится поход к Бен Моргу? Я получу, то, что желала? Киммериец замолчал, и я понял почему. Он решал свою судьбу. Вероятно, слишком многое зависело от того, что Конан может рассказать Миллен. Если он откроет правду, какой бы она ни была, девушка может изменить свои планы. И тогда... А что тогда?

Он только раскрыл рот, чтобы ответить, как забеспокоились привязанные у деревьев лошади, почуявшие чужих. Мы схватились за оружие, полагая, что граф Клай выполнил обещание и возвратился вместе с вооруженной оравой. Но мальчишка вдруг радостно крикнул, нырнул в темноту, а вскоре появился в сопровождении троих... даже не знаю, как сказать. Варваров, наверное.

Высоченные, темноволосые, загорелые до черноты. Лица словно вырублены из гранита — углы, тени, резкие линии черт. Волосы заплетены в косички, одежда уже знакомая: накидки из козьих шкур, рубахи из небеленой домотканины. Ножи на широких поясах, у двоих — длинные мечи в ножнах за спинами. Третий вооружен тяжеловесным, но добротным арбалетом. Симпатяги. Наверное, именно таким должен был стать Конан, не отправь его судьба бродить по бесконечным дорогам обитаемого мира.

Король поднялся навстречу и заговорил на горском наречии. Я понял, что он договаривается с громилами из клана Кайрнех об охране графини Миллен. Киммерийцы кивали, соглашаясь.

Только когда в разговоре промелькнуло название «Бен Морг», замотали головами. Что-то им не понравилось. Наверное, это связано с местным поверьем: гора считается обителью божественных сил и недоступна для простых смертных.

Деньги перекочевали в широченные ладони варваров (то-то будет удивления, когда они предъявят монеты времен короля Конана нынешним аквилонским купцам!) и на том договор был заключен.

— Придется выйти немедленно,— Конан повернулся к графине.— Они полагают, что ночью оторвутся от любой погони. К рассвету вы будете уже далеко. Собирайтесь.

— Мне нечего собирать,— пожала плечами Миллен.— Но ты не ответил на вопрос. Ты помнишь, чем закончится мой путь?

Варвар выдохнул и решительно сказал:

— Нет, не помню. Слишком давно было. А если бы помнил — не сказал.

— Но почему?

— Не годится заранее узнавать о своем будущем. Тогда жизнь станет неинтересной. И еще одно госпожа. Ты возьмешь с собой... мальчика?

Миллен оказалась умной женщиной. Она поочередно посмотрела на обоих Конанов, грустно улыбнулась и проговорила:

— Полагаю, мое решение должно сыграть особую роль? В твоей судьбе?

Король промолчал.

— Пусть он решит самостоятельно,— сказала Миллен и подозвала мальчишку. Что-то спросила на киммерийском. Тот вначале состроил оскорбленную физиономию, потом быстро заговорил.

— Конан не собирается меня бросать,— машинально перевела госпожа графиня.— Говорит, будто отец учил его никогда не оставлять начатого дела. Что ж, вот все и решилось. Снова благодарю вас господа. Прощайте.

Она отвязала поводья лошади и умело забралась в седло. Трое киммерийцев и маленький Конан остались пешими — коней у них не было, да и сами горцы куда более привычны доверять не ездовой скотине, а собственным ногам. Спустя несколько мгновений они исчезли в темноте.

— Через пять или шесть дней Миллен умрет,— глухо проговорил король, глядя вслед небольшому отряду.— Я похороню ее у подножия Бен Морга огненным погребением. И сам заберу то, что она искала в Киммерии. Боги, ну почему ничего нельзя изменить!

— Можно,— тихо сказал я.— Догони их. Расскажи все. Отговори. Принудь вернуться: Миллен в Боссонию, самого себя — домой. И что будет потом?

— Ничего,— покачал головой варвар,— ничего. Мне дали еще одно испытание, и я не знаю, сумел ли его выдержать. Сворачивайте шатер. Ночь ясная, не заблудимся. Вернемся на дорогу. И поедем ... домой.

Через две с лишним лиги пути мы заметили возвышающуюся над трактом арку портала, из-под которой в киммерийскую ночь лился золотой солнечный свет. Это походило на распахнутое окно темной комнаты старинного замка — за порталом виднелась дорога, проходящая сквозь буйный зеленый лес Ямурлака.

Перед самой аркой Конан приостановил коня, оглянулся на черные горы, обвел взглядом звездное небо своей родины и сказал мне:

— Вот и все. Больше я никогда не смогу побывать в Киммерии. Но все равно я благодарен тому, кто устроил мне это путешествие. По крайней мере, я вспомнил, как пахнет горный ветер. Едем, Хальк. Пора отдавать долги.



* * *



Четверть века назад, сразу по окончании истории с Подземным огнем, я записал в «Последний лист Синей хроники» такие строки.

«...Осталось упомянуть о последнем и самом главном герое этой истории. Но, признаюсь, сказать мне нечего.

Я не знаю, с какой силой именующейся «Хозяином Небесной Горы» столкнулись люди. Под последним словом я разумею не только друзей Конана, но и всех аквилонцев или любых других представителей нашей расы.

Это существо необъяснимо. Оно воистину имеет право именоваться «чужим». В чем заключена его сила? Какие цели оно преследовало и в чем был смысл его бытия? Действительно ли Тицо пытался против нашей воли уберечь Закат от грядущей катастрофы или же хотел только одного — власти?..

Много мы не ведаем. Многого не понимаем. Но лишь для того, чтобы грядущие поколения знали о странной (и страшной?) опасности, не имеющей никакого отношения к богам, духам или демонам, ко всему божественному или исходящему из Черной Пустоты, ко всему, принадлежащему только нашему миру, к опасности воистину чужеродной и смертельной, я оставляю эту летопись. Если когда-нибудь человек снова увидит зеленое пламя, пусть он знает, как побороть напасть и кто виноват в явлении подземного огня...»

