— И больше вам нечего сказать? — возмутилась Марианна. — Каков он среди друзей? Какие у него увлечения, таланты, гений?

Сэр Джон несколько растерялся.

— Право, я слишком мало его знаю, чтобы рассуждать обо всем этом. Но он славный малый, у него внушительная коллекция пиратских карт, отличная свора кладоищеек и аквариум, полный собственноручно пойманных тропических рыб-людоедов, которых он кормит мелкими грызунами.

— Но кто он? — спросила Элинор. — Откуда? У него дом на Алленгеме?

Об этом сэр Джон располагал куда более полными сведениями. Выяснилось, что мистер Уиллоби ничем на островах не владеет, а дом его называется Комбе-Магна и находится в Сомерсетшире; сюда же он приезжает гостить во внушительной прибрежной усадьбе миссис Смит, пожилой дамы, которой он доводится родственником и наследником.

— Да-да, мисс Дэшвуд, очень рекомендую вам его поймать. Богатый наследник, а в придачу еще и собственное имение у него весьма недурно — на вашем месте я не уступил бы его сестре, невзирая ни на какие ее приключения в пасти осьминога. Не стоит мисс Марианне думать, что все женихи должны доставаться ей. Брендон станет ревновать, отчего из его щупалец могут вырваться злые силы с обычными последствиями, — добавил сэр Джон, содрогнувшись.

— Не думаю, что мистеру Уиллоби, — любезно улыбнулась миссис Дэшвуд, — причинят неудобство попытки моих дочерей его, как вы выражаетесь, поймать. Они воспитаны не в тех правилах, к тому же им хватает и других дел. Мы ничуть не опасны для мужчин, как бы они ни были богаты. Однако я рада узнать, что он достойный юноша и что знакомство с ним не будет неуместным.

— Славный малый, лучше не бывает, — повторил сэр Джон. — Помню, в прошлый сочельник у меня на Острове Мертвых Ветров он танцевал с восьми вечера до четырех утра и ни разу не присел.

— Неужели? — с горящими глазами воскликнула Марианна. — Конечно, с изяществом и задором?

— Да, а в восемь утра он уже встал и отправился на южный берег собирать мидий.

— Вот каким должен быть молодой человек, — вздохнула Марианна. — Чем бы он ни занимался, увлеченность его не должна знать меры, а он — усталости. Потому что стоит устать — тут-то тебя и съели.

С таким мудрым выводом торжественно согласились все Дэшвуды.

— Ах вот как! Ну что ж, теперь я вижу, — сказал сэр Джон, — теперь я вижу, что будет дальше. Вы положили глаз на Уиллоби, а о бедном калеке Брендоне и не вспомните.

— Это выражение, сэр Джон, я особенно недолюбливаю, — воскликнула Марианна в запальчивости.

— Какое? «Калека»?

— Нет, «положить глаз». Не выношу эти расхожие словечки, которые принято выдавать за остроумие: и «положить глаз», и еще «завоевать» — худшие из них. Намеки, в них заключенные, непристойны и грубы, и даже если когда-то их и можно было счесть каламбурами, то время давным-давно стерло последние следы оригинальности.

Выслушав эту отповедь, сэр Джон от души рассмеялся, огладил большими руками свою белоснежную бороду и ответил:

— Должен сказать, что тут, как ни крути, а завоеваний не избежать. Бедный, бедный Брендон! Он уже влюблен без памяти, и видели бы вы, как растопыриваются его щупальца, стоит упомянуть при нем ваше имя. Вот бы на кого вам глаз положить, чем с гигантскими осьминогами сражаться.

Глава 10

Уиллоби навестил Бартон-коттедж рано утром, чтобы справиться о здоровье Марианны. Миссис Дэшвуд приняла его с теплотой, вызванной равно и словами сэра Джона, и благодарностью, — все, что происходило во время его визита, говорило о вкусе, изяществе, взаимной любви и уюте, царящих в доме, с которым его свела вчерашняя схватка с осьминогом. Ну а чтобы убедиться в прелести его хозяек, ему хватило и первого знакомства.

У Элинор были тонкие, правильные черты лица и удивительно изящный стан. Марианна была еще красивее. Лицо ее было до того чудесным, что благовоспитанные лицемеры, называвшие ее красавицей, кривили душой несколько менее, чем обычно в таких случаях. Цвет лица у нее был нежнейшим, черты — безупречными; от восхищенного взгляда Уиллоби не укрылось также, что легкие у нее, должно быть, незаурядного объема; в ее черных глазах горел огонь, неизменно пленявший сердца. От Уиллоби этот огонь был поначалу скрыт смущением и беспокойством, чуть затянувшимся после нападения чудовища. Но, придя в себя, она заметила, что безукоризненные манеры сочетаются в нем с прямодушием и жизнерадостностью. Даже сейчас, не собираясь плавать, он оделся в костюм для ныряния, впрочем, вместо ласт и водолазного шлема на нем были высокие сапоги и шапка из лоснящегося меха выдры. Кроме того, его сопровождал ручной орангутанг Месье Пьер, послушно семенивший рядом и корчивший забавные рожи. Когда же он признался, что любит петь матросские песни и отплясывать джигу, Марианна посмотрела на него с таким одобрением, что до конца визита большую часть своего внимания он уделял ей одной.

Чтобы Марианна включилась в беседу, достаточно было упомянуть какое-нибудь из ее любимых развлечений. Она не умела молчать, когда начинались подобные разговоры, и всегда высказывала свое мнение без тени робости или сдержанности. Они быстро обнаружили, что их любовь к танцам и музыке обоюдна и что мнения их касательно того и другого совпадают. Марианна приступила к расспросам о его любимых книгах. Она обожала повести о пиратах, но больше всего ей нравились дневники моряков, потерпевших кораблекрушение, и сообщила она об этом с таким восторгом, что только совершенно бесчувственный молодой человек двадцати пяти лет мог бы не согласиться в ту же минуту с незаурядностью всех перечисленных ею трудов. Их вкусы оказались поразительно схожи. Они обожали те же книги и те же отдельные в них страницы, и особенно каждый любил то место в «Правдивом сказе о крушении корабля королевского флота „Невезучий“, записанном моряком Мериуэзером Чалмерсом, единственным оставшимся в живых», где доведенный до отчаяния мичман лезет на дерево, чтобы поймать голубя, а когда выясняется, что это всего лишь пучок листьев, съедает собственный пояс.

Визит Уиллоби еще не подошел к концу, а они с Марианной уже беседовали с непринужденностью давних знакомых.

— Ну что ж, Марианна, — сказала позже Элинор, очищая креветок, пока слуги разводили огонь, чтобы их изжарить, — за одно утро ты успела очень много. Ты выяснила мнение мистера Уиллоби почти обо всем, что имеет значение. Но как ты планируешь поддерживать это знакомство? Такими темпами у вас скоро кончатся интересные темы для беседы. Чтобы изложить свои взгляды на красоты природы, повторные браки и преимущества брасса перед австралийским кролем, ему хватит еще одной встречи, и тогда тебе не о чем будет его спросить.

— Элинор! — воскликнула Марианна, брызнув сестре в лицо водой, оставшейся на пальцах от креветок. — Разве это справедливо? Разве это честно? Разве мои интересы так узки? Но я понимаю, к чему ты клонишь. Я была слишком свободна, слишком счастлива, слишком чистосердечна. Я согрешила против каждого замшелого правила приличия; я была открыта и честна, когда должна была быть скучной, безжизненной и лицемерной, говорить языком гидрологии и науки о приливах и подавать голос не чаще чем раз в десять минут.

— Душенька, — сказала миссис Дэшвуд Марианне, промокая лицо Элинор губкой, — не обижайся на сестру, она всего лишь пошутила. Да я и сама бы выбранила ее, вздумай она всерьез омрачать твою радость.

Марианна вскоре успокоилась, и все принялись насаживать креветок на шпажки и радостно слушать, как они потрескивают на огне.

Со своей стороны Уиллоби всем своим поведением показывал, как он рад новому знакомству. Он бывал у Дэшвудов каждый день. Несколько дней Марианна должна была оставаться дома, пока сэр Джон внимательно наблюдал за ее состоянием и обрабатывал рану самыми разнообразными и неожиданными вытяжками и настойками, — согласно его опыту, подобное ранение могло загноиться и превратить жертву в осьминога-оборотня; однако никогда прежде ни один домашний арест не был таким приятным. Уиллоби оказался не лишен талантов, обладал живым воображением, забавным человекообразным спутником и безупречными манерами. Он был словно создан для Марианны, и постепенно его общество стало для нее главной радостью. Они читали, разговаривали, пели, сидели у окна в гостиной и с удовольствием высматривали фигуры в вездесущем тумане — вот кошка из тумана, вот корабль, а вот лягушка. Его способности к сочинению и исполнению матросских песен заслуживали всяческих похвал, и он читал ей ее обожаемые хроники морских трагедий с тем самым чувством, которого так не хватало Эдварду.

Миссис Дэшвуд, как и Марианна, считала его безупречным. Даже Элинор могла поставить ему в упрек лишь склонность делиться своими суждениями по любому поводу, что подчеркивал странный, почти человеческий смех Месье Пьера, неизменно раздававшийся после каждой неуместной фразы хозяина. Свое мнение о людях Уиллоби составлял и высказывал столь же поспешно, как и ее сестра, чем чрезвычайно радовал последнюю. Однако, по мнению Элинор, это свидетельствовало о недостатке осторожности и одобрения у нее не вызывало.

Марианна наконец убедилась, что отчаяние, охватившее ее в шестнадцать с половиной лет от мысли, что она никогда не встретит мужчины, соответствующего ее представлениям о совершенстве, было преждевременным и беспричинным. В Уиллоби она нашла все, что рисовала ее мысленному взору фантазия — как в тот черный час, так и в более светлое время. Он был солнцем, озарившим голые камни, он был ясным небом после окончания муссона, а в костюме для ныряния он был просто неотразим.

И миссис Дэшвуд, которую ни разу не посетила мысль о его состоянии (даже когда он упоминал, что найдет сокровища и разбогатеет), еще до конца недели принялась с надеждой ждать их свадьбы и мысленно поздравлять себя с такими зятьями, как Эдвард и Уиллоби.

Любовь некрасивого полковника Брендона к Марианне, которую так легко заметили его друзья, наконец стала очевидна и Элинор. Она уверилась, что чувство, приписанное полковнику миссис Дженнингс ради ее собственного развлечения, существовало на самом деле и что в то время, как удивительная схожесть характеров подогревала интерес мистера Уиллоби, равная их несхожесть не служила препятствием для полковника. Элинор это удручало, ведь что может противопоставить молчаливая жертва ужасного недуга тридцати пяти лет полному жизни двадцатипятилетнему юноше, чье обаяние так же безгранично, как морская вода, капавшая с его непросыхающего костюма для ныряния, который так выгодно подчеркивал фигуру? Она не могла пожелать полковнику удачи, поэтому от всей души желала ему равнодушия. Он ей нравился. Несмотря на мрачность, сдержанность и мурашки, без коих невозможно было заглянуть ему в глаза, он казался ей интересным. Его нрав был хоть и угрюм, но кроток, и сдержанность скорее происходила от неловкости, вызванной недугом, чем от природной мрачности характера. Сэр Джон в свойственной ему афористической манере туманно намекал на былые раны, что лишь укрепляло ее во мнении, что он несчастен и что несчастье это коренится гораздо глубже, чем буквально укоренившаяся на его лице чудовищная морская анемона.

Возможно, сочувствие и уважение Элинор к полковнику лишь крепли от того, что ее задевали Уиллоби и Марианна, которые, настроившись против него, потому что он был недостаточно весел и не полностью человек, казалось, сговорились всегда и во всем умалять его достоинства.

— Брендон именно из тех людей… если, конечно, он человек, — заметил однажды Уиллоби, когда о нем зашла речь, — которые всем безразличны, хотя говорят о них всегда только хорошее; которых все рады видеть, но в то же время побаиваются посмотреть им в глаза.

— Я совершенно согласна! — обрадовалась Марианна.

— Тут нечем гордиться, — сказала Элинор, — вы оба к нему несправедливы. На Острове Мертвых Ветров его уважают все, да и я при каждой встрече стараюсь побеседовать с ним, хотя иногда и закрываю глаза руками, вот так.

— Ваше снисхождение делает ему честь, — ответил Уиллоби, — что до уважения прочих, дело обстоит с точностью до наоборот. Ведь одобрение таких женщин, как леди Мидлтон и миссис Дженнингс, само по себе — отнюдь не лучшая рекомендация.

— У-у-у! — согласился запрыгнувший на гардероб Месье Пьер и принялся колотить в грудь кулаками.

— Возможно, насмешки людей, подобных вам с Марианной, искупают привязанность леди Мидлтон с матерью. Если их похвала равна осуждению, ваше осуждение — это похвала, ведь они не более прозорливы, чем вы непредвзяты.

— Вы готовы защищать своего протеже даже путем острословия!

— Мой протеже, как вы его назвали, очень разумный человек, а разум привлекает меня в людях прежде всего. Да, Марианна, даже в тех, кто старше тридцати. Он повидал мир, ездил за границу, много читал, у него проницательный ум. Я уверена, он способен обогатить мои знания по самым разнообразным предметам. Это чистая правда! Хотя мне и приходится стоять от него в отдалении, чтобы, увлеченный темой, он не задел меня ненароком своими щупальцами. Он всегда охотно и любезно отвечает на все мои вопросы.

Пока она говорила, Уиллоби упражнялся в комической имитации полковника Брендона, прижав одну ладонь к лицу и болтая в воздухе пальцами.

— Почему вы его так не любите? — закатила глаза Элинор.

— Вовсе нет! Напротив, я считаю его очень почтенным человеком, для которого у всякого найдется доброе слово, но не более, который не знает, куда девать свои деньги и время, и каждый год меняет по два костюма. Чей ум — возможно, проницательный — спрятан за лицом морской диковины, коей было бы, наверное, удобнее вообще избавиться от костюмов и поселиться в аквариуме у меня в гостиной.

— К тому же, — воскликнула Марианна, — у него нет ни таланта, ни вкуса, ни твердости духа! Его суждениям недостает остроумия, его чувствам — пылкости, а голос его очень противно побулькивает, вы не замечали?

— Вы приписываете ему столько недостатков, — ответила Элинор, — основываясь только на собственном воображении — кроме разве что замечания о голосе, он у него и в самом деле довольно водянистый, — так что мой ответ может показаться холодным и скучным. Я могу лишь заявить, что он разумный человек, прекрасно воспитанный, очень образованный и обходительный и, как мне кажется, добросердечный.

— Мисс Дэшвуд! — воскликнул Уиллоби. — Вы пытаетесь обезоружить меня доводами разума и убедить в том, в чем сам я убеждаться не желаю. Но ничего не выйдет. Пусть вы хитры, зато я упрям. — Довольный своим ответом, он похлопал по спине Месье Пьера, тем временем испражнявшегося на пол. — У моей неприязни к полковнику есть три непреодолимых причины: он грозил мне дождем, когда я хотел солнца, он усмотрел несовершенство в том, как я держу гарпунное ружье, он не хочет покупать у меня антикварное каноэ, вырезанное вручную из крепчайшей ели. Впрочем, если вам это доставит удовольствие, признаю, что во всех остальных отношениях я считаю его репутацию безупречной. И в ответ на это признание, которое, как вы понимаете, далось мне нелегко, вы должны оставить за мной привилегию не любить его так же, как прежде, и про себя величать Стариной Рыбоклювом.

Глава 11

Впервые ступив на берег маленького девонширского острова, затерянного в бурных морских водах, миссис Дэшвуд с дочерьми и не подозревали, насколько оживленная светская жизнь их тут ожидает и как часто соседи будут приглашать их в гости и наведываться к ним с визитом. Но вышло именно так. Когда Марианна оправилась от нападения осьминога и, к радости сэра Джона, рана на ее шее затянулась, он принялся претворять в жизнь все планы развлечений — дома и на свежем воздухе, — какие рождались у него в голове, пока он ее лечил. Особенно сэр Джон любил устраивать пляжные увеселения на Острове Мертвых Ветров, такие, как туземные пляски, охоту на раков и костры, на которых он жарил клейкие сладости, изготовленные из плодов зефирного болотняка; каждый раз он полностью брал на себя заботы о всеобщем увеселении и принимал самые изощренные меры, необходимые, чтобы обеспечить безопасность гостей. Ради этого он не гнушался и народными средствами: к примеру, смесью чернил кальмара и крови кита он всегда рисовал на пляже огромный квадрат, выходить из которого гостям настоятельно не рекомендовалось; что до более практичных методов, то из них были представлены слуги с каменными лицами, вооруженные трезубцами и факелами, — они стояли на расстоянии двенадцати шагов друг от друга, не спуская глаз с воды все время, пока проводились увеселения.

Уиллоби участвовал в каждой забаве; это было для него вернейшим способом находить в Марианне все новые совершенства и получать от нее более чем очевидные знаки внимания.

Элинор их близость нисколько не удивляла. Ей лишь хотелось, чтобы они не выказывали ее столь откровенно, и раз или два она пыталась побудить Марианну вести себя сдержанней.

— Ради всего святого, сестрица, — ворчала она, — ты приклеилась к нему, как ракушка.

Но Марианна не терпела притворства; скрывать чувства, в которых нет ничего зазорного, казалось ей не только пустой тратой душевных сил, но и постыдной капитуляцией перед косными и ошибочными традициями. Уиллоби разделял ее взгляды, и их поведение неизменно служило наглядным подтверждением искренности их убеждений.

Когда он был рядом, Марианна не замечала больше никого. Все, что он делал, было правильно. Все, что он говорил, было умно. Все раки, которых он доставал из аквариума, были самыми большими и толстыми раками, которых она когда-либо видела. Если вечером устраивали игры в волан, он был лучшей ракеткой. Если развлечение составляли кадриль и джига, то половину времени они танцевали друг с другом, а когда приличия вынуждали их на пару минут разлучиться, они все равно старались оказаться рядом и почти ни с кем больше не разговаривали. Такое поведение, конечно, сделало их всеобщим посмешищем, но это их отнюдь не пристыдило. Шквал насмешек они, похоже, едва замечали.

Миссис Дэшвуд горячо одобряла их чувства; в ее глазах все это было лишь естественным следствием любви двух юных и пылких сердец.

Для Марианны наступила пора счастья. Прежняя привязанность к былой жизни в Норленде почти позабылась под влиянием того очарования, которым наделило Бартон-коттедж общество Уиллоби.

Счастье Элинор было далеко не таким бескрайним. На сердце у нее было не так легко, увеселения приносили ей куда меньше радости, к тому же для нее не нашлось спутника, который бы затмил то, что она оставила позади. Ни леди Мидлтон, ни миссис Дженнингс не смогли стать для нее хорошими собеседницами. Леди Мидлтон пребывала в особенно мрачном настроении после попытки бежать на родину на плоту, который она с большим трудом соорудила из метелок веничного сорго и раковин моллюсков, — на нем ее и поймали в двух милях от берега. Что до миссис Дженнингс, то собеседницей она оказалась докучливой и успела рассказать Элинор свою историю три или четыре раза; слушай Элинор ее хотя бы вполуха, она бы с первых дней знакомства в малейших подробностях знала, что именно происходило с мистером Дженнингсом в последние минуты перед тем, как ему отрубил голову излишне усердный подчиненный сэра Джона, и что он сказал жене за несколько мгновений до смерти («Убей себя! Убей себя, чтобы не мучиться всю жизнь в лапах иноземных дьяволов!»).

Из всех новых знакомых лишь в лице полковника Брендона Элинор встретила человека, не обделенного талантами, способного вызвать к себе дружеское расположение и поддержать интересную беседу. Уиллоби на эту роль не годился. Он был влюблен, все его внимание принадлежало Марианне, так что и куда менее приятный человек стал бы для Элинор гораздо лучшим собеседником. А вот у полковника Брендона, к его несчастью, не было повода посвящать Марианне все свои мысли. В беседах с Элинор он нашел некоторое утешение горю, вызванному безразличием ее сестры, смешанным с отвращением.

Сочувствие к нему Элинор возросло вдвойне, когда у нее зародились подозрения, что ему уже знакомы мучения несчастной любви. Причиной тому стали несколько слов, оброненных им однажды, когда они сидели у костра и вглядывались в догорающие огоньки, пока остальные танцевали; танцы в тот вечер были веселее, чем обычно, благодаря «Черному Дьяволу» — пуншу, который сэр Джон готовил из такого темного рома, что через него вообще не проникал свет.

Брендон не сводил взгляда с Марианны, но через несколько минут, проведенных в молчании, сказал с легкой улыбкой:

— Я слышал, ваша сестра не одобряет вторые влюбленности.

— Да, — подтвердила Элинор, — у нее романтичный взгляд на жизнь.

— Вернее, как я понимаю, она считает подобное невозможным.

— Думаю, да.

— Ну что ж, некоторые и в морских ведьм не верят. Или в то, что они могут наложить проклятие. Ан нет, ведьмы существуют. И еще как могут, — с горечью бросил полковник.

— Полагаю, через несколько лет здравый смысл и более близкое знакомство со светом переменят ее взгляды, — ответила Элинор, вежливо пропустив мимо ушей тягостное замечание Брендона о его достойном всяческого сожаления недуге. — И тогда они станут понятны не только ей самой, но и всем остальным.

— Вполне возможно, — согласился он, — и все же в заблуждениях юного ума есть особое очарование, и жаль наблюдать, когда им на смену приходят общепринятые истины.

Он с влажным всхлипом вздохнул через подводный лес, которым заросла нижняя половина его лица. Пока он молчал, Элинор вгляделась в море и с содроганием заметила, что туман сегодня стоял особенно густой и зловещий; потом она обнаружила, что носком туфли бессознательно рисует тот самый пятиконечный символ, который не шел у нее из головы в тот день, когда на Марианну напал гигантский осьминог. Она собралась было поделиться этим с Брендоном, но тот опять заговорил:

— Признает ли ваша сестра хоть какие-то смягчающие обстоятельства в своем отрицании повторных привязанностей? Или они равно преступны для всех? Должны ли те, кто разочаровался в своем опрометчивом выборе, будь то по велению рока или из-за непостоянства предмета чувств, до конца жизни оставаться безразличны?

— Право, я не знакома с ее убеждениями в таких деталях. Знаю только, что на моей памяти она ни разу не признала хотя бы один случай второй привязанности простительным.

— Долго такие убеждения не продержатся, — сказал он, и его щупальца встали торчком, что неизменно свидетельствовало о живейшем интересе к предмету разговора. — Нет-нет, не желайте этого; ведь когда юношеские фантазии бывают вынуждены посторониться, на их место нередко приходят идеи слишком распространенные и слишком опасные! Поверьте, я сужу по опыту.

Элинор, хоть и увлеченная его откровениями, с тревогой заметила, что волны несутся к берегу со скоростью, совершенно неуместной в такой поздний час; вооруженные слуги встали на изготовку и вгляделись в море с удвоенным вниманием. Прочие гости, чья бдительность изрядно притупилась под влиянием пунша сэра Джона, продолжали танцы.

— Я был когда-то знаком с девушкой, характером и суждениями очень похожей на вашу сестру, — продолжал Брендон, погрузившийся в воспоминания, — которая думала и считала точь-в-точь как она, и из-за вынужденных перемен… из-за череды неудачных обстоятельств…

— Что это такое?! — закричал сэр Джон и бросился с пляжа, где продолжалось угощение «Черным Дьяволом», к черте прибоя, о которую бились яростные волны. Удивленная и испуганная Элинор инстинктивно прижалась с Брендону и так же быстро отпрянула, стряхнув с плеча щупальца.

— Сэр Джон! — закричал полковник. — Что стряслось?

Теперь уже все гости насторожились; их охватил сильный испуг, причем небеспочвенный. Одна особенно высокая волна захлестнула берег, и они оказались по колено в воде, из которой плавно поднялась медуза в два раза крупнее самого тучного из присутствовавших джентльменов и с заунывным воем поползла к ним. Слуг охватила паника; дрожащая от страха Элинор со своего места у костра видела, как один упал на колени, а еще один со всех ног помчался в глубь острова. Только сэру Джону хватило решимости и силы духа встретить надвигающуюся опасность лицом к лицу; преклонных лет как не бывало, он одним прыжком подскочил к костру, выхватил из него пылающую ветвь и, подобающим образом вооруженный, бросился к берегу.

Издававшая нечленораздельные звуки тварь тем временем двигалась быстрее, чем следовало ожидать от существа, лишенного как ног, так и любых других органов передвижения; право же, «противоестественная» было бы самым снисходительным эпитетом, который могла бы присвоить себе эта огромная сифонофора. Сэр Джон не сумел ее нагнать; в три мощных склизких броска она преодолела пляж и всей тушей упала на несчастную гостью по имени Марисса Беллуэзер.

Потрясенные, все в ужасе смотрели, как зыбкая медуза одеялом обернулась вокруг мисс Беллуэзер и тут же ее переварила; желудочная кислота растворила несчастную с тошнотворным шипением, за которым последовал жуткий звук, более всего напоминающий дьявольскую отрыжку. Затем, так же быстро, как появилась, медуза исчезла в волнах; от мисс Беллуэзер остались лишь кучка полурастворившихся костей, клок волос и корсет из китового уса.

Элинор повернулась к Брендону, но обнаружила, что тот поспешил к Марианне. Тогда она подошла к сэру Джону. Сжимая в руках свой импровизированный факел, он склонился над останками бедняжки и внимательно изучил улики и место происшествия через монокль, который достал из потайного кармана фрака. Однако его внимание привлекли не кости и не волосы несчастной жертвы, а небольшая лужица сине-зеленой слизи, поблескивавшая в лунном свете в нескольких шагах от них.

— Что это, сэр Джон? — поинтересовалась Элинор. — Какая-нибудь ядовитая слюна, которая сочилась из зловредного кишечнополостного, пока оно убивало бедную Мариссу?

— Хуже, — вздохнул он и покачал убеленной сединами головой. — Гораздо хуже. Если мои подозрения верны, то Морской Клык… ужасный Морской Клык…

— Простите, — перебила Элинор, оправляя юбки. — О чем вы говорите?

— Ни о чем, дорогая, — ответил сэр Джон. — Ни о чем. Выпейте лучше пунша.

Глава 12

Наутро по пути домой со скромной прибрежной погребальной церемонии, на которой останки мисс Беллуэзер собрали в мешочек и торжественно бросили в море, Марианна воспользовалась случаем сообщить Элинор новость, поразившую ту как ярчайшее подтверждение сумасбродности и безрассудства сестры. С превеликой радостью Марианна заявила, что Уиллоби подарил ей укрощенного морского конька — особой породы, утратившей в процессе селекции людоедские инстинкты, выведенной им самим в Сомерсетшире в экспериментальном аквариуме, каких почти и не сыщешь за пределами Подводной Станции Бета, — и что конек этот, оперенный причудливыми радужными чешуйками, прямо-таки создан, чтобы радовать женский глаз.

Марианна приняла подарок без колебаний, ей и в голову не пришло, что миссис Дэшвуд не планировала обзаводиться морскими коньками и что его содержание потребует специального аквариума, набора инструментов для ухода и хорошо обученного слуги.

— Он собирается немедленно послать за ним в Сомерсетшир своего юнгу, — добавила она, — и когда его доставят, мы сможем его рассматривать и каждый день кормить водорослями. Я предоставлю его и в твое полное распоряжение. Вообрази только, милая Элинор, какое это наслаждение — смотреть, как он описывает в аквариуме круги и восьмерки!

Ей совсем не хотелось думать о проблемах, сопряженных с ее новой затеей, и некоторое время она отказывалась верить, что они существуют. В конце концов Элинор рискнула усомниться, прилично ли принимать подобный подарок от мужчины, которого знаешь так мало, или, вернее, так недолго. Это стало последней каплей.

— Ты ошибаешься, Элинор, — в запальчивости возразила Марианна, — если думаешь, что я мало знаю Уиллоби. Да, мы знакомы недолго, но, исключая тебя и маму, я знаю его лучше кого угодно во всем свете! Не время и не случай определяют близость между людьми, а лишь взаимное друг к другу расположение. И семи лет не хватит, чтобы некоторые люди сделались друзьями, другим же достаточно и семи часов. Я нарушила бы приличия куда более, если бы приняла подарок от собственного брата. Джона я почти не знаю, хотя мы прожили рядом много лет, что же до Уиллоби, мое о нем окончательное суждение сложилось в то мгновение, когда он отрубил щупальце, которое с дьявольской силой тянуло меня под воду.

Элинор сочла разумным больше не касаться этого предмета. Она хорошо знала нрав сестры. Споры по такому деликатному вопросу лишь сильнее убедят ее в собственной правоте. Зато, выслушав, сколько неудобств содержание морского конька причинит их матери, Марианна вскоре сдалась и пообещала не испытывать доброту миссис Дэшвуд и не упоминать о коньке, а Уиллоби сообщить, что она вынуждена отказаться.

Марианна сдержала данное слово и в тот же день, — когда Уиллоби прибыл к ним на своем лихом одноместном каяке, потихоньку шепнула ему, что, к сожалению, должна отклонить опрометчиво принятый подарок, на что он ответил: «Тогда, может быть, морскую мартышку? Или морскую звезду?» — но и от них она отказалась. На что он сказал, также вполголоса:

— Марианна, морской конек по-прежнему ваш, пусть сейчас вы и не можете насладиться его красотой. Я буду хранить его для вас до тех пор, пока вы не передумаете. Когда вы покинете эту уединенную бухту и заживете в более прочном доме, морской конек Король Яков будет рад, если вы примете его в подарок.

Все это слышала Элинор, и в таком обещании, как и в сердечном обращении к сестре по имени, она увидела единственно возможное истолкование полного между ними согласия. С той минуты она больше не сомневалась, что они помолвлены, и изумлялась лишь тому, что ни ей, ни кому-либо из друзей об этом еще не сообщили.

На следующий день Маргарет доложила Элинор новость, окончательно убедившую ее в своей правоте. Накануне Уиллоби провел у них весь вечер, и Маргарет, рисовавшая в углу гостиной неказистую карту острова, в географии которого к тому времени достаточно разобралась, невольно заняла самый выгодный наблюдательный пост, о чем с важным видом и поведала старшей сестре, когда они остались наедине.

— Ах, Элинор! — воскликнула она. — Я хочу рассказать тебе два секрета. Первый про Марианну. Она очень скоро выйдет замуж за мистера Уиллоби. У него теперь есть ее локон.

— Не торопись с выводами, Маргарет, — осадила ее Элинор. — Может быть, это локон его двоюродного дедушки.

— Нет-нет, Элинор, локон принадлежит Марианне. Я в этом почти уверена, ведь я видела, как он его отрезал. Вчера после чая, когда вы с мамой вышли, они сидели рядом и перешептывались, быстро-быстро, и он ее уговаривал что-то сделать, а потом взял ее ножницы и отрезал длинный локон — ведь сзади у нее волосы были распущены, — поцеловал его, завернул в белый листок и убрал в бумажник.

История казалась столь достоверной и была изложена в таких подробностях, что Элинор не могла в ней усомниться; что же до второго секрета Маргарет, который гораздо сильнее беспокоил девочку, — какая-то несусветная ерунда о системе пещер на южной стороне острова, где живет пещерное племя… от него Элинор попросту отмахнулась и, выбранив сестру за глупые выдумки, отправила спать без ужина, не слушая никаких возражений.

Иной раз, однако, прозорливость Маргарет в отношении привязанностей ее сестер весьма досаждала Элинор. Однажды вечером на Острове Мертвых Ветров миссис Дженнингс попыталась выведать у девочки имя возлюбленного Элинор. В ответ Маргарет перевела взгляд на сестру и спросила:

— Я не должна рассказывать, да, сестрица?

Конечно, все рассмеялись, и даже Элинор сделала над собой подобающее усилие. Но это было мучительно. Вне всякого сомнения, Маргарет имела в виду того, чье имя ей было бы невыносимо слышать в качестве излюбленного объекта для насмешек миссис Дженнингс.

Марианна очень сочувствовала сестре, но ее сочувствие принесло больше вреда, чем пользы. Она покраснела и сердито одернула Маргарет:

— Имей в виду, что какие бы у тебя ни были догадки, высказывать их вслух неприлично.

— У меня никогда не было никаких догадок, — возразила Маргарет, — ты сама мне обо всем рассказала.

Это лишь подстегнуло общее веселье, и миссис Дженнингс попыталась вытянуть из девочки подробности.

— Ах, мисс Маргарет, расскажите, расскажите нам все! Честное слово, милая Элинор, я помогу вам его окрутить! Я знаю одно заклинание, которое нужно произнести в особом месте и в правильную фазу луны, так можно очаровать любого! Маргарет, как зовут этого джентльмена?

— Маргарет, — с горячностью вмешалась Марианна, — ты прекрасно знаешь, что все это твои собственные выдумки и что такого человека не существует.

— Только если он недавно скончался, потому что совсем недавно он существовал и его фамилия начинается на «эф». Но, прошу вас, выслушайте меня, ведь это такие незначительные мелочи по сравнению с той страшной правдой, что прямо на этом острове, под его поверхностью прячется…

Но все собравшиеся во главе с миссис Дженнингс так смеялись над собственными шутками, что больше ее никто не слушал. Впрочем, когда веселье достигло апогея, леди Мидлтон вдруг заметила, что «запах дождя сегодня особенно отдает серой», к безграничному облегчению Элинор, хотя та и понимала, что причина такой милости вряд ли кроется в симпатии к ней, скорее — в нелюбви к подобного рода неделикатным шуткам, которыми так любили развлекаться ее муж и мать. Безопасную тему тут же поддержал полковник Брендон, всегда старавшийся беречь чувства других, и они подробно обсудили дождь, его невыносимое амбре и то, что заканчиваться он, по-видимому, не собирается. Наконец Уиллоби достал свою укулеле и попросил Марианну исполнить шотландскую пляску — так, усилиями разных людей, щекотливая тема была забыта. Но Элинор не сразу оправилась от тревоги, вызванной этими разговорами.

Назавтра было решено погрузиться на «Моллюскодава», трехмачтовую шхуну сэра Джона, и сплавать к остаткам корабля «Мэри», знаменитого крейсера Английской армады,[1] затонувшего несколько десятков лет назад в отчаянной битве с кракеном и теперь обраставшего ракушками на дне моря в четверти мили от Острова Черепа, последнего острова архипелага. Этот погибший корабль с фальшбортами, поросшими кораллами, усеянный скелетами команды, так и оставшейся на боевом посту, всеми был признан истинным чудом, а сэру Джону, самом ярому его поклоннику, несомненно, можно было верить, поскольку вот уже десять лет он не меньше двух раз за лето собирал подобные экспедиции, чтобы полюбоваться на живописные обломки.

Вторым руководителем экспедиции должен был стать полковник Брендон, поскольку, как деликатно объяснил сэр Джон сестрам Дэшвуд, его недуг позволял ему дышать под водой, а значит, сопровождать остальных членов экспедиции по одному в затонувшее судно и быстро поднимать их на поверхность, когда у них в легких закончится воздух. Брендон редко соглашается выполнить этот трюк с затяжным погружением, признался сэр Джон, поскольку не любит привлекать внимание к своему состоянию. Как будто — вмешалась язвительная миссис Дженнингс — кто-то может умудриться о нем забыть.

Было решено взять с собой еду для пикника, игральные карты, гарпунные ружья и много ярдов москитной сетки; все шло к тому, что экспедиция удастся на славу.

Некоторым эта затея показалась довольно смелой, учитывая время года и то, что сильный кислотный дождь не утихал уже вторую неделю, поэтому миссис Дэшвуд, и без того несколько простуженная, послушалась Элинор и решила остаться дома.

Глава 13

Намеченная экспедиция к затонувшему кораблю обернулась совсем не тем, чего ожидала Элинор. Она готовилась вымокнуть, устать, перепутаться и, возможно, стать жертвой нападения какого-нибудь морского гада, который вполне мог бы покусать ее или покалечить, но вышло еще хуже, поскольку они вообще никуда не поехали.

К десяти утра все собрались у сэра Джона в его прекрасно укрепленной усадьбе на Острове Мертвых Ветров, где и позавтракали. Погода стояла довольно благоприятная, и хотя всю ночь неустанно лил дождь, теперь тучи рассеивались, и солнце рискнуло вступить в отважную битву с нависшим туманом.

Настроение царило приподнятое, и все были полны решимости как следует развлечься и преодолеть любые препятствия, которые встанут на их пути.

Еще не кончился завтрак, как принесли почту; одно письмо было адресовано полковнику. Взглянув на обратный адрес, он переменился в лице. Все смотрели, как он читал и его лицевые щупальца завязывались в яростные узлы. Не говоря ни слова, он вышел.

— Что такое с Брендоном? — спросил сэр Джон.

Ответа никто не знал.

— Надеюсь, это не дурные вести, — заметила леди Мидлтон. — Чтобы полковник так внезапно покинул мой завтрак, должно случиться что-то из ряда вон выходящее.

Минут через пять он вернулся.

— Надеюсь, ничего не случилось, полковник, — сказала миссис Дженнингс, как только он вошел.

— Ничего, благодарю за беспокойство, мэм. Это было деловое письмо с Подводной Станции Бета.

— Но почему тогда вы так встревожились, если это всего лишь деловое письмо? Нет уж, полковник, нас не обманете. Расскажите нам правду.

— Моя дорогая, — вмешалась леди Мидлтон, — что вы говорите!

— Может, вас извещают, что ваша кузина вышла замуж? — продолжала миссис Дженнингс, не обращая внимания на упрек дочери.

— Нет, ничего подобного.

— Ну, тогда я знаю, от кого оно. Надеюсь, полковник, у нее все в порядке.

— О ком вы говорите, сударыня? — спросил он, и дрожь щупалец выдала его смущение.

— Ах, вы и так прекрасно знаете.

— Сударыня, позвольте принести вам мои извинения, — обратился он к леди Мидлтон. — Обидно, что это письмо пришло именно сегодня, поскольку дело, с ним связанное, требует от меня спешного отбытия на Подводную Станцию Бета.

— Какая чепуха! — воскликнула миссис Дженнингс. — Что вы там забыли в это время года!

— Мне чрезвычайно жаль, — продолжал он, — покидать такую прекрасную компанию, но больше всего меня расстраивает, что без моего участия вы не сможете исследовать внутренности затонувшего корабля. Какой это был удар для всех!

— Мы должны ехать, — возразил сэр Джон. — Нельзя отказываться от цели, когда она так близка. Брендон, вы отплываете на Станцию завтра, вот и все.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто! Но задержаться хотя бы и на день не в моей власти.

— Ах, смотрите, не вывихните свои щупики! Если вы отплывете после нашего возвращения, то задержитесь всего на шесть часов, — заметил Уиллоби. Ради экспедиции он нарядился в полный костюм для ныряния и водолазный шлем, а Месье Пьера, пловец из которого был не ахти, оставил дома.

— Я не могу терять и часа.

Уиллоби был разочарован более других, так как до него доходили слухи, будто в капитанской кабине на «Мэри» есть сундук с сокровищами, и он твердо вознамерился найти и вскрыть его. Элинор слышала, как он шепнул Марианне:

— Некоторые люди не выносят увеселительных прогулок. Брендон как раз из таких. Испугался, что простудится или что за ним приударит какая-нибудь каракатица, и выдумал это письмо, чтобы выкрутиться. Готов спорить на пятьдесят гиней, что он сам это письмо и написал.

— Никакого сомнения, — согласилась Марианна.

— Я давно вас знаю, Брендон, когда вы что-нибудь решили, вас не переубедить, — сказал сэр Джон. — Я и сам вижу, даже ваши щупальца тянутся к двери. И все же я надеюсь, что вы передумаете.

Полковник Брендон лишь снова повторил, как он сожалеет, что вынужден подвести всех собравшихся, но ни в коем случае не может тянуть с отъездом.

— Ну что ж, и когда вы к нам вернетесь?

— Надеюсь увидеть вас на Острове Мертвых Ветров, — любезно добавила леди Мидлтон, — как только вы вернетесь с Подводной Станции Бета; а до тех пор экспедицию к месту кораблекрушения можно и отложить.

— Вы очень добры. Но я не знаю, когда смогу вернуться, поэтому не смею ничего обещать.

— Ах, он должен вернуться, и он вернется! — воскликнул сэр Джон. — Иначе по истечении недели я отправлюсь за ним!

— Да-да, сэр Джон, отправляйтесь! — подхватила миссис Дженнингс. — Может быть, тогда вы узнаете, что у него там за тайны такие.

— Я не хочу вмешиваться в чужие дела. Наверное, это что-то, о чем ему неловко говорить.

Объявили, что корабль полковника Брендона готов к отплытию.

— Ну, раз вы так решили, доброго вам пути, — сказал сэр Джон. — Но лучше бы вам все-таки передумать.

— Уверяю вас, это не в моей власти.

И полковник Брендон начал прощаться.

— Есть ли у меня хоть малейшая надежда увидеть вас с сестрами этой зимой на Подводной Станции Бета, мисс Дэшвуд?

— Боюсь, что никакой. Нам негде там остановиться.

— Тогда я вынужден попрощаться на более долгий срок, чем мне хотелось бы.

Марианне он просто поклонился, учтиво дрогнув щупальцами, и ничего не сказал.

— Ну что же вы, полковник, — не унималась миссис Дженнингс, — хотя бы перед отъездом объясните, что происходит.

Ей он пожелал доброго утра и в сопровождении сэра Джона вышел.

Жалобы и обиды, до сих пор сдерживаемые рамками приличий, понеслись отовсюду, и все собравшиеся снова и снова соглашались, что подобное разочарование совершенно возмутительно. Затем миссис Дженнингс жизнерадостно сообщила, что у нее есть свои догадки о причинах столь внезапного отъезда полковника.

— Я не сомневаюсь, дело в мисс Уильямс.

— Кто такая мисс Уильямс? — спросила Марианна.

— Как! Вы не знаете? Не может быть, чтобы вы о ней не слышали. Она, моя милая, приходится полковнику родственницей, и весьма близкой. Я лучше не буду говорить, насколько близкой, чтобы не фраппировать юных барышень.

Состроив хитрую, загадочную гримаску, она выдержала долгую паузу и затем сообщила, обращаясь к Элинор:

— Это его родная дочь!

— Неужели?

— О да; и точная его копия.

— Копия? — переспросила Марианна. — Вы хотите сказать…

— И у нее даже есть… — не выдержала Элинор, но умолкла, лишь указав на собственное лицо.

— Да, — подтвердил сэр Джон. — Думаю, полковник оставит ей все свое состояние.

Затем он переменил тему, заявив, что раз экспедиция отменилась, им нужно придумать себе другой способ подобающего увеселения, и после серьезного обсуждения все порешили, что их несколько утешит небольшая экскурсия по самым крошечным клочкам земли, разбросанным по границе архипелага. Велели готовить яхты; судно Уиллоби с гордым «У» на корме, изящно выложенным из трех кладоискательских лопат, было первым, и никогда еще Марианна не сияла таким счастьем, как в тот час, когда ступила на его борт. Превосходная команда направила судно прочь от берега, и до самого возвращения ни Уиллоби, ни Марианну никто не видел, а вернулись они позже других.

За обедом к ним присоединились новые гости, так что за столом собралось почти двадцать человек, к немалому удовольствию сэра Джона. По такому случаю леди Мидлтон с радостью изжарила на медленном огне желчные пузыри целого семейства ленивцев. Уиллоби, по обыкновению, сел между старшими сестрами Дэшвуд. Миссис Дженнингс устроилась по правую руку от Элинор и некоторое время спустя, наклонившись мимо нее и Уиллоби к Марианне, шепнула достаточно громко, чтобы и они слышали:

— Я раскусила вас, как вы ни фокусничали. Я знаю, где вы были этим утром.

— И где же? — ответила Марианна, покраснев.

— Разве вы не знаете, — сказал Уиллоби, — что мы, как и все остальные, отправились кататься по островам?

— Да-да, мистер Нахал, я это прекрасно знаю, и я потрудилась разведать, куда именно вы отправились. Надеюсь, мисс Марианна, вам нравится ваш новый дом. Очень большой и отлично укреплен! — И, лукаво улыбнувшись, миссис Дженнингс набрала полный рот желчи ленивца.

Марианна отвернулась в крайнем смущении, а миссис Дженнингс добродушно рассмеялась и объяснила, что, задавшись целью выяснить, где они были, она послала служанку расспросить матросов Уиллоби, благодаря чему и узнала, что они ездили на остров Алленгем в имение тетки Уиллоби и провели там немало времени, любуясь прибрежными гротами и осматривая дом.

Элинор не верилось в услышанное, ей казалось немыслимым, что Уиллоби способен предложить, а Марианна — согласиться без спросу явиться к миссис Смит, с которой Марианна не была знакома и которая в то время находилась дома. Сразу же после обеда она расспросила сестру и с удивлением узнала, что все сказанное миссис Дженнингс — чистая правда. Марианна даже рассердилась из-за того, что Элинор могла в этом усомниться.

— Почему ты считаешь, что мы не могли туда съездить и осмотреть дом? Разве ты сама не говорила, и даже не один раз, как хочешь на него взглянуть?

— Конечно, но я ни за что не отправилась бы туда в компании одного лишь мистера Уиллоби и его французского орангутанга, к тому же когда миссис Смит дома!

— Но мистер Уиллоби — единственный, кто может показать тот дом. Я никогда еще не проводила такого приятного утра.

— Боюсь, — ответила Элинор, — что приятные затеи не всегда приличны.

— Напротив, и вот тебе самое верное тому доказательство! Если бы мой поступок и в самом деле нарушил приличия, я бы понимала это с самого начала, ведь мы всегда осознаем, когда поступаем дурно, и в этом случае я уж точно не получила бы никакого удовольствия!

— Но, милая моя Марианна, неужели даже сейчас, выслушав в свой адрес чудовищно беспардонные намеки, ты не сомневаешься в собственном благоразумии?

— Если судить по беспардонным намекам миссис Дженнингс, то все мы только и делаем, что нарушаем приличия. Я не чувствую, чтобы в моем визите в усадьбу миссис Смит было что-то дурное. Когда-нибудь все это достанется Уиллоби, и значит…

— Даже если когда-нибудь дом достался бы тебе, это еще не оправдание твоему поступку.

После этого намека Марианна покраснела, и, десять минут подумав, снова подошла к сестре и примирительным тоном сказала:

— Возможно, ты и права, Элинор, и с моей стороны было неразумно отправиться на Алленгем и осматривать там дом; но мистер Уиллоби так мечтал мне его показать, и, поверь мне, он просто чудесен. Я видела его отнюдь не во всей красе, мебель до того запущена, что хуже, пожалуй, только мох, которым поросли ступени парадного крыльца, но если все там обновить и обставить — по словам Уиллоби, потребуется всего тысяча-другая фунтов, — то может получиться один из лучших фортов английского побережья!

Глава 14

Внезапное и необъяснимое отплытие полковника Брендона на два-три дня увлекло миссис Дженнингс, да так, что только о нем она и рассуждала. Строить догадки она умела очень искусно, как и любой человек, более всего на свете заинтересованный в частной жизни своих знакомых. Не давая себе отдыха, она гадала, что могло стать тому причиной; не сомневаясь, что весть была дурная, она перебрала все возможные беды, какие только могли его постигнуть, и даже изображала в лицах самые любимые свои догадки, а именно «его дедушку похитили пираты» и «его лучшая карета случайно свалилась в яму со смолой».

— Как бы то ни было, — заключала она, — нет никаких сомнений, что причина его отъезда весьма и весьма печальная. Я все поняла по его лицу.

Все собравшиеся принялись обсуждать, как можно понять по лицу полковника хоть что-то, за исключением, конечно, того, что морских ведьм раздражать не стоит. Однако затем согласились, что многое бы отдали, чтобы узнать правду.

Конец догадкам положила леди Мидлтон, категорически заявившая:

— Что ж, желаю ему от всего сердца, чтобы его беды поскорее остались в прошлом, и хорошую жену в придачу. Однако, — тут она бросила многозначительный взгляд на мужа, — не такую жену, которую увозят с родины в огромном холщовом мешке.

Сэр Джон, услышав этот мягкий упрек, только хмыкнул в бороду.

Элинор, хотя и беспокоилась из-за внезапного отъезда полковника Брендона, не могла заставить себя гадать о его возможных причинах; куда более ее занимало необъяснимое молчание Марианны и Уиллоби касательно их помолвки. С каждым днем молчание это становилось все более удивительным и все менее согласовывалось с открытой натурой обоих. Элинор не понимала, что мешало им признаться хотя бы ей и матери в том, о чем их поступки свидетельствовали вернее всяких слов.

Она прекрасно понимала, почему со свадьбой, возможно, придется повременить, ведь хотя Уиллоби и имел собственный доход, особых причин считать его богатым не было. Поместье, по оценкам сэра Джона, приносило ему шестьсот — семьсот фунтов в год, но жил он на куда более широкую ногу — чего стоило одно только содержание своры кладоищеек или уход за аквариумами с экзотической морской живностью. Уиллоби жил в постоянном предвкушении того, что однажды найдет сокровище, которое обеспечит его на всю оставшуюся жизнь, а пока то и дело жаловался на стесненные обстоятельства.

Но это не объясняло их внезапной скрытности, которая к тому же никого не обманывала, зато противоречила их характерам до такой степени, что иногда Элинор снова начинала сомневаться в помолвке.

Ничто не доказывало их привязанности вернее, чем поведение Уиллоби. Он окружал Марианну всеми знаками внимания, на какие способен нежный влюбленный, а к семье ее относился с почтительностью сына и брата. Их крошечную лачужку, нависавшую на вершине утеса над бухтой, он почитал как родной дом и проводил в ней гораздо больше времени, чем у тетки на острове Алленгем, и если на Острове Мертвых Ветров не намечалось никаких увеселений, его утренняя кладоискательская экспедиция неизменно приводила его на Погибель. Оставшийся день он проводил с Марианной и Месье Пьером, полюбившим висеть у нее на шее.

Хотя большую часть внимания он уделял Марианне, и с миссис Дэшвуд, и с Элинор он был неизменно любезен и даже снисходительно терпел фокусы вездесущей Маргарет: она бродила по дому, угрюмо бормоча что-то про «них» и «оно», и часами смотрела в окно, выходившее на остров, не спуская глаз с пустынной вершины горы Маргарет.

Однажды эта ее причуда чуть не обернулась трагедией, и Уиллоби представился случай спасти от неминуемой гибели еще одну из сестер Дэшвуд.

В тот день все собрались в гостиной на втором этаже послушать, как Марианна играет на фортепьяно, когда услышали с первого этажа вопль Маргарет.

— К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах! К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах! — кричала она.

— Что бы это значило? — удивилась Элинор.

— И кому она кричит? — озадачилась миссис Дэшвуд. — Кроме нас на острове никого нет.

Затем хлопнула входная дверь; выскочив из дома, Элинор, Уиллоби и миссис Дэшвуд увидели, что Маргарет со всех ног мчится вниз по скользким от дождя деревянным ступеням, которые вели с утеса к берегу.

— Не споткнись, душенька! — крикнула миссис Дэшвуд.

— Я должна их найти! Должна! — И снова по холмам эхом разнесся безумный клич: — К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах!

Марианна слышала суматоху внизу, но, встав из-за фортепьяно, не двинулась с места, потому что взгляд ее случайно упал в окно, выходившее на юг, на остров, и она увидела, как из вершины холма в самом центре острова поднимается мощный столб пара.

— Элинор, — дрожащим голосом прошептала она, — Элинор…

Но Элинор, в ту минуту в ужасе стоявшая над лестницей, глядя, как Маргарет в бреду оступилась и вниз головой полетела в море, ее не слышала. В ту же секунду Уиллоби бросился вперед и прыгнул за ней. И как раз вовремя, потому что бьющуюся в панике девочку уже окружил косяк луфарей. В восторге от свалившегося на них с неба дара человеческой плоти, они накинулись на нее, как голуби на корку хлеба, вспенивая воду раздвоенными хвостами и зубами, похожими на кончики ножей, впиваясь в ее тело.

— Не дергаться, — сурово скомандовал Уиллоби и, выхватив из кармана костюма для ныряния шестидюймовый кортик, сделал глубокий вдох и исчез под водой. Потрясенные Дэшвуды молча смотрели, как торчавшую из воды голову Маргарет мрачным ореолом смерти один за другим окружали дохлые луфари — каждый убит одним мастерским ударом; а Уиллоби все продолжал свое дело. Наконец он вынырнул с военнопленным — с последней рыбой, извивавшейся на его кортике. Под восхищенные возгласы зрительниц он откусил рыбе голову, перебросил Маргарет через плечо и грациозно поплыл к берегу.

Элинор и миссис Дэшвуд произнесли подобающие случаю слова благодарности, а Марианна, в силу своего давнего увлечения всякими тварями, порожденными Большой Переменой, и в восторге от нового подвига Уиллоби, наговорила и того более.

В тот вечер Уиллоби проявлял особенно трепетное отношение ко всему, что его окружало. Когда миссис Дэшвуд заговорила о том, какие дополнительные укрепления она планирует установить в Бартон-коттедже по весне, он принялся горячо возражать против любого изменения в доме, представлявшемся его любящему взгляду верхом совершенства.

— Как! — вскричал он, и его глаза под щегольской шапкой из меха выдры удивленно засверкали. — Улучшать этот милый уютный домик! Нет. Вот уж с чем я никогда не соглашусь. Если в этом доме хоть чуть-чуть считаются с моими чувствами, то стены его не упрочнятся ни одним брусом, на его очаровательном бастионе не появится ни одной новой пушки, а бункер не укрепится ни единым новым слоем свинцовой обкладки!

— Не тревожьтесь так, — ответила ему Элинор, — ничего не произойдет, у матушки недостаточно денег, чтобы предпринять что-нибудь подобное.

— По-моему, здесь все — само совершенство, — продолжал он. — Я свято убежден, что только в таком доме можно достичь счастья, и были бы у меня лишние деньги, я бы немедленно снес фамильную усадьбу Комбе-Магна в Сомерсетшире, а на ее месте построил бы точную копию этой очаровательной хижины.

— С темными лестницами и дымом на кухне, полагаю, — съязвила Элинор.

— Да! — воскликнул он тем же восторженным тоном. — Точную копию всего дома и всей обстановки! Тогда и только тогда, пожалуй, я мог бы стать дома так же счастлив, как здесь, в Бартон-коттедже. Место, отведенное ему в моем сердце, никогда не займет никакой другой дом.

Миссис Дэшвуд бросила довольный взгляд на Марианну, чьи прекрасные глаза выразительно смотрели на Уиллоби, не оставляя никаких сомнений в том, что она очень хорошо понимает истинное значение его слов.

— Ждать ли вас завтра на обед? — спросила миссис Дэшвуд, когда он собрался уходить. — У нас будут креветки в масле.

Он пообещал явиться к четырем часам и принести собственный нагрудник. Маргарет пропустила весь этот разговор; с перевязанными ранами, завернувшись в одеяло, она вновь стояла у окна, мрачно вглядываясь в даль, укрытую густым туманом.

Глава 15

Наутро миссис Дэшвуд взяла лодку и велела доставить ее на Остров Мертвых Ветров, дабы навестить леди Мидлтон, и две ее дочери отправились с ней. Маргарет, все еще не окрепшая после вчерашнего происшествия, всю дорогу молчала, Марианна же под надуманным предлогом вообще отказалась ехать. Миссис Дэшвуд заключила, что вчера Уиллоби обещал навестить ее, пока никого не будет дома.

Вернувшись домой, они обнаружили, что у причала пришвартована яхта Уиллоби с оригинальным «У», выложенным на корме лопатами, и миссис Дэшвуд убедилась: догадка ее была верна. Но того, что открылось ее взору в доме, она никогда не смогла бы предугадать. Не успели они войти в переднюю, как из гостиной, прижимая к глазам платок, стремительно выбежала Марианна, чрезвычайно чем-то расстроенная; не заметив их, она бросилась наверх. Встревоженные, они поспешили в гостиную, но там был только Уиллоби в костюме для ныряния и водолазном шлеме. Он стоял к ним спиной, опершись на каминную полку. Обернувшись на шум шагов, он откинул зарешеченный иллюминатор, и на его лице они увидели отражение тех же чувств, что владели сейчас Марианной.

— Что-то случилось? — с порога воскликнула миссис Дэшвуд. — На нее опять напал осьминог?

— У меня каминные щипцы! — вскричала Элинор.

— Надеюсь, что нет, — ответил он, стараясь принять жизнерадостный вид; Элинор с мимолетным сожалением опустила щипцы. С натянутой улыбкой он продолжал: — Так или иначе, меня поразила ужасная беда!

— Что за беда?

— Я не смогу выполнить вчерашний уговор и пообедать с вами. Сегодня утром миссис Смит, прибегнув к власти своих денег над своим бедным племянником, отправила меня с поручением на Подводную Станцию. Это произошло только что, и, простившись с Алленгемом, я заехал проститься с вами.

— На Станцию! Вы отплываете сегодня?

— Почти немедленно. И вряд ли я скоро сюда вернусь. Я навещаю миссис Смит не чаще раза в год.

— Неужели миссис Смит — ваш единственный друг? Или Алленгем — единственный остров в Девоншире, где вам открыты двери? Стыдитесь, Уиллоби! Неужели вы думаете, что в этом доме вам не будут рады?

Он покраснел еще сильнее, в смущении захлопнул шлем и, опустив голову, произнес:

— Вы слишком ко мне добры.

Миссис Дэшвуд недоуменно посмотрела на Элинор. Элинор была удивлена ничуть не меньше. Некоторое время все молчали. Наконец тишину нарушила миссис Дэшвуд:

— Я могу только добавить, дорогой Уиллоби, что на острове Погибель вы всегда желанный гость.

— Мои нынешние дела обстоят так, — донесся гулкий голос Уиллоби из его закрытого шлема, — что… нет смысла тешить себя надеждой…

Он умолк. Миссис Дэшвуд была слишком потрясена услышанным, чтобы говорить, так что снова воцарилось молчание. На сей раз прервал его Уиллоби:

— Глупо затягивать прощание. Что толку терзать себя, оставаясь среди друзей, чьим обществом я не вправе более наслаждаться.

С этими словами он быстро вышел, хлопая ластами. Они увидели, как он поднялся на борт, матрос взялся за гик и яхта плавно отчалила. Вынырнувший из волны аллигатор попытался ухватиться зубами за корму, но матрос ударил его багром, затем еще раз; с третьим ударом челюсть аллигатора разжалась, и он погрузился обратно под воду.

Уиллоби печально помахал с бака рукой, и яхта исчезла в тумане.

Миссис Дэшвуд, от волнения не находя слов, немедленно покинула гостиную, чтобы предаться охватившей ее тревоге в уединении.

Элинор расстроилась ничуть не меньше матери. Сидя на кухне, она выщипывала глаза у креветок — этот ритуал всегда действовал на нее умиротворяюще и очищал мысли. Смущение Уиллоби, его притворная бодрость и явное нежелание принять приглашение миссис Дэшвуд — поведение, столь необычное для влюбленного, — крайне ее обеспокоили. Сначала она подумала, что Уиллоби никогда и не имел серьезных намерений, потом — что между ним и Марианной произошла какая-то досадная ссора. Но что бы ни послужило причиной этого расставания, горе сестры было для нее очевидным. Элинор с нежнейшим сочувствием представляла ужасные страдания, которым Марианна, скорее всего, станет предаваться не ради грядущего облегчения, — напротив, она сочтет своим долгом лелеять их и растравлять себе душу. Ее руки покрылись липкой слизью от креветок, и она тщательно их вымыла, остались лишь мельчайшие частички, намертво застрявшие под ногтями.

Через полчаса вернулась миссис Дэшвуд; глаза у нее покраснели, но печали на лице не было.

— Наш милый Уиллоби уже за много миль от острова Погибель, Элинор, — сказала она, тоже принимаясь за креветок, — и как тяжело, должно быть, у него на сердце!

— Все это так странно! Такой внезапный отъезд! Ему это будто бы ничего не стоило! Вчера он был с нами так весел, так мил, так любезен, а теперь, не предупредив, за десять минут уехал и не собирается возвращаться! Должно быть, что-то случилось. Но что? Неужели они поссорились? Иначе почему он не принял с радостью ваше приглашение?

— Не такого приглашения он хотел, я сразу это поняла. Он был не в силах его принять. Я обдумала его поведение и теперь могу объяснить все, что поначалу показалось мне таким же странным, как и тебе.

— Неужели!

— Да. Все можно объяснить самым удовлетворительным образом, впрочем, тебе, Элинор, лишь бы в чем усомниться — тебя я убедить не смогу. Но и ты моей уверенности не поколеблешь. Нет никакого сомнения, что миссис Смит заподозрила его чувства к Марианне и не одобряет их, потому и отослала его прочь. Или, что также возможно, в своих поисках сокровищ он потревожил гробницу какого-нибудь пиратского капитана и навлек на себя гнев его призрака, чье проклятие обрекло беднягу бродить по свету до конца своих дней. Других вариантов нет.

— Но, мама…

— Знаю, ты мне ответишь, что все могло быть и не так; но я останусь глуха к твоим придиркам, если только они не приведут тебя к столь же удовлетворительному выводу, к какому пришла я. Ну, что теперь скажешь, Элинор?

— Ничего, матушка, вы предвосхитили мой ответ. О том, что движет миссис Смит, я могу лишь догадываться, что же до пиратских проклятий, мои знания и здравый смысл мне подсказывают: не стоит верить в подобные предрассудки — в этом, я надеюсь, вы со мной согласитесь.

— Ах, Элинор, как непостижимы твои чувства! Ты скорее примешь на веру дурное, чем хорошее. Чем утешиться прекрасным объяснением, тебе проще считать, что Марианна несчастна, а бедняжка Уиллоби — злодей. Ты убеждена в его вине лишь потому, что он простился с нами не так сердечно, как обычно. Ты отказываешься вообразить, как мучительно ему терпеть причуды богатой родственницы или сизифов труд пиратского проклятия! И неужели нельзя принять в расчет рассеянность или уныние, вызванное постигшей его неприятностью? Или нельзя верить человеку, которого у нас столько причин любить и ни одной — думать о нем дурно? В чем ты его, в конце концов, подозреваешь?

— Я и сама не знаю. Но вполне естественно подозревать неладное после того, как человек меняется вот так, в одночасье. Вы совершенно правы, однако, в том, что до сих пор мы видели от него только хорошее, и я стремлюсь быть справедливой в своих суждениях о других. Вполне возможно, что у поступка Уиллоби были очень серьезные причины или и в самом деле существуют пиратские призраки; надеюсь, так оно и есть. Но в таком случае странно, что он не объявил об этом сразу. Умение хранить тайну похвально, но все же я с трудом представляю, что Уиллоби на это способен.

— Вот так, — заключила миссис Дэшвуд, протягивая Элинор пилку для ногтей, чтобы вычистить из-под них остатки креветок. — Он оправдан, и я счастлива.

— Пока еще нет. Возможно, ему приходится скрывать помолвку (если она существует) от миссис Смит, и тогда со стороны Уиллоби было бы разумно гостить у нас на островах как можно меньше времени. Но это еще не значит, что скрываться нужно и от нас.

— Скрываться от нас! Душенька, неужели ты обвиняешь Уиллоби и Марианну в притворстве? Как странно, и это после того, как ты столько раз осуждала их неосторожность.

— У меня достаточно доказательств их привязанности