– Ну что вы, Адриан, – отмахнулась она.

– Не успеете глазом моргнуть, как сможете общаться с ними лучше меня. Я уже много лет не практиковался, – решил подбодрить ее я.

Это сработало. Валка расплылась в дразнящей улыбке и сказала:

– Я уже говорю лучше вас. Но на всякий случай не мешало бы нам еще позаниматься.

Согласившись с ней, я направился из алькова в мерцающую тьму коридора. С потолка лился яркий белый свет, и мы отражались на полу и стенах, как в кривых зеркалах.

Миновав холл, мы вышли в проход с низким потолком – издержку стреловидной конструкции «Бальмунга». Щелеобразные, не шире моей груди, иллюминаторы из укрепленного алюмостекла тянулись по внешней стенке корпуса. Вдалеке я мог различить очертания похожего на кинжал с чересчур массивной рукоятью «Фараона», с мостиком и шпилем, наподобие гарды.

– Вас Хлыст привез? – спросила Валка. – Столкнулась с ним в коридоре.

Я остановился, взирая сквозь темноту на соседний корабль.

– Да. – Я почти прижимался лицом к стеклу. – А где «Мистраль»?

Ник Харрис

– На низкой орбите, – ответила Валка. – Говорят, Корво отправила в Арслан команду, но в подробности меня не посвящали.

Она посмотрела на меня, прищурившись, и добавила:

– Кажется, Джинан мне не доверяет.

Позднее я узнал, что Арслан был новым городом, отстроенным колонистами, выжившими после вторжения сьельсинов.

– Почему? – спросил я, отвернувшись от иллюминатора.

Мне было хорошо известно, как Джинан относится к Валке. Джаддиане, и она в их числе, в своем недоверии к машинам могли посоперничать с самыми набожными имперцами. Но я подозревал, что здесь замешано что-то еще. Нечто более древнее, глубинное, сокровенное. Нечто неизъяснимое – женское.

– Да так, ничего особенного, – равнодушно пожала плечами Валка. – Просто…

– Вот и он! – прогремел мужской голос. – Личико не обжег, твое величество?

Из-за угла появились двое в униформе Красного отряда с золотыми полосками на левых рукавах, указывающими на ранг центуриона. Старшим в парочке был Паллино – прожженный ветеран с кожаной повязкой на одном глазу, сорок лет прослуживший в Имперских легионах. Но громогласно басил, словно издавая грохот от столкновения двух валунов, младший – Гхен, высокий, крепкий, как бронированный шаттл, темнокожий, лопоухий и бородатый.

Валка осеклась и обернулась. Я шагнул вперед и обнял здоровяка:

– Если б обжег, Гхен, стал бы чертовски милее тебя.

Он ухмыльнулся в притворном гневе:

– Ох и врезал бы я тебе, если б ты не мнил себя императором всей известной Вселенной!

Цепь оборотня

– Только попробуй!

1

Все, и даже Валка, рассмеялись.

С усмешкою мудреца, в полной мере познавшего тщету земной жизни, ущербный месяц наблюдал с небес за небольшим караваном, нехотя преодолевающим выжженные солнцем пространства. По следу каравана, принюхиваясь, кралась волчья стая.

– А Хлыста где потеряли? – спросил я. – Он должен был отправиться к Джинан, пока я проверял наш… груз.

Гхен отстранился от меня, и Паллино пожал мне руку, внимательно глядя единственным голубым глазом:

Двенадцать голодных, матерых зверей подвывали от нетерпения. На выжженную траву капала слюна. Запах близкой пищи призывал, забыв осторожность, броситься вперед и вонзить клыки в теплое, парное мясо! Упиваясь дымящейся кровью, рвать податливую плоть, торопливо глотать и снова рвать! Но звери умели сдерживать себя, и, только заметив дрожь клочьев серой шерсти на боках, можно было понять, чего это им стоило. А караван медленно продвигался вперед. Две лошади и верблюд. На первой — восседал высокий, статный воин в полном боевом доспехе. На его широком поясе висел огромный меч в простых кожаных ножнах. Волевое, покрытое шрамами лицо и сверкающие неожиданной синевой глаза выдавали в нем человека решительного и весьма скорого на расправу.

– Капитан ждет в подфюзеляжной обсерватории. Мы с бычком решили тебя сопроводить.

Вторая лошадь несла поклажу — два притороченных по бокам тюка. На верблюде притулился некто, почти не заметный среди горбов. В глаза бросались спутанная борода и длинный крючковатый нос с двумя бородавками.

Тут он обнаружил присутствие Валки, стоявшей со стороны пустого глаза, и поклонился:

Усталые животные плелись шагом. Ехали, по большей части, молча, только иногда коротышка напевал в полголоса странные, чужеземные песни, то источающие невообразимую грусть, то расплескивающие неожиданное веселье. Язык был и вовсе неземным: отрывистым и певучим, напоминающим грозный рокот прибоя и тихий шелест умирающей осенней листвы.

– Госпожа доктор, не заметил вас.

— Конан, пора остановиться на ночлег, животные устали, — прервав песню, сказал тот, что ехал на верблюде.

Она поприветствовала его, и Паллино снова переключил внимание на меня:

– Как поживает наш мандарийский сукин сын?

— Пожалуй… — проворчал воин, останавливая коня, — только спокойной ночки нам не будет… Волки…

– Лин-то? – хмыкнул я. – Как обычно. Хочет развернуться и воссоединиться с флотом. Считает, мы тут ерундой занимаемся.

Поразмышляв несколько секунд, Паллино произнес:

— С чего ты взял? — спросил коротышка, повертев головой.

– Знаю я этих типчиков. Ставят принципы превыше долга. Не самое плохое качество, но из-за таких порой люди гибнут.

– Не сегодня, – вмешался Гхен. – Пока не получим весточки от Бандита, никто на планету не высадится.

Его звали Хепат. Был он гномом, прибившийся к людям после того, как клан его царя Вармина уничтожили обезьянолюди. Жители злого Шадизара считали его уродцем-карликом, фантазером и хвастуном. И частенько, угостив вином, с усмешкой слушали хмельные, запутанные рассказы о подвигах Конана, оруженосцем которого он себя с некоторых пор считал.

Валка недоумевающе моргнула и скрестила руки на груди:

– Даже тебе об этом известно?

Гхен пожал плечами:

Ухмыляясь, подмигивая, и подталкивая друг друга локтями, завсегдатаи таверны толстого Асланкариба откровенно смеялись над рассказами гнома, считая их досужей выдумкой любителя вина и пьяных споров. Однако смех мгновенно стихал, стоило в таверне появиться Конану. И недавние шутники вдруг с преувеличенным вниманием начинали слушать пьяного Хепата, кивать и поддакивать, опасливо косясь на его грозного покровителя.

– Я был на мостике, когда Корво выходила на связь. Не думал, что это такая уж тайна. Иначе зачем мы вообще здесь?

Я жестом приказал обоим замолчать.

Иногда гном, роняя пьяные слезы, жаловался другу на какого-нибудь не в меру ретивого пересмешника, и киммериец без лишних слов за шкирку выбрасывал шутника из таверны.

– Так, значит, капитан в обсерватории?

Гхену не понравилось, что его затыкают, но он примирительно поднял ладони:

— С чего ты взял? — повторил Хепат, прислушиваясь, — я ничего не слышу…

– Так точно, сэр. Изучает рапорты.

— И я не слышу, — ухмыльнулся Конан, — просто я знаю, что в этих местах волки всегда нападают на караваны. А наш — вообще легкая добыча: слишком маленький…

– Тогда мне сразу туда, – сказал я и зашагал по коридору.

Хепат, ловко уцепившись за шерсть, слез с верблюда.

– Мы с тобой! – воскликнул Гхен.

— Нужно набрать… найти дров… — он растерянно оглянулся.

В отсутствие Хлыста мне, вероятно, полагалась охрана. Но «Бальмунг» – и Мейдуанский Красный отряд – были моим домом. Я был дома и потому, со смехом развернувшись, сказал всем троим:

Вокруг раскинулась унылая степь… Ни единого деревца…

– Нет нужды. Я знаю дорогу.

— Если попадется стая не слишком большая и не слишком голодная, может, и не рискнет напасть, — Конан расседлал и стреножил животных, затем стал распаковывать седельные сумки.

* * *

— А если — большая и голодная?

Подфюзеляжная обсерватория располагалась в небольшом помещении на корме «Бальмунга», втиснутом между бронированными панелями. Когда те были открыты, посетители обсерватории могли разглядывать ослепительную темноту космоса через стеклянный купол. Изначально помещение было предназначено для конференций, но сейчас туда мало кто захаживал. Капитан Красного отряда Джинан Азхар – она же лейтенант джаддианской армии, а главное, мой капитан – сидела одна за круглым столом для совещаний спиной к выходу.

— Тогда нам придется туго…

Наскоро закусили. Месяц нырнул в тучи, и степь подернулась дымкой. Укладываться спать не имело смысла. Сидели спина к спине, зорко вглядываясь в сумерки. Лошади и верблюд жались к хозяевам и тревожно били копытами.

Снизу, сквозь стеклянный геодезический экран под платформой, выглядывал коричневый глаз планеты. Рустам находился к нам солнечной стороной: я видел охряные поля, бурые горы под ледяными шапками, желтые моря, а кое-где даже пятна зелени. Не самая красивая планета, но по-своему привлекательная. Бессмертная, неизменная, безразличная – почти что материальное божество. Впрочем, не совсем так. Шрам длиной в полсотни миль, будто выжженный каленым железом на поверхности планеты, никуда не делся. Мне мысленно представилось, что могло нанести такую рану: плазменные пушки, стержни, нечестивая сила и пламя Разрушения.

Я шагнул вперед. Джинан вздрогнула:

— Вот они, — негромко сказал Конан и принялся считать, — два… шесть… десять…

– Решил незаметно подкрасться?

Ее худые плечи под эполетами напряглись.

Именно это я и собирался сделать. Не знаю, как она меня услышала.

Судя по парным огонькам глаз, стая насчитывала не менее двенадцати волков.

– Конечно нет! – солгал я, прижав ладонь к сердцу, словно оскорбленный таким предположением. – Я бы никогда так не поступил.

Еще как поступил бы! И уже поступал.

Джинан собрала кристаллобумаги в стопку и подвигала туда-сюда голографический проектор.

— Говорил тебе — купи арбалет или лук! — в словах Конана не было укоризны, скорее, легкая досада, — что ты сможешь сделать со своим кинжалом?

– Знаешь, – заметил я, – капитану корабля не следует сидеть спиной к выходу…

— Ничего… — тонким голосом отозвался гном.

Она развернулась, вставая, и ее улыбка отбила у меня всякую способность ерничать. Даже головная боль почти прошла, и я сам невольно разулыбался как идиот.

— Вот и я говорю — ничего!

Пока я спал, Джинан ничуть не изменилась. Ни на йоту. Все такая же высокая – признак благородных кровей, – даже выше меня. Все тот же медный оттенок смуглой кожи, типичный для представителей правящих джаддианских каст. Будь я поэтом, сказал бы, что она сложена как танцовщица, стройная и ладная. Но это было бы ложью, как, впрочем, и все стихи. Она действительно имела точеную фигуру и мягкие черты лица, но ее большие темные глаза и лазурная лента в черных волосах могли ввести в заблуждение.

— Ничего! — голос Хепата окреп, — я уж как-нибудь… пару глоток им перережу!

Уже более тридцати лет Джинан была солдатом. Командиром джаддианского отряда, одолженного нам сатрапом Калимой ди Сайиф. Формально она подчинялась коммодору Бассандеру, но фактически их статус был равным. А вот для меня она значила гораздо больше.

Волки приблизились. Темные силуэты с горящими, как у демонов, глазами, легкими тенями скользили над землей, ложились, вскакивали, отходили в степь, возвращались, скуля от голодного нетерпения.

Я видел шрамы на ее теле, которые не видел больше никто. Старая ножевая рана на груди, тонкий след от плазменного ожога на левом боку, пулевая рана высоко – очень высоко – на внутренней стороне бедра.

– Что с тобой? – спросила Джинан.

— Главное, не дай себя опрокинуть! — Конан поднялся и вытащил меч, — сейчас они нападут! Приготовься!

Я вдруг понял, что замер разинув рот на добрых десять секунд. Не отвечая, я обнял ее. Все равно что заключил в объятия завернутую в бархат железную статую. Мы стояли молча, и, если бы не легкий жасминовый аромат ее волос, я решил бы, что и дышать перестал.

– Я скучала по тебе, mia qal.

Бесшумная поступь волков придавала стае призрачный вид. Будто не живые существа готовились к нападению, а бесплотные призраки, духи степей. Одна тень внезапно выросла до размеров годовалого теленка. Это вожак, самый крупный самец в стае, приблизился и приготовился к прыжку.

– А я – по тебе, капитан. – Я отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. – Ты давно проснулась?

Джинан покосилась в сторону:

– Месяца два назад. Алессандро разбудил меня, как только мы вышли из варпа. – Она обвила меня рукой за шею и прижалась лбом ко лбу. Ее голос звучал мягко, с придыханием, почти сипло. – Я хотела разбудить тебя раньше, но Лин и слышать об этом не желал.

Остальные — зашли с боков. Конан не стал ждать нападения. Легкой тенью — в свете луны сам, как бесплотный дух — скользнул вперед. Волк молча прыгнул навстречу. Атака вожака послужила сигналом остальным. Стая с рычанием бросилась на добычу. Три волка, успевшие зайти сзади, метнулись к Хепату, остальные обрушились на Конана. Первым погиб, разрубленный надвое, вожак. Но двое волков успели повиснуть на руках Конана. Третий ухватил за ногу. Лязгающие челюсти напоминали огромные капканы. Киммериец взмахнул руками, и волчьи зубы соскользнули с кольчуги. Одного зверя он зарубил, второй успел отбежать и приготовился к новой атаке. Скрипнув зубами, Конан отрубил голову волку, вцепившемуся в ногу. И метнулся к другим…

– Зато теперь…

Она не дала мне продолжить. Поцелуй был долгим, нарушающим все принципы профессиональной этики; ее пальцы вцепились мне в волосы. Я крепко прижал Джинан к себе, и на этот миг мы забыли о Тьме, о мрачных реалиях нашей миссии и о раненой планете под нами. Вы знали, что джаддианский бог – покровитель огня? Это правда, и искры его тайного пламени горели в Джинан, как и во всех женщинах этой загадочной страны. За это я любил ее, что бы о ней ни говорили… и что бы с нами ни случилось.

Хепат ловко проткнул кинжалом первого бросившегося на него волка, но на этом его удача и закончилась. Двое других в прыжке сбили его с ног и бросились рвать податливое тело. Одежда полетела клочьями. Гном наугад тыкал кинжалом, и еще один волк завизжал, отпрыгнув в сторону. К несчастью, кинжал выпал из рук Хепата, и все, что мог сделать гном, это ухватить третьего волка за шерсть и удерживать на расстоянии локтя его щелкающую, истекающую слюной пасть. Но силы быстро иссякали, и острые, слегка загнутые зубы неотвратимо приближались к горлу Хепата. И в этот миг он вспомнил рассказы одного старого охотника в таверне.

У мандари есть выражение: «Для любовников редкие встречи словно бурный поток». Не помню, кто из поэтов так сказал, но ведь стихи всегда содержат толику истины.

Наконец – не знаю, сколько времени прошло, – мы с Джинан отстранились друг от друга. Она облокотилась на поручень у края платформы так, что планета Рустам осталась у нее за спиной и под ногами. Я был неописуемо рад, что мы не на «Фараоне». Даже подумать страшно, что съязвил бы Бассандер, если бы нас увидел.

Когда нет в руках оружия, а хищник наседает, и вот-вот его клыки вопьются в горло — остается только один способ…

– Да ты практиковался! – с укоризной заявила Джинан, крутя пальцами кончик голубой ленты в волосах. – Udhreha! Кто она?! – И с улыбкой отвела взгляд.

– Ты ее не знаешь, – шутливо ответил я, усаживаясь в кресло рядом с командирским. – Она не местная.

И Хепат, в отчаянии, решил прибегнуть к этому последнему средству. Изо всех сил он сунул голую руку в пасть зверя. На, подавись! Суть состояла в том, чтобы перекрыть хищнику дыхание. Волк сомкнул челюсти на руке гнома. Хепат закричал от боли, слыша, как хрустят кости, но пропихивал руку все глубже в пасть зверя. И волк стал хрипеть и задыхаться. Затем вяло замотал головой и рухнул рядом со своей жертвой.

Джинан фыркнула, садясь рядом, и, придвинувшись ближе, прижалась щекой к моему плечу. Я обнял ее, и мы довольно долго просидели в тишине. Забытая на время мигрень вернулась с новой силой. Я зажмурился:

Конан в это время отбивался от всей стаи. Неуловимым демоном смерти кружил он в степи, а меч в его руке походил на смерч. И даже волки — ловкие, свирепые твари — не могли сравниться с ним в быстроте.

– Окойо была права. Нельзя сразу вскакивать. Голова вот-вот треснет.

Скоро все было кончено. На окровавленной траве повсюду валялись волчьи трупы. Хепат стонал, пытаясь перевязать руку. По ноге Конана струилась кровь, но синие глаза сверкали торжеством. Они победили! Вдвоем справились со свирепой стаей!

– Ты вечно спешишь. Сьельсины никуда не денутся. – Джинан хорошо говорила на стандартном языке, но в несколько старомодной манере, приятно сочетающейся с ее акцентом.

– В общем-то, да. – Я перевел взгляд на стол, обратив внимание на медленно вращающееся голографическое изображение звездной системы Рустама и доклады о вторжении сьельсинов, полученные из местной инфосферы. – Это тот, кого мы искали?

Стреноженные лошади в страхе ржали где-то неподалеку. Верблюд молчал, видимо, затаившись в степи.

Я вытащил досье из-под карты города Арслана и взглянул на фото. Круглолицый, совершенно безволосый коротышка с глазками-буравчиками и жадной ухмылкой. Изображение было расплывчатым, кадр пойман с большого расстояния и при плохом освещении. Я не знал, был ли снимок сделан Бандитом или получен из уцелевших архивов местной полиции.

Джинан вытянула шею:

Конан тщательно промыл раны — Хепата и свою. Затем наложил на сломанную руку гнома шину из ножен его фамильного кинжала и туго забинтовал обрывками одежды, пришедшей в полную негодность из-за острых волчьих зубов.

– Да, это Самир. Похож на гомункула.

– Возможно, так и есть, – нахмурился я. – Джинан, мы сильно углубились в Вуаль. Здесь нелегко понять, что есть что. – Я тут же пожалел о своих словах и встряхнул головой. – Ну и гнусная же рожа! Бандит уверен, что это тот, кто нам нужен?

– Карим, – ответила Джинан, называя Бандита настоящим именем, – не сомневается, что этот Самир может навести нас на экстрасоларианца. Они встречались несколько раз. Прохвост… как у вас говорится? Крадется, но… как мышь?

Потом перевязал ногу и, слегка прихрамывая, отправился на поиски коней и верблюда. Хепат остался наедине с болью. Она поднималась из глубин, пульсировала, раздирала плоть, заставляла скрипеть зубами и до крови закусывать губу. В мире осталось только страдание… Хепат громко стонал. Может, спрятаться в прошлом?..

– Робок? Пуглив? – Я отложил папку. – Если он преступник, осторожность вполне естественна.

– Это так. – Джинан отодвинулась и заново перемешала бумаги на столе. – Бандит справится.

Кажется, совсем недавно жил он в обширных пещерах царства Вармина. Красота подземных залов, украшенных разноцветными сталактитами, вкраплениями кварца и малахита не уставала радовать трудолюбивых гномов. Горы дарили им неслыханные сокровища: алмазы величиной с кулак, сверкающие даже после предварительной огранки; огромные, как зубы дракона, источающие кровавый свет рубины; радующие веселым зеленым светом изумруды, горящие, как глаза дикой пещерной кошки…

Я опустил голову на столешницу, прижавшись лбом к холодному черному стеклу. Джинан встала и принялась складывать поближе папки и инфокарты, до которых трудно было дотянуться. Пока она работала, я не шевелился.

Все это разграбили, растащили мерзкие волосатые создания с лицами на груди и длинными, свисающими ниже колен руками… В неравной битве с ними погиб клан Вармина.

– Бассандер с Валкой считают, что игра не стоит свеч, – сказал я наконец.

Хепат стиснул зубы. Нет, прошлое тоже не радовало. Уж лучше наполненное болью настоящее. В нем всегда есть хоть слабая, но надежда на счастливое будущее. Вот, найдет его друг то место, откопает заветный горшок с алмазами!.. Купит неприступный замок или роскошный дворец!..

– И ты тоже так считаешь, – ответила Джинан, – раз называешь это игрой?

Я затылком почувствовал ее тяжелый взгляд и выпрямился, потирая лицо:

– А это не так?

Джаддианка не ответила, и я скользнул глазами от нее к моему собственному отражению в мутном стекле стола. И хотя я был утомлен, да и несколько часов назад меня вообще нельзя было считать полноценно живым, выглядел я неплохо. От тонкого юноши с Делоса не осталось и следа; его заменил поджарый пройдоха – добровольный мирмидонец, заключенный, переводчик со сьельсинского, лорд-комендант Мейдуанского Красного отряда. Резкое, ястребиное лицо превратилось в горделивый орлиный профиль, обрамленный густыми черными волосами, с челкой до подбородка. Надо бы подстричься.

– Скажи, что они не правы. – Я видел, как мои губы произносят слова. Слова исторгались как будто из другого меня, не из коменданта Красного отряда или хозяина Обители Дьявола, а того, кто лишь носил эти маски. Из моей души, из настоящего Адриана.

Подперев голову ладонью, я посмотрел вверх.

Семеновские флеши стали настоящей могилой французской пехоты.

Джинан держала стопку бумаг у бедра. Уголки ее рта были чуть опущены. Она выглядела так, словно собиралась сообщить больному родственнику плохие новости от врача. Но вместо этого она отложила бумаги и снова села. Взяла меня за руку. Одна, безымянная часть меня почти мгновенно исцелилась, а вот другая пригорюнилась, услышав ответ:

– Их позиция мне понятна.

Тяжелые потери понесли и русские войска.

Закрыв глаза, я отвернулся:

– Ясно.

В 1912 году на Бородинском поле, левом укреплении Семеновских флешей, был открыт памятник воинам 27-й дивизии. На черном полированном граните выбита надпись: «Бессмертной дивизии Неверовского — героям Шевардина и Семеновских флешей». На пьедестале обозначены сведения о потерях каждого полка в боях 24 и 26 августа 1812 года. В Симбирском полку погибло 18 офицеров и 696 нижних чинов, в Одесском — 21 офицер и 491 нижний чин, в Тарнопольском — 30 офицеров и 750 нижних чинов, в Виленском — 18 офицеров и 750 нижних чинов.

Джинан сжала мою руку:

Неверовский имел полное право, подобно командиру сводной гренадерской дивизии генералу Воронцову, сказать, что 27-я дивизия «исчезла не с поля сражения, а на поле сражения».

– Не волнуйся о Лине и тавросианке.

Подвиги пехотинцев Неверовского в Бородинском сражении и вообще в Отечественной войне 1812 года были высоко оценены. Так, например, Одесский полк заслужил в этих боях следующие награды: гренадерский бой (особый походный марш на барабане), георгиевские трубы. Его солдаты носили на головных уборах знаки с надписью «За отличие».

Будь у меня другое настроение, я бы усмехнулся. Джинан никогда не называла Валку по имени. Мой капитан была умна, а я был с ней честен, рассказав все о прошлом и о сложных чувствах к Валке Ондерре.

49-й Егерский полк тоже носил эти знаки на головных уборах. Кроме того, он дважды награждался серебряными трубами…

– Мы прошли долгий путь во Тьме. Нам непросто, и конца пока еще не видно. – Она улыбнулась, откинув короткую косу за плечо. – Но я не готова сдаться, mia qal.

Не менее высоко были оценены подвиги и других частей дивизии.

Во всей Галактике не нашлось бы лучших слов, чтобы исцелить меня в тот миг. Это было славное, невинное время между двумя бурями, но небеса уже мрачнели. Джинан поцеловала меня в щеку и встала, увлекая за собой. Не желая расставаться, я покорно проследовал из обсерватории в ее каюту и постель.

Дмитрию Петровичу Неверовскому за Бородинское сражение было присвоено звание генерал-лейтенанта.

…Русская армия покидала Москву. По запруженным улицам шли тысячи людей — солдат, жителей столицы. Они шли, с тревогой прислушиваясь к громам недельного сражения. Это арьергарды отходивших сдерживали авангарды французские.

Глава 3

Среди этого потока шли остатки дивизии Неверовского. Дмитрий Петрович ехал по знакомым улицам. Казалось очень далеким и каким-то нереальным то спокойное и мирное время, когда здесь он формировал свои полки. Мелькнуло знакомое здание Сухаревской башни, неподалеку от нее находились Спасские казармы, в которых жили егеря дивизии. Горечью сжало сердце.

Погребенный город

«Москву мы оставили со слезами…» — писал впоследствии Дмитрий Петрович.

Космическая тьма уступила место небу цвета старых сливок. Входя в плотные слои атмосферы, наш шаттл заревел от трения. Декада пельтастов, чья серая броня скрывалась под бурыми плащами, стояла в центральном отсеке, держась за потолочные поручни. Я покосился на Хлыста, одетого так же, но с поясом-щитом. Он возился с плазмометом, проверяя воздухозаборник на случай, если резервуары опустеют.

В глубоком молчании, сохраняя порядок, проходили солдаты, прощаясь с обреченным на бесчестие городом.

– Подручный Корво встретит нас при посадке? – спросила Приска Гринло, старший помощник Бассандера, по привычке презрительно щуря бледные глаза.

За Москвою Неверовский получил приказ — поступить под начало Милорадовича и действовать в арьергарде. Удивленный (какая из его дивизии нынче сила), он завел речь с Милорадовичем:

Она прибыла с «Фараона», когда мы уже собирались вылетать. Ее и нескольких других офицеров отправила с нами Райне Смайт, когда мы покидали Эмеш. Менее дотошная и разборчивая, чем Бассандер, она относилась ко мне столь же пренебрежительно.

– Не-а! – крикнул стоявший во главе декады Гхен и тут же пошатнулся, потому что шаттл начал вилять из стороны в сторону.

— Солдаты мои многие ранены, почти все разуты. Нельзя ли заменить дивизию?

Я молча смотрел на приближающийся гористый ландшафт за окном.

Выслушав Неверовского, Милорадович сказал:

– Бандит будет ждать в городе, это недалеко, – повернулся ко мне Гхен. – Все еще хочешь, чтобы мы задержались?

— Знаю, ваше превосходительство, что ослабла силами ваша дивизия, зато тверда она духом!

Оторвав взгляд от окна, я кивнул:

Неверовский гордо вскинул голову:

– Если высадимся всем скопом, местные сразу поймут, что мы военные. Действуем по плану. Я возьму Хлыста, Гринло и Айлекс. Как разыщем Самира и узнаем, где искать Крашеного – если тот вообще здесь, – вызовем вас. А пронюхают, что мы из легионов, пиши пропало.

— Благодарю за честь!

Гхен наклонился к сидящей напротив меня Гринло и театрально прошептал:

27-я дивизия шла в арьергарде русских войск сначала по Рязанской дороге, потом, вслед за армией, перешла на Калужскую. Дралась под Красной Пахрой. Здесь пехотинцы Неверовского попали под удар французских кавалеристов. Многие из них «были порублены». И сам Дмитрий Петрович, как писал он сестре, едва спасся…

– Лейтенант, это он на вас намекает.

Отдохнуть удалось лишь после отвода полков в Тарутинский лагерь. Здесь почти месяц не слезавший с лошади Неверовский смог спокойно выспаться. С удивлением обнаружил он, что необходимо сменить мундир, генерал так похудел за время боев, что знакомые едва узнавали его.

Он ухмыльнулся, оскалив кривые, но белые зубы. От улыбки его смуглое лицо стало весьма обаятельным, впечатления не портил даже рассеченный еще на Эмеше нос. Смешок пробежал по рядам солдат отряда – имперских легионеров и джаддианских альджани. Гринло оставила реплику без ответа.

Но заниматься собою не было времени. Дивизию предстояло пополнить и, собственно, заново сформировать ее. Людей из наиболее пострадавших Тарнопольского и 50-го Егерского полков Кутузов распорядился передать в другие части. Командиры же этих полков с небольшими группами солдат убывали в глубокий тыл для полного переформирования.

– Лорд-комендант, я посажу шаттл на окраине города, – сказала Айлекс, в последний момент переведенная в нашу группу с «Мистраля».

Построив вновь прибывших рекрутов, Дмитрий Петрович сказал, показывая на уходящих ветеранов:

Норманка-гомункул сидела в кресле пилота, ее зеленые руки ловко управляли кораблем. Она была дриадой, древним существом, созданным на заре Империи и до Писания. Ее кожа светилась от хлорофилла и выглядела зеленее, чем леса Луина в разгар лета. Айлекс практически не нуждалась в еде, получая все необходимое от солнечного света, и редко покидала свой пост на «Мистрале», проводя все время в возне с приборами под нагревательными лампами.

— Вы всегда должны помнить, что носите имя двадцать седьмой дивизии, и сражаться так, как и они!

Снижение резко прекратилось, и на подлете к городу шаттл выровнялся. Предупреждения о безопасности погасли, позволив всем, кто стоял, отстегнуться, а тем немногим, кто сидел, – встать. Я поднялся и достал из подвесного отсека поношенную шинель.

Подойдя к кабине, я обратил внимание на металлический скрежет под ногами и покачивание палубы. Шаттл снижался медленно, по спирали. Айлекс была прекрасным пилотом. Она росла в космосе, на одной из многочисленных станций, окружавших ее родную планету, пока не попалась в лапы косторезов, желавших содрать с нее шкуру.

Все свое время генерал вновь посвящает обучению солдат, подготовке их к новым сражениям. В каждом из них он воспитывал выносливость, терпение, храбрость. Его солдаты совершали длительные марши, проводили многие часы на стрельбище, учились вести огонь по цели. Для улучшения огневой подготовки в армии Кутузов распорядился не жалеть пороху и пуль, и Неверовский широко пользовался этой возможностью.

Натянув тяжелую черную шинель, я взялся за поручень прямо за спиной у Айлекс. Сзади подошел Гхен, и я без удивления услышал от него:

Дивизия постепенно входила в силу. И вскоре Неверовский снова повел ее в бой. Сначала она дралась под Вороновом, а позже под городом Малоярославцем. Наполеон, пытаясь уйти из им же созданной зоны разрушений, пытаясь найти продовольствие и фураж, рвался на юг. Он бросал свои войска в атаки. Русские тоже постепенно наращивали силы. В Малоярославце завязались кровопролитные уличные бои. Город горел. «Сражение было жестокое, и принуждены были несколько раз отдавать город и брали обратно. Тут я был в опасности и чуть-чуть не попал в плен, — вспоминал Д. П. Неверовский, — …злодей, не могши прорваться на Ярославец, должен был поворотить на ту самую дорогу и ретироваться, где все было сожжено и, что называется, кошки нельзя было сыскать».

– Что за чертовщина случилась с этим городом?

– Это, по сути, вообще не город, – зная, что произошло, ответил я.

Началось преследование «великой армии». Шел ноябрь. Среди вьюги и ненастья дивизия Неверовского шла параллельно с отступающими французскими войсками, нанося им удары. Солдаты не обращали внимания ни на голод, ни на отсутствие продовольствия. Они понимали, что всякая остановка гибельна, может позволить «злодею убежать». Под знакомым уже городом Красным дивизия в составе главных сил вновь участвовала в большом сражении.

– До вторжения здесь вообще ничего не было, – спокойно и размеренно добавила Айлекс.

Подчиненные Неверовского показали себя во всем блеске. Молодые солдаты действовали храбро, мужественно, были так же надежны в бою, как и их предшественники на Бородинском поле…

Под нами тянулись цветущие руины. Кривые купола и наклонные башни сцеплялись, будто старые кости. Они держались на толстых кабелях, покрытых утренней росой, или опирались друг на друга, как усталые люди. Внизу на террасах зеленели растения, понемногу прибирая к земле полуразрушенные остовы гигантских космических кораблей.

Под Красным французы потеряли почти 6 тысяч убитыми и ранеными, 26 тысяч пленными и почти вою артиллерию.

– Капитан говорила, что после нападения сьельсинов временный губернатор приказал не трогать корабли, чтобы разместить здесь поселение, – разъяснил пристроившийся в проходе Хлыст. – Я видел пару снимков, но Земля меня побери… – Он осекся и описал рукой символизирующий солнце круг для защиты от зла.

Отмечая вклад пехоты, в состав которой входила и 27-я дивизия, в эту победу, Милорадович писал в реляции о Красном: «Сие дело решило, что русская пехота первая в свете. Наступающие неприятельские колонны под сильным картечным и ружейным огнем в отчаянном положении, решившиеся умереть или открыть себе путь, опрокинуты штыками храбрых русских, которые, ожидая его, с хладнокровной твердостью бросались на него с уверенностью в победе».

Мы опускались все ниже, и я уже различал мосты и канатные дороги между кораблями. Некогда грузовые и строительные суда казались теперь беспорядочно осевшими грудами металла. Город-лагерь Арслан был построен на краю обширной долины, с одной стороны защищенной безымянной горой с ледяной шапкой, и теснился к подножию горы так же, как жители теснились за его стенами.

– Как нечто столь новое может выглядеть столь древним? – задумался я.

После сражения в ставку Кутузова доставили растерянные неприятелем и отбитые его знамена, которыми французские полки были награждены еще за Аустерлиц. Присутствовавший при этом один из офицеров Московского ополчения закричал:

Десять лет. Совсем короткий срок для каждого из нас, но вечность для тех, кто все это время трудился. Мы словно глядели на дно океана. Новый город был отстроен без плана, по нужде, и ставшие его основой корабли располагались максимально плотно друг к другу. Если бы не мелкие здания на поверхности гигантских судов, можно было бы подумать, что это захоронение, подобное мифическим костяным кладбищам слонов. Новые сооружения появлялись, как опята на гнилых бревнах после дождя. Тут и там я замечал пролетающие флаеры и шаттлы – гораздо больше, чем в Мейдуа, Боросево или где бы то ни было.

— Ура спасителю России!

– Диспетчер, вас поняла. Выполняю, – произнесла Айлекс, прижимая плотнее наушник.

Громкое «ура!» пронеслось над войсками. Кутузова тронул этот возглас. Он встал и закричал:

Бросив на меня короткий взгляд, она продолжила снижение. Шаттл поравнялся с башнями и столбами дыма, идущими от реакторов старых шахт.

— Полноте, друзья, полноте! Что вы! Не мне эта честь, а слава русскому солдату!

– Эти уже не полетят, – сказал Гхен, рассматривая корабли. – Вон какие у них стрессовые повреждения.

Битва под Красным была последним сражением 1812 года, в котором участвовал Дмитрий Петрович Неверовский. Дивизия его так поредела, что ее оставили в Вильно для переформирования.

– Они и не были созданы для регулярных полетов, – ответила Айлекс. – Для таких огромных судов любой путь – в один конец. В данном случае – на спуск.

Она была права. Этим гигантам ни за что не подняться в космос. Даже если найти достаточно мощный двигатель, они попросту разломятся под тяжестью собственного веса.

После ухода французов Вильно выглядел вымершим городом. Сиротливо стояли черные скелеты сожженных домов, по пустынным улицам бродили ни для кого уже не опасные, закутанные в тряпье бывшие солдаты «великой армии». Изредка пробегали всем напуганные жители.

– С Бандитом уже связались? – спросил Хлыст.

– Он предупредил, что будет ждать на «Мураками». Вон на том ниппонском корабле. – Айлекс указала на уродливый угловатый тяжелый космоносец длиной в несколько миль и высотой почти в одну. Несмотря на трещины, дыры и глубоко разъевшую фюзеляж ржавчину, корабль величественно нависал над частью города.

Да, Вильно теперь ни чем не напоминал тот цветущий город, на улицах которого заносчивая шляхта приветствовала Бонапарта.

– Это не слишком-то облегчает поиски, зеленушка, – заметил Гхен.

Обстановка в Вильно стала меняться после прибытия сюда главнокомандующего, в особенности после прибытия царя. По улицам древнего литовского города поскакали блестящие адъютанты, покатились кареты петербургской знати. Вновь засверкали огнями дворцы — в зеркалах отражались многочисленные люстры, блестящие дамы и кавалеры, звучала музыка. Россия праздновала победу над «великой армией» Наполеона.

Будь ему ведом стыд и будь он хотя бы наполовину растением, то мог бы увянуть от взгляда, брошенного Айлекс. Дриада не слишком жаловала тех, кто обсуждал ее инаковость, и это можно было понять. Но и людям сложно было не обращать внимания на цвет ее кожи, на желто-оранжевые глаза и зеленоватую поросль, заменявшую ей волосы – или корону.

Но заботы Дмитрия Петровича в это время были далеки от этих шумных торжеств. Уже в третий раз он формировал свою 27-ю дивизию новым составом. Два первых практически полностью полегли на полях России. Он хорошо помнил и знал этих людей, и сердце сжималось скорбью, когда думал о трагической их участи.

Хлыст протянул руку и дал Гхену щелбан.

– Это еще за что?! – возопил тот.

Но снова начали прибывать рекруты, снова начинал с азов их обучение генерал-лейтенант Неверовский и снова, наблюдая результаты своего труда, Дмитрий Петрович испытывал удовольствие, ловя себя на мысли, что его новые подчиненные смогут действовать в бою не хуже славных своих предшественников.

* * *

В трудах и работе пролетела зима. Если бы Дмитрия Петровича спросили о каких-то заметных событиях, случившихся с ним в Вильно, он смог назвать их не так много.

После посадки я первым сошел на землю и сразу же укутался в шинель от холода и влажности. Воздух был маслянистым и кисловатым, с привкусом алюминия. Захотелось сплюнуть. Никто не встретил нас на посадочной площадке. Улица за воротами была почти безлюдной, лишь изредка по ней пробегали сгорбленные фигуры под зонтами. Там и сям виднелись люки и трубы, через которые превращенные в дома корабли извергали в облачное небо пар и вещества похуже. Рыжий солнечный свет, на который я обратил внимание при снижении, сюда не доходил. Небосвод был коричневатым, мрачным, гнетущим из-за смога и осознания того, что город живет благодаря нескольким десяткам атомных космических двигателей.

Запомнился неожиданный приезд жены. Недолгое время они смогли побыть вместе. А после отъезда Лизоньки еще одно запоминающееся событие — аудиенция у царя. Александр I при всех генералах сказал: «Дивизия твоя дралась славно, я никогда твоей службы и дивизии не забуду».

– Земля и император! – вырвалось у Гхена. – Ну и свалка!

Весной 1813 года 27-я дивизия, отдохнувшая и пополнившая ряды, выступила из Вильно. Она была назначена в корпус генерала Сакена, который впоследствии вошел в Силезскую армию Блюхера. Вскоре дивизия соединилась с главными силами.

Он натянул на лысую голову капюшон и опустил его пониже, пряча изувеченный нос.

Генерал Сакен, с которым Дмитрий Петрович был знаком еще по Ревелю, встретил приветливо. Такой же теплой получилась встреча у Неверовского и с Блюхером, который был известен своей строгостью и суровостью. Оставаясь и в старости «прямым и пылким», прусский военачальник вскоре сблизился с русским генералом, оценил его храбрость и открытый характер.

Повсюду над крышами на веревках сушилось белье. Еще выше тянулись канатные дороги, перевозя жителей, мнящих себя слишком важными, чтобы ходить по земле.

Через некоторое время армия, сосредоточенная у австрийских границ, начала активные боевые действия.

– Мне тоже здесь не нравится, – заметила лейтенант Гринло. – Видимость плохая.

После небольшой, но жестокой стычки с французами, Неверовский расположил дивизию на ночлег в только что освобожденном немецком городке. Здесь и нашел его адъютант:

Я не знал, соглашаться с ними или нет. Город напоминал муравейник, но я успел заметить компанию детей, гонявших в переулке световой обруч прямо под посадочными платформами небольшого грузовика. Наверху, за рядами мокрой одежды, виднелись гидропонические клумбы, полные свежей зелени. Кое-где даже росли цветы. Люди, как и испокон веков, пытались заставить пустыню зацвести. Однако задерживаться здесь надолго мне все равно не хотелось.

— Ваше превосходительство, вам письма.

– Подожди, пока мы сообщим о месте встречи, затем приходи с остальными, – сказал я Гхену. – Когда получим конкретную информацию, нам понадобится прикрытие. Мы не знаем, во что ввязываемся, поэтому будь начеку.

Дмитрий Петрович быстро перебрал пакеты. Одно было от младшего брата Ивана. Еще не вскрыв, он знал, о чем пойдет речь. Пробежав первые строчки, улыбнулся: Ванюша верен себе. В сотый раз просит помочь ему перевестись из флота в армию. Все рвется в бой. Никак не может простить себе, что его не было под Бородином. «Полно, брат, чудить, — улыбка вновь скользнула по лицу Дмитрия Петровича. — Хватит проверять свою храбрость. В ней и так все уверены. Тем более что многие наслышаны о смелости Ивана при штурме Анапы, за который он получил орден Георгия 4-й степени. Редкая в младшем офицерском чине награда…»

Я похлопал здоровяка по плечу, с каждым ударом чувствуя отдачу из-за местной гравитации. Сила тяжести на Рустаме составляла всего ноль целых восемь десятых «же», значительно меньше, чем одна целая и три десятых Эмеша, которые были стандартом и на всех кораблях Красного отряда. Здесь я чувствовал себя сильнее, но более неуклюжим. Нужно было время, чтобы привыкнуть.

– Не нравится мне, что вы наобум пойдете, – мрачно ответил Гхен, барабаня пальцами по спрятанной под плащом плазменной мортире. – Без тяжелой артиллерии и так далее.

Дмитрий Петрович взялся за перо. Хотелось успокоить близкого человека, объяснить ему, что война идет к концу. Ведь кто-то должен будет и о матери, оставшейся вдовой, позаботиться, да и сестры нуждаются в мужской поддержке. «Брат Павел умер, — писал Дмитрий Петрович. — Брат Александр скончался от раны, полученной под Бородином. Брат жены, как слышно, убит под Бауценом. Бог знает, что еще ожидает меня? Ты должен остаться опорою нашего семейства…»

– Гхен, мы хорошо вооружены, – ответила из-под капюшона Айлекс. В приграничных системах гомункулы вроде нее были обыденным явлением, но ей все равно не нравилось, когда ее разглядывают.

Он запечатал письмо, задумался. Как еще переживет его жена известие о гибели своего брата? Ему рассказывали, что майор Мусин-Пушкин погиб в день своего рождения — 9 мая. В тот день сражение началось рано утром, но где-то в десятом часу выдалась свободная минута и офицеры гвардейского полка пригласили Николая пройти в тыл, к опушке леса. Там на скорую руку накрыли небольшой стол, приготовили пирог имениннику, но только приступили к еде, французы пошли в атаку. Майор Мусин-Пушкип вместе со всеми ринулся отражать ее. А через несколько минут его принесли на скрещенных ружьях. Погиб от удара штыком…

– Он себя имеет в виду, а не оружие, – заметил Хлыст, кутаясь в плащ.

27-я дивизия активно участвовала во всех сражениях Силезской армии. Одно из них, Лейпцигское сражение, вошедшее в историю «как битва народов», стало для Дмитрия Петровича роковым.

– Я и есть оружие, – криво усмехнувшись, заявил Гхен, вызвав ответные улыбки у нас с Хлыстом. Старая шутка, но для друзей все равно приятная.

Полки 27-й дивизии наступали на город с севера. Ценою невероятных усилий 19 октября Неверовский ворвался в северное предместье Лейпцига.

– Ладно, – сказал я, проверяя, надежно ли закреплен в ножнах меч из высшей материи. – Отправляемся. Айлекс, Хлыст, Гринло, готовы?

Дмитрий Петрович вел полки в атаку, когда пуля ударила ему в ногу. Кровь выступила через одежду, но он продолжал руководить дивизией. Всем, кто показывал на окровавленную одежду, он говорил:

– Будь осторожен, твое величество. – Гхен полушутливо стукнул себя кулаком в грудь. – Оставь веселья и на мою долю.

— Чепуха, шпорой царапнул. — И отказывался покинуть поле боя.

– Не отходи от шаттла, пока мы не найдем лейтенанта Гароне, – бросила Гринло, не глядя на здоровяка-центуриона, и направилась к подсвеченным неоновыми лампами воротам. Айлекс зашагала за ней.

Когда они удалились, Гхен заговорщицки шепнул мне:

Узнав о ранении Неверовского, командир корпуса Сакен встревожился. Адъютант передал его приказ — сдать дивизию и ехать к резерву. Но Неверовский ответил адъютанту:

– Адр, не теряй бдительности. Если она продолжит в том же духе, титул «твое величество» у тебя надолго не задержится.

— Передай, не могу покинуть дивизию в трудный момент.

* * *

Мы шли уже целый час. На улицах прибавилось пешеходов. Громада «Мураками» загораживала небо, погружая город внизу в глубокую тень. Я был не прочь забраться на фуникулер, флаер или любое транспортное средство. Ориентироваться было сложно. В Мейдуа существовало деление на районы и, несмотря на холмистую местность, направление дорог имело четкую логику: улицы и проспекты проложены перпендикулярно друг другу – пусть и не совсем по Евклиду. Боросево тоже было построено по плану; Белый район делился на кварталы, а в нижних районах каналы располагались радиально или кольцами. Но во Вселенной не сыщешь двух одинаковых городов, и тот, где оказались мы, возводился хаотично, ввиду отчаянной необходимости в крове. Не знаю, как бы мы нашли дорогу, если бы «Мураками» не оказался громаднее всех прочих кораблей.

Сакен пошел на хитрость. Он вызвал Неверовского к себе, якобы на совещание.

Еще непривычнее было видеть нарушения имперских правил. На улицах мелькала голографическая реклама, порой высотой с дом. Нас добрых сто метров преследовал косяк неоновых рыб, каждая размером с мою голову. Его спроецировал голоскоп, установленный над входом в большой продуктовый магазин. Следом мы увидели огромную манекенщицу в фосфоресцирующем платье, принимавшую разнообразные позы. Должно быть, она была футов пятьдесят ростом.

Дмитрий Петрович прискакал к нему. И тут почувствовал, что силы покидают его. Он упал с лошади. На следующий день его привезли в Галле. Врач установил, что пуля застряла в кости. Было решено вынуть ее.

Хлыст ориентировался лучше моего. Он продрался сквозь толпу у лапшичного фургона, которым заправлял лысый здоровяк в замусоленном белом фартуке, и я последовал за ним. Поодаль я заметил мужчину в шелковом одеянии при двух мечах – ниппонского рыцаря, а рядом с ним – группу в тусклых фиолетово-черных нарядах Дюрантийской Республики, наверняка торговцев. На углу две женщины в красном латексе при нашем приближении задрали юбки. Я почувствовал, что Хлыст встревожился, и мы ускорили шаг. Было что-то неестественное в их раскрашенных белой и синей краской лицах.

Записки современников донесли до нас описание этой операции: «Малахов прорезал рану Неверовского, вынул несколько раздробленных костей, зацепил щипцами пулю, рванул, но французский свинец держался крепко. „Вот, — сказал Неверовский, пересиливая мучительную боль, — говорят, что мы не умеем терпеть. Все можно перенести!“ Потом он просил собрать вынутые из ноги его кости и сохранить их на память. Через несколько минут, необходимых для отдохновения, Малахов вновь зацепил пулю щипцами. Без стонов, с возможною человеку твердостью, старался Неверовский перенесть возобновленную пытку, но когда пулю наконец вынули, от сильной боли в груди и левом боку, пораженных контузиею, полученной под Бородином, он впал в горячку».

Мы добрались до монорельса, тянущегося куда-то к вершинам кораблей-зданий, где над сумраком и смогом нижних улиц виднелись цветущие деревья. Откуда-то – должно быть, из громкоговорителя – вещала капелланская молитва:

Спустя несколько дней началась гангрена. Ампутировать ногу было поздно — генерал потерял слишком много сил. Поднялась температура. Дмитрий Петрович начал бредить. «Вперед! На штыки!» — кричал он в забытьи.

Внимайте, отпрыски Земли!Вас дело жизни ждет!Оставьте зло и грех в пыли,самопожертвованье – воткак возродитесь вы!Что император и Землявам дали, чтоб начать с нуля, —то вера исцелит![1]

С этим кличем на устах 21 октября 1813 года в день своего сорокадвухлетия сподвижник Суворова Дмитрий Петрович Неверовский скончался на руках своих адъютантов.

Нам пришлось остановиться более чем на минуту, чтобы пропустить вереницу челобитчиков, направлявшихся к зданию с изогнутой лестницей, с вершины которого и вещал этот звонкий певучий голос.

– Внемли, отродье пустоты! Колено преклони!

Похоронен он был с воинскими почестями в городе Галле. Защищая Россию, Неверовский заслужил такие награды: ордена Георгия 3-й и 4-й степеней, Владимира 2-го и 3-го классов, Анны 1-й степени и прусский орден Красного Орла.

Хлыст снова изобразил жестом солнечный диск. Так он делал всегда, когда слышал призыв к молитве. Я отвернулся, вспомнив пыточную камеру в бастилии на Эмеше, крест, к которому привязали Уванари, и изувеченных людей на ступеньках святилища и на улицах. Жертвы милости Капеллы.