С гордостью ударю себя кулаком в грудь — в те времена я был непогрешимо прав. Да и по сей день уверен, что разгадать секрет Хозяина мы не сумеем никогда. Если только сам Тицо не пожелает его раскрыть. А в последнем я преизрядно сомневаюсь — тайна Повелителя Зеленого Огня стоит слишком дорого. Несомненно, у меня есть кое-какие предположения, догадки о его природе, но они являются более плодом воображения, нежели очевидными истинами, подтвержденными реальными фактами и надежными свидетельствами.

Некогда, еще во времена королевской службы в Тарантии, я читал сочинения Тот-Амона Стигийского. Последний был не только черным магом, редкостным интриганом и обуянным грехом гордыни человеком, презирающим весь остальной мир, но и очень уважаемым (даже в среде его врагов) ученым мужем. Магия требует недюжинного ума, это даже Конан признает...

Так вот, лет восемнадцать назад мне в руки попался трактат Тот-Амона «О множественности миров». Крайне любопытное сочинение. Стигиец разъяснял, что Мир Тварный, Вселенная, разделяется не только и не столько на миры Видимый, человеческий и на Незримый, подвластный демонам и богам, но и владеет бессчетным количеством отражений двух упомянутых миров. В зримой Вселенной якобы существуют несчитанные тысячи иных, отдаленных Сфер, которые человек в состоянии созерцать невооруженным глазом — звезды, луны, кометы. И, продолжал Тот-Амон, многие из них могут быть населены существами столь же разумными, как человек, или представителями иных рас, населяющих наш мир, общепринято именуемый Хайборией — гномов, гулей, оборотней и прочих.

Мне оставалось лишь сопоставить некоторые бесспорные сведения о Хозяине Небесной горы. Что же получалось? А вот что.

А если Тицо, действительно, явился к нам из другого мира? Чужой Вселенной? Сотворенной другим Творцом? Где страх — то же самое, что для нас радость, добро — то же, что и зло?.. Вместо счастья — беда, люди радуются неурожаю и смерти своих близких? Но, в таком случае, Хозяина можно было бы понять и задать самому себе вопрос: а если бы я там родился, получив в наследство все радости и горести антиподного мира? Привык бы к ним и считал, что именно так и должна быть устроена Вселенная? А потом по непостижимой причине, из-за непонятного стечения обстоятельств попал бы сюда? Что произошло бы? Наверняка, ничего хорошего.

Тицо так и не понял людей. Забрав себе память Конана, Хозяин не смог распознать главного — мироощущения человека. И это при том, что варвар во многом — человек выдающийся, достойный подражания.

На мой, кстати, взгляд, Конану следовало бы родиться не в отдаленной Киммерии, а в одном из самых блистательных королевских семейств стран Заката.

Тогда киммериец сумел бы развить свои способности и получить образование гораздо раньше и уже в двадцать-двадцать пять лет превратиться в одного из крупнейших монархов столетия, а то и всей Хайборийской эпохи.

Но тотчас встает вопрос: а не является ли своеобразная гениальность нашего короля следствием долгой, трудной, перенасыщенной событиями жизни, превратившей диковатого киммерийского мальчишку в самого великого государя Аквилонии за последние триста лет, прошедшие со времен Сигиберта Завоевателя?

Нет ответа. И никогда не будет.

Тицо получил в наследство от Конана его память, облик и опыт, однако ничему не сумел научиться. Недооценил людей, чего варвар никогда не делал — Конан прекрасно знает: любого противника следует уважать. Тицо не смог или не захотел уважать людей. Полагал себя более разумным, более могущественным и более изворотливым. Хозяин не сумел понять, что же такое человек. И потому проиграл.

...Ямурлак снова повстречал четырех всадников, миновавших высокий полукруг Портала, ясным, солнечным днем и запахами трав.

До времени ехали молча, и только Конн что-то тихо бурчал под нос. Видимо, неизгладимое впечатление произвели суровые пейзажи отцовской родины и странные события, связанные с одним из первых настоящих приключений короля Конана.

Я невольно поставил себя на место Конна и поморщился: воображаю, каково было бы мне, приведись однажды узреть столь отдаленное прошлое. И собственного отца, которому не свершилось полных тринадцать лет. Выдержке и спокойствию Конна можно только позавидовать — с такими качествами, несомненно привитыми самим Конаном, наследник однажды (уже, наверное, очень скоро) станет здравомыслящим и добрым королем.

— Я не понимаю главного,— сказал мне Конан, когда мы проехали по Ямурлакской дороге около двух лиг,— что могут значить испытания, через которые Тицо провел не только меня, но и всех нас. Сначала — Тот-Амон, потом — мое детство и госпожа Миллен... Хозяин дважды вернул мое прошлое, дав возможность либо оставить все как есть, либо совершить крутой поворот. Что окажется третьим?

Знаете, неожиданные и правильные мысли обычно посещают человека столь же внезапно, как ударяет молния или низвергается с небес коршун, падающий на зазевавшегося кролика. Именно это сейчас произошло со мной.

— Конан,— выдохнув, сказал я,— а тебе не приходило в голову, что Тицо ныне испытывает не тебя, а самого себя? Ту сущность, включающую мысли, воспоминания, действия, которые он заполучил много лет назад, позаимствовав твою память? Хозяин — суть твое отражение. И теперь он, просчитав, как бы он сам, Тицо, владеющий частицей личности Конана, действовал в подобных случаях, возжелал посмотреть на твои поступки?

— Думаешь, Хозяин доселе жаждет занять мое место? — ухмыльнулся варвар.— Вспомни, с каким треском малыш Тицо был изгнан из Тарантии. Такое сложно забыть!

Да уж, сложно. Если поначалу на лже-Конана набросилась шайка заговорщиков во главе с Аскаланте, Громалом и свихнувшимся поэтом Ринальдо, пытавшаяся изрубить короля на мелкие кусочки, то спустя несколько мгновений на сцену вышел громадный демон, порождение мрачного волшебства Тот-Амона, который и прикончил самозванца.

Тицо было нелегко развоплотить, однако у чудовища, вызванного стигийцем из Черной Бездны, получилось нанести Хозяину Небесной горы столь тяжелые повреждения, что тот покинул тело и сбежал обратно, в Ямурлак.

Есть основания надеяться на благоразумие Тицо — после подобной кровавой обструкции я бы сто раз подумал, прежде чем совершать новую попытку проникнуть в мир людей. И я полагаю, что если Хозяин однажды решит вернуться, он наткнется на очень серьезного противника в лице Конна.

Наследник тоже не лыком шит, а учитывая папашино воспитание, можно лишь вспомнить знаменитую поговорку, повествующую о яблоне и яблоке, каковое падает от родительского древа весьма недалеко.

...Мы вышли к Розовым холмам, преддверию обиталища Хозяина, внезапно. Справа и позади можно было рассмотреть вересковую пустошь, на которой много лет назад Мораддин, Беллан и я познакомились с василиском Тачем, но как я ни всматривался в протянувшуюся на несколько лиг к полуденному восходу обширную равнину, гигантского ящера не заметил.

Те, кто знаком с полным текстом «Синей Хроники», могут помнить, что издали Тач — безобиднейшее и добрейшее существо — более напоминает ожившую скалу протяженностью едва ли не в полторы тысячи шагов. Василиск — настоящий титан, однако сегодня в округе его видно не было.

Наверняка, Тач перебрался с излюбленного пастбища ближе к горам.

— Ехать осталось недолго,— предупредил я попутчиков, ибо рассмотрел памятные ориентиры: три крутобоких холма, поросшие темными елями и непременным вереском, за ними — глубокая и мрачноватая сырая лощина, в которой и скрывается озеро Зеленой тени.— Поднимаемся на возвышенность, оставляем лошадей, а дальше — пешочком. Склоны уж больно крутые, кони не пройдут.

— Значит, вот как оно выглядит,— покачал головой Конан, едва мы достигли гребня холма.— Немудрено, что Тицо захотел сменить это захолустье на тарантийский дворец. Скромное у него жилище.

Под нами простиралось на четыреста стадий к полуночи овальное синее озеро, окруженное ельником.

Густой подлесок — папоротники, хвощи высотой почти в рост человека, кое-где завалы бурелома. На ближнем берегу виднеется белоснежный облачный купол, закрывающий довольно большой, вдающийся в озерную гладь полуостров.

Да, давненько я тут не был. Впрочем, по сравнению с временами моего прошлого визита в Ямурлак, здесь ничего не изменилось, разве что деревья стали пораскидистей, да лесного мусора прибавилось.

— Спускаемся,— бросил Конан и недоверчиво посмотрел вниз,— Не думаю, что разговор будет долгим, и Хозяин станет злоупотреблять собственным гостеприимством.

— Может...— я запнулся, раздумывая, как выразить свою мысль так, чтобы наши юные отпрыски не обиделись,— может Ротану и Кону стоит лучше остаться здесь и посторожить лошадей?

Не спорю, я тревожился об их безопасности. Тицо непредсказуем, и неизвестно какую встречу он нам подготовил.

Однако оба молодых человека мигом подняли возмущенный галдеж, а Конн не преминул сказать, что давным-давно мечтал повстречаться с легендарным Хозяином Небесной горы, о войне с которым дядя Хальк написал свою знаменитую книгу.

Тицо не стал нас пугать. Помнится, двадцать семь лет назад я испытывал чувство жгучего страха, нараставшего с каждым шагом, приближавшим меня к туманному куполу. Сегодня ничего подобного не отмечалось, словно мы были желанными гостями Хозяина. Трудность состояла только в том, чтобы перебраться через гниющие поваленные стволы и продраться к полуострову через буйные папоротники. Под ногами противно хлюпала вода.

— Ну вот, мы наконец и пришли.— Конан остановился в нескольких шагах от невесомой преграды, отделявшей наш мир от странного дома Тицо.— Хальк, что нам делать дальше? Твое мнение?

— Тогда первым внутрь отправился Веллан,— припомнил я,— мы с графом Мораддином двинулись следом. Никаких препятствий или преград.

— В таком случае, я загляну внутрь, а потом позову вас,— решительно сказал киммериец, шагнул прямиком в туман, а у меня мелькнула паническая мысль: вот сейчас Тицо может запросто похитить Конана, убить его и заявиться к нам в его обличье.

Варвар появился тотчас — его голова высунулась из белесого марева.

— Давайте сюда,— приказал он.— Внутри пусто. Кажется, это место необитаемо.

Ах, государь, мы с Мораддином тоже так думали, пока Веллан со свойственной всем оборотням жуликоватой непринужденностью не обшарил обиталище Тицо. Именно Веллан, между прочим, нашел маленького голубоглазого зверька, которого я затем привез в Тарантию. Надеюсь, теперь мы не повторим ошибок прошлого и отнесемся к поселившемуся в Ямурлаке чужаку с куда большей осторожностью.



* * *



Обстановка «дома» осталась прежней. Мои каблуки вновь стукнули по абсолютно гладким многоугольным плиткам, коими выкладывался пол.

Если посмотреть вперед, то шагах в пятидесяти от туманных стен можно рассмотреть пирамидообразные сооружения, наподобие очень крупных кристаллов горного хрусталя или кварца.

Посреди скопления прозрачных пирамид, в самом центре укрытой облачным покровом площадки, возвышается серебристо-голубая полусфера идеальной формы.

Тихо, безжизненно и сумрачно — клубящийся туман не пропускает солнечный свет. Ничем не пахнет.

— Тицо спал внутри.— Я подошел к высокой, почти в два моих роста полусфере и постучал пальцем по гладкой, отполированной поверхности.— Только я забыл, каким именно образом Веллан открыл этот склеп.

— Выглядит крайне необычно,— согласился король, который вместе с Конном и Ротаном рассматривал пирамиды, изредка перемигивавшиеся возникавшими под стеклянными крышками зелеными огоньками.

Вспыхивавшие изумрудные шарики наводили меня на неприятные размышления — я уже упоминал, что сам едва не погиб от Зеленого пламени в день, когда огнедышащая подземная тварь выдохнула свое ядовитое облако в Велитриуме. Тицо явно питал пристрастие к малахитово-травяным тонам.

— Осторожнее, кажется начинается! — неожиданно воскликнул Конн, указывая на полусферу, которая вдруг прорезалась глубокими темными трещинами и начала бесшумно открываться, наподобие огромного цветка лотоса.

Я вздрогнул — неужели и на самом деле придется снова узреть старинного врага лицом к лицу?

Медленно подошли поближе.

Ротан с наследником не снимали ладоней с рукоятей клинков, а Конан, наоборот, выглядел невозмутимо и спокойно. Величественно скрестил руки на груди.

Я первым заглянул внутрь — такие же стекляшки, как и везде, только размерами поменьше. А ближе к середине, в круглом чашеобразном углублении, спит небольшая белая тварюшка, похожая на игрушечного медвежонка.

Остановить Конана я не успел. Варвар быстро нагнулся, подхватил Тицо за шиворот и поднял перед собой.

— Вот он, засранец! — с благодушным удивлением провозгласил Конан и слегка встряхнул белоснежного пушистого зверька.— Надо же, столько времени утекло, а твое, Хальк, домашнее животное, ничуть не изменилось! Одни мы постарели!

— Будь добр, положи меня на место,— глухой, слегка раздраженный голос послышался отнюдь не от маленького сонного животного, даже не соизволившего раскрыть глаз, а откуда-то сбоку. И насколько знакомый голос! В точности похожий на речь, принадлежащую самому Конану! — У тебя отвратительная привычка, пошедшая, если не ошибаюсь, еще с шадизарских времен — хватать все, что плохо лежит. А что лежит хорошо — тем более.

Киммериец фыркнул, однако послушался.

Он аккуратно вернул Тицо на его ложе и повернулся в сторону, откуда доносились тихие слова.

Одна из стеклянных пирамид внезапно полыхнула особенно ярким зеленым пламенем, а затем начала быстро погружаться в пол.

А на ее месте прямо из воздуха возникло скромное деревянное кресло без спинки, после чего образовался поначалу невнятный, но затем все более отчетливо различимый человеческий силуэт.

Я хотел было выругаться, но вовремя прикусил язык.

В нескольких шагах перед нами появился Конан. В облике двадцатипятилетней давности. Так киммериец выглядел во времена, когда я с ним познакомился, то есть вскоре после захвата власти, в 1288 году.

— Нет, это не новое воплощенное тело,— рьяно замотал головой Конан-не-Конан, отвечая на яростный взгляд короля,— перед вами своего рода призрак, частица моей памяти, временно ставшая зримой. Просто я решил напомнить, как выглядел... тогда. Извините, что не могу предложить кресел и вина. Если угодно — присаживайтесь на пол. Я перетерплю столь вопиющее нарушение этикета. Но для начала — добро пожаловать в мое скромное жилище. Конан, рад тебя видеть. Хальк?

— П-привет,— заикнулся я, одновременно оглядываясь на беспробудно дрыхнущего в своем гнездышке белого зверька.

Настоящий Тицо спал не шевелясь, как мертвый.

— Итак, вы пришли,— задумчиво выговорило бесплотное существо, принявшее вид Конана. Иллюзия казалась до ужаса настоящей, и впечатление портила лишь изредка пробегавшая рябь, словно от раскаленного воздуха — Мне пришлось долго ждать этого визита. Я знал, что однажды король Аквилонии непременно решит навестить

Ямурлак и подвести черту под прошлым. Побеседуем?

— О чем? — серьезно вопросил Конан.

— О многом.





Рассказ четвертый



Закат эпохи





Какой же ты все-таки мерзавец! — искренне возмущался король, искоса поглядывая на восседавшего перед нами призрака.— Удивительно! И ты смеешь требовать от меня извинений за события топ ночи? Да катись ты к демоновой матушке на пирожки!

Я вполне разделял точку зрения короля. Тицо только что намекнул, будто во время Мятежа Четырех мы поступили «необдуманно» и «скоропалительно», вместо того, чтобы просто придти и поговорить, как опять же выразился Тицо «по-человечески». После чего Хозяин Небесной горы как бы невзначай заметил, что нам следовало «хотя бы выразить сожаление» о происшедшем. Конан, разумеется, вспылил.

— Ничего себе шуточки! — орал киммериец.— У меня отбирают корону, государство и любовницу, самого запирают в подвал замка, сажают в тюрьму друзей, присваивают имя, внешность и прошлое, а я же, оказывается, и виноват в том, что восстановил справедливость! Ты кем себя возомнил?! Вот не посмотрю, что ты сейчас маленький и слабый, возьму, навешу булыжник на шею и утоплю в твоем же озере!

Киммериец при этих словах эмоционально кивнул на раскрытый синий «цветок», внутри которого почивало тельце Хозяина.

— Остынь, Конан,— быстро и примирительно ответил Тицо.— Во-первых, этим ты ничего не изменишь. Погибнет мое новое тело, но сам я никуда не исчезну. Моя жизнь устроена совсем по-другому, нежели у людей. Во-вторых, мне пришлось почти двадцать лет восстанавливать телесный облик после... после произошедшего. И пока я могу похвастаться только самым незначительным достижением — новое тело являет собой хорошо знакомого вам пушистого малыша. Однако моя мысль по-прежнему остается действенной и всепроницающей.

— Значит,— с интересом перебил я,— ты бог? Лишь боги способны творить с помощью мысли, а не живых рук...

— Нет, не бог,— отрекся Тицо.— Почтенный Хальк, я очень признателен тебе за то, что многие годы назад ты поднял меня от долгого сна и познакомил с человеческим миром. Моя раса отчасти похожа на вашу, однако таких, как я, очень немного — от силы два десятка сородичей, обитающих в зримой Вселенной... Я знаю, ты два с лишним десятилетия бился над разгадкой тайны Тицо. Готов помочь раскрыть тайну. Из симпатии к тебе, королю Конану и вашим замечательным сыновьям. Но скажи, готов ли ты принять знание, которое, возможно, окажется непосильным для обычного человека? Когда ты осознаешь, насколько велика и бесконечна тварная Вселенная, привычный мир станет для тебя таким же скучным, как запыленный чердак трактира в безвестной деревеньке. Хальк, ты всегда жаждал знаний, хотел увидеть и познать новое, не понимая, что переизбыток знания ведет лишь к гибели твоего представления о мире и еще более губительному стремлению: хочется видеть все новое, необычное, величественное, чудовищное и прекрасное, мерзкое и восхитительное... И эта жажда никогда не будет утолена. Ибо невозможно познать Бесконечность. Ты желаешь обречь себя на нескончаемое страдание? Оказаться летописцем Вселенной, как был хроникером Аквилонии?

— Да! — не раздумывая, ответил я, не расслышав предостерегающий возглас сына.— Хочу, желаю и жажду! Я слышал, будто Бесконечность — проклятие, но я согласен быть проклятым, ради того, чтобы узреть все эпохи великих Сфер Бытия!

— Ты не знаешь, с чем пошутил,— голос Тицо из проникновенно-соблазнительного превратился в жесткий.— Даже мне, бессмертному по вашим и любым другим понятиям, тяжко смотреть на бессчетные смерти и рождения, на гибель и воскрешения богов, на смерть миров и их зарождение... На безмерное пространство, в котором бытие и небытие сплелись в радужный конгломерат, возникший по воле Творца Вселенной. Разве такое посильно человеку? Я не имею в виду твою душу, а смотрю на слабое тело!

— Короче! — рявкнул варвар, останавливая увлекшегося Хозяина,— давай, договаривайся с Хальком, а затем соблаговоли обратить свое просвещенное внимание на мою персону. Время коротко, малыш. Очень коротко.

— Ты уже выбрал свой путь,— сказало видение мысли Хозяина,— а ваши дети пока только стоят на перекрестке, решая, куда идти. Но уж позволь Хальку принять окончательное и непреложное решение. Помолчи.

И тогда я испугался. Признаюсь в этом честно и открыто. Вселенная слишком велика для маленькой человеческой мошки, решившей усесться на шкуру гигантского зверя. Я отступил. И плевать, что не получу Бесконечное Знание! В такой ситуации лучше владеть малым, чем покушаться на великое, но непосильное. Пусть тайны Хозяина останутся при нем.

— Мне не нужны твои подарки,— вздохнул я, глядя на Тицо,— я их просто боюсь. Можешь меня презирать за трусость. Я — только человек, как ты верно заметил. А у людей своя дорога. Не искушай.

— Будь по-твоему,— призрак в кресле понимающе кивнул.— Ты сказал. Но насколько велико искушение, правда ведь? Оставим это... Конан?

— Чего? — киммериец исподлобья воззрился на иллюзию, изображавшую его самого.— Скажика, дружок, а зачем ты послал ко мне Тот-Амона и заставил вернуться во времена, о которых я прочно и надежно забыл? Какая тебе в том радость?

— Я испытывал и тебя, и себя,— искренне, это, было слышно по голосу, признался Тицо.— Я сейчас расскажу, для чего вызвал из Потустороннего бытия престарелого стигийца и открыл вам путь в забытую Киммерию. Только очень прошу, благородные месьоры, не перебивайте и не переспрашивайте. Вопросы зададите потом. И еще одно. Запомните: я не являюсь вашим врагом, пускай вы уверены в обратном. «Чужое» — не всегда враждебное. Лучше вспомните слово «иное» — необычное, непонятное, экзотичное, но все-таки миролюбивое или нейтральное. Я — не чужой, но иной. Ясно?

— Ничего не ясно,— буркнул Конан.— Продолжай.



* * *



Тицо говорил долго, но великих тайн не открыл. Все рассказанное Хозяином Небесной горы я уже слышал от него четверть века назад, в Тарантии. Когда он на краткое время оказался королем Аквилонии.

— Этот мир невероятно стар,— обстоятельно втолковывал Тицо. Мы, как и обещали, старались не отвлекаться и внимательно слушали. Я — с показным безразличием, Ротан и Конн — жадно, а варвар — снисходительно,— Достаточно вспомнить его историю, известную людям. Начнем с наиболее древних времен, когда над полуночными землями материка, имевшими совсем другие очертания, властвовало могучее божество. У вас сохранились о нем только смутные предания: Рота-Всадник, Скачущий в Ночи. Даже я, собравший множество сведений о вашем мире, не могу со всей точностью утверждать, когда это происходило. Вероятно, больше тридцати тысяч лет назад — датировка крайне приблизительна. Тогда на земле господствовали ныне исчезнувшие альвы и прочие нечеловеческие расы. Эпоха Роты закончилась первой Великой катастрофой — светлые боги уничтожили его крепость, стоявшую, кстати, примерно в тех местах, где ныне лежит граница между Киммерией и Нордхеймом, были затоплены древние земли, из океана поднялась новая суша... Тогда и начался исход альвов за Грань Мира. Новая эпоха, эра Атлантиды, длилась примерно десять-пятнадцать тысяч лет и завершилась очередным бедствием — Великолепный остров затонул в пучине Закатного океана. Потом была Кхарийская Империя,— из прорех в ткани пространства полезли змееногие; позже случилось нашествие хайборийцев и... Правильно- новое катастрофическое изменение облика обитаемого мира! Я привел лишь три исторических события, когда одна цивилизация сменяла другую. Но всегда и постоянно они сопровождались бедой, грозящей поставить под угрозу дальнейшее существование разума. Цикличность катастроф и мои собственные способности, позволяющие смотреть через столетия, позволили мне вычислить, когда же Хайборийская эпоха уйдет, заместившись неясным и грозным будущим.

— Помню, помню,— скептически поморщился Конан,— Рассуждая о возможной гибели цивилизации Заката ты, в прошлый раз, возмечтал облагодетельствовать человечество. И начал с того, что едва не погубил Аквилонию своим зеленым огнем.

— Я не «благодетель»,— в тон королю проворчал Хозяин.— Я — Хранитель. Призвание моего народа состоит в том, чтобы любым способом охранить и уберечь мир, в котором оказался один из нас. Подчеркиваю — любым способом! Вы пока еще не замечаете изменений, но я-то знаю твердо: гигантские плиты камня, на которых стоит Закатный материк, начали смещаться и дали несколько трещин. Разрушение плит займет весьма долгое, по меркам людей, время, но и сейчас в Офире и на рубежах Стигии участились землетрясения, Шем страдает от горных обвалов, в Иранистане наступают пустыни... Разлом произойдет по руслу реки Стикс, многие из государств Полудня окажутся под водой.

— Великие природные силы неподвластны человеку,— справедливо заметил я.— Мы не сможем с этим бороться. Даже могущественные атланты не уберегли свой легендарный остров, пожранный океаном.

— Справедливо,— кивнув, согласился Тицо.— Но подобные бедствия вызывают и величайшие потрясения в человеческом обществе. Добавим сюда непреклонно прирастающую численность пиктов и нордхеймцев, раздробленность и постоянную вражду королевств Заката, ослабляющих себя бессмысленными войнами...

— Постой.— Конан задумчиво взъерошил пятерней волосы.— Никакие дикари не способны противостоять огромным и отлично вооруженным армиям Аквилонии, Немедии или Зингары. Завоевание со стороны пиктов невозможно чисто с военной точки зрения.

— Это сейчас оно невозможно,— возразил Тицо.— А примерно через пятьсот-шестьсот лет все изменится. Кхарийская империя тоже относилась к хайборийцам с презрением. И где она теперь? Двадцать семь лет назад я предлагал вам выход — начать великую завоевательную войну в союзе с Немедией, создать единое и могучее государство, которое однажды сумеет уберечь Закат от варварского нашествия. Но вы напустили на меня убийц и какую-то жуткую тварь, сорвав более чем выполнимый и прекрасно обдуманный замысел.

— Ну, прости уж,— фыркнул Конан,— это мы сгоряча. Хорошо, мы тебе поверим. Через несколько столетий Хайбория сгинет, материк разломится напополам, а на месте Тарантии будет плескаться море...

— Не будет там моря,— сварливо перебил Хозяин,— будет груда дымящихся развалин.

— Скажи-ка, любезный друг, а как ты себе это представляешь? У меня большой опыт сражений с пиктами, и скажу я тебе, что их ратное искусство меня отнюдь не восхитило. Пикты не представляют, как правильно штурмовать укрепления, у них отсутствует единый вождь — в Пуще обитают десятки племен, частенько враждующих между собой... Оружие примитивное — бронзовое. Можно сделать единственный вывод: Пиктская Пуща малоопасна, хотя соседство с дикарями неприятно. Беспокойный они народ...

— Не веришь, значит? — хмыкнул Хозяин.— Придется прибегнуть к наглядному методу убеждения.

Призрак повел рукой влево, и мы отступили на несколько шагов, ибо в туманной стене словно бы открылось великанское окно, выводившее... на Тарантию!

Я сразу узнал город, хотя столица выглядела как-то незнакомо. Добавились новые, странной архитектуры башни, стены стали повыше и помощнее, развевались неизвестные знамена, среди которых глаз выделил только алое полотнище с аквилонским львом. И было ясно заметно, что Тарантия находится в осаде. Под стенами копошится бесчисленная толпа вооруженных людей, стоят огромные катапульты, взметывают в воздух гигантские камни требюше, а над городом поднимаются подозрительные дымки — не от печей и каминов, а слишком похожие на шлейфы пожаров.

— Захват пиктами и нордлингами Тарантии,— пояснил Тицо, снисходительно наблюдая за выражениями наших лиц.— Это произойдет ровно через пятьсот двадцать четыре года.

— Произойдет или может произойти? — уточнил я.

— Может. Конан, ты только что сказал, будто пикты примитивны? Бронзовые мечи, разобщенность, незнание самых азов ратного искусства? А тебе никогда не приходило в голову, что каждый народ развивается и совершенствуется? Вдруг однажды в Пиктскую Пущу явится образованный и движимый только лишь любовью к человечеству аквилонец, задавшийся целью просветительства? Возжелавший нести знания и свет разума варварам?

— И что? — набычился король, рассматривая через проем, как одновременный залп нескольких десятков катапульт поднял к небесам множество горшков, наполненных горючей смолой. Часть снарядов упала за стенами города, другие поразили надвратный барбикен, уже вовсю полыхавший.

Зрелище было жуткое. Я никак не мог убедить себя в том, что представленная Тицо иллюзия показывает мою столицу, сжигаемую врагами.

— А то, что семена знаний попадут на подготовленную, но ядовитую почву. Помнишь сказку о посеянных зубах дракона? Все варвары были, да и являются, людьми исключительно горделивыми и практичными. Ты — лишнее тому подтверждение, кстати. И вот, знания цивилизации стали доступны пиктам. Их научили строить осадные башни и выплавлять сталь, рассказали о строении мира и позволили думать, что они сами могут создать единое и великое государство... Полагаешь, пикты употребят эти знания для того, чтобы устроить новый Золотой век?

— Ничего я такого не полагаю,— угрюмо проворчал киммериец. За время разговора пейзаж в овальном «окне» все более окрашивался цветом пламени и затягивался тяжелым, грязным дымом. Маленькие фигурки серокожих дикарей уже лезли на стены города по длинным лестницам, и бой на укреплениях разгорался нешуточный.— Обитатели Пущи, ясен пень, первым делом захотят доказать всем остальным, что они не слабее и не трусливее. И попробуют на прочность государства Заката. Это сейчас мы их сдерживаем без труда...

— Ага! — воскликнул Хозяин.— Теперь ты понял! Вот от этого,— Тицо указал на пышущую огнем иллюзию,— я и хотел уберечь ваших потомков. Вы, однако, решили обойтись без помощи чужака и прогнали меня. Для нового воплощения мне придется копить силы несколько столетий, и я уже не смогу помочь Аквилонии. Но есть и другой выход. Кое в чем будущее можно изменить. Если очень постараться. И если ты, Конан, мне поможешь.

Тицо повел ладонью, и колдовское зеркало, показывавшее нам видение грядущих времен, отмеченных гибелью привычного мира, уничтоженного варварами, медленно затянулось сероватым колышущимся туманом. Я только вздыхал — настолько меня поразила картина горящей Тарантии.

— Но мы-то как сможем повлиять на будущее? — озадачился король,— Отсюда, из этого времени? Тебе не кажется, что пятьсот лет — слишком большой срок для людей? Если основанная мною династия тогда все еще будет править, то скипетр Аквилонии окажется в руках моего потомка в двадцатом колене! Каким образом я могу вмешиваться в судьбы эпохи, которая наступит через полтысячелетия?

— Мы это сделаем вместе,— проговорил Тицо.— Я провел Конана Канах через два испытания. Сначала был Тот-Амон, и я хотел посмотреть как ты отнесешься к нему. Ты сильно изменился, варвар. Лет двадцать назад на голову старика опустился бы твой меч, а сегодня ты простил его. Это великое умение — забывать и прощать. Умение, которое пригодится и мне, если мы договоримся. Потом ты видел самого себя в детстве и понял: Тицо дал тебе возможность одним махом перекроить историю своей жизни, равно как и историю Аквилонии. Если бы госпожа Миллен вернулась домой, то цепь совпадений и случайностей, приведшая тебя сначала к стенам аквилонского форта Венариум, затем на гладиаторские ристалища Халоги, а после — на дорогу, приведшую Конана Канах к трону, могла бы разорваться. Я не знаю, как выглядел бы мир без короля Аквилонии Конана. Лучше бы не стало, но и хуже не было бы. История просто могла стать иной.

— Ах, вот оно что! — догадался киммериец.— Ты, прохвост, ожидал, что я откажусь от своей жизни? И ты, в мое отсутствие, смог бы выбраться на волю, не встречая помех? Если нет Конана, значит, Небесная гора осталась бы целой и невредимой? Ты смог бы подыскать себе какого-нибудь лопуха-короля, занять его место и начать по-своему спасать мир?

— Признаться, и такие мысли в голове вертелись,— широко улыбнулся призрак Хозяина.— Однако ты, как всегда, внял не голосу сердца, а речам холодного разума. Прощаясь с Миллен, ты понимал, что минувшая жизнь была дана тебе неспроста, и не стал отрекаться от прожитого. Ты пренебрег самой заветной мечтой юности — вернуться домой — ради своей страны, своего сына и своего будущего. Я уважаю тебя Конан. Не за силу, разум или хитрость. Уважение вызывает твоя ответственность перед самим собой и историей. Перед будущим, ради которого можно пожертвовать несбывшимся прошлым. Эти качества нужны и мне.

— Ну-ка, повтори! — насторожился Конан.— Что ты, паршивец, имеешь в виду?

— Третье испытание,— быстро ответил Тицо.— Как в сказке. Пройдешь его — получишь сокровище. Нет — вернешься домой восвояси и будешь локти с досады кусать.

— Какое такое испытание? — выпрямился король.— Что ты еще на придумывал, нелюдь?

— Хочешь спасти мир?

— А чем, по-твоему, я занимаюсь с пятнадцати лет? — усмехнувшись, пошутил киммериец.— Выкладывай.

— Гхм...— Тицо кашлянул и сделал долгую паузу. А потом выдал скороговоркой: — Я заново сделаю слепок с твоей памяти, облика и личности. Сейчас. Когда придет время бедствий — воплощусь в тело, подобное твоему, и, используя опыт и знания Конана Киммерийца, попробую спасти хоть что-нибудь. Как, согласен?

— Вот еще! — возмутился король.— Снова зеленый огонь, подземные чудовища и новая Полуночная гроза? Катись ты знаешь куда с такими предложениями!

— Ошибаешься,— уверенно возразил Тицо. Сам ведь отлично знаешь — Небесная гора и механизмы которые я использовал двадцать семь лет назад, уничтожены. Больше не будет никакого зеленого пламени и сопряженных с ним... неудобств. Только сила и опыт человека, помноженные на мои способности. Конан, то, что я предлагаю,— одна из форм бессмертия. Не для тебя самого, правда, а для твоей личности и памяти. Которые останутся во мне. Подумай!

— А что взамен? — спросил варвар с интонациями шадизарского лавочника. Я только вздохнул: если Конан начал торговаться, значит, готов согласиться. Опасную игру затеял Хозяин...

— Взамен? Вселенная!

— Вот даже как...— Король не удержался от смеха.— Конан Великий, повелитель Вселенной? Ты меня за дурака держишь?

— Обижаешь,— Тицо раздраженно отмахнулся.— Ты вроде бы собирался уйти? Покинуть этот мир? Я знаю о твоем разговоре с месьором Хальком, прости, что подслушивал... Но ведь ты не знаешь, куда можно уйти? И каким образом уйти? Полагаешь, что дорога, как это всегда случалось, тебя найдет сама? Я же смогу подарить тебе все дороги, сколько их ни есть в мирах видимом и невидимом. Все они будут твоими. Власть над Вселенной состоит отнюдь не в обладании каким-нибудь вульгарным алмазным троном, горах золота до небес, табунах наложниц или праве казнить и миловать кого твоей душе угодно...

— От всего названного я бы тоже не отказался,— усмехнулся Конан.

— Настоящая власть — это возможность выбирать любую дорогу, какая тебе понравится. Не предопределенную судьбой, а любую! И в любое время. В жизни и в смерти, как говаривал старина Тот-Амон. Понятно?

Конан нахмурился. Потом очень медленно, с запинкой сказал:

— К-кажется... кажется понятно! Хороший подарочек, ничего не скажешь...— И тут варвар решительно воскликнул: — По рукам! Но учти, если надуешь — с того света достану!

— Я не дешевый обманщик,— обиделся Тицо.— Между прочим, этот мир мне дорог так же, как и тебе. Хотя бы потому, что я живу здесь почти девять тысяч лет, а теперь, после того как ты, Хальк, граф Мораддин и оборотни из Пограничья ухитрились погубить Небесную гору, застрял в Хайбории навсегда. И не желаю, чтобы мой дом однажды разрушили немытые дикари, силы природы ли кто-нибудь еще. Поэтому ты нужен мне. А я — тебе. Значит, ты согласен? Варвар кивнул.

— Подойди сюда,— сказал Тицо,— Да нет же, не к иллюзии, с которой разговариваешь, а именно ко мне!

— Конан, ты уверен...— начал я, но король как обычно не стал слушать никаких возражений и предостережений. Если решение принято — оно должно быть выполнено.

Сопровождаемый нашим молчанием, варвар приблизился в полусфере, где спал белый меховой комочек. Доносившийся со стороны голос Тицо скомандовал:

— Ближе! И пожалуйста, не двигайся несколько мгновений.

Конан пригнул голову к белому зверьку, и Тицо в первый раз шевельнулся. Вытянул лапки с крошечными розовыми пальчиками, коснулся ими висков короля и едва слышно забормотал что-то неразборчивое. Конан хмурился, однако не отходил.

— Дело сделано,— сказал голос Хозяина,— теперь ты и я знаем, как поступать дальше. Верно?

— Ну...— варвар поднялся и машинально отряхнул штаны, хотя в обиталище Тицо царила идеальная чистота. Я заметил, что синие глаза Конана слегка изменились — после безмолвного обмена мыслями с Хозяином король смотрел удивленно, недоверчиво и радостно одновременно. Что же такого пожелал сообщить ему ямурлакский пушистый малыш? — Да, ты абсолютно прав. Знаем.

Лепестки полусферы вздрогнули, поползли вверх и вскоре сошлись, закрыв собой спящего Хозяина.

— Прощаться не будем,— сказал Тицо. Иллюзия, создаваемая стеклянной пирамидкой исчезла, но голос остался.— Не люблю прощаться. У нас впереди вечность, а это даже для меня невероятно долгий срок. В бурном течении реки времени плывущие по ней корабли ожидают самые неожиданные встречи, как в гаванях, так и на фарватере... Уходите. Долги оплачены и закрыты.

На деревянных негнущихся ногах я зашагал вслед за варваром и нашими молчаливыми отпрысками, вероятно так и не понявшими, что именно отдал Конан Хозяину, и что получил. Но я знал — сегодня киммериец обрел самый дорогой и ценный подарок, какой только способен вообразить себе человек...

— Я всегда хотел завоевать мир и, желательно, весь,— задумчиво сказал король, обращаясь ко мне.— Однако не предполагал, что это случится настолько внезапно. И так легко. Едем домой, Хальк. Надо бы закончить последние оставшиеся дела.



* * *



Это случилось поздно вечером следующего дня, в Новом замке, когда мы вернулись из Ямурлака, отмылись в бане и пообедали. Конан с невероятно лукавым видом сообщил, что желает сказать всем нам нечто исключительно важное, а посему просит ближе к полуночи собраться в кабинете хозяина, благороднейшего месьора Халька, барона Юсдаля. У меня от столь возвышенных словес аж зубы начали болеть, но тотчас разыгралось и неуемное любопытство. Почему именно в полночь? И не в более удобной трапезной, а в тесноватой комнатке, где я работал и хранил бумаги? Конан, однако, ничего не пожелал разъяснить. Мы все только переглянулись, Конн пожал плечами, а Ротан изобразил на лице выражение притворного безразличия.

Когда на башне один из слуг, приставленный следить за клепсидрой, отбил три удара малым колоколом, означавших, что до наступления следующих суток остался всего один квадранс, я окликнул беседовавших у камина Ротана и Конна (кажется, разговор велся, как и у всех молодых людей, о войнах, сражениях и оружии) и первым взошел на ступени лестницы, ведущей на второй этаж моего маленького замка.

Король встретил нас на пороге кабинета, пригласил войти, затем, не церемонясь, уселся за мой стол, сгреб в сторону гору желтых пергаментов, взялся за свою сумку из толстой коричневой кожи с золотым тисненым вензелем и аквилонским гербом.

Из сумки был извлечен самого внушительного вида свиток, а вслед за ним и его собратья — надо полагать, заранее подготовленные копии.

Варвар развернул первый пергамент, возложил его перед собой на столешнице, выбрал самое лучшее перо и, не донеся руку до чернильницы, замер. Мы втроем недоуменно наблюдали за киммерийцем, не понимая, что происходит и ради чего устроен этот спектакль. Только на лице Конна отразилась смутная догадка. Наследник помрачнел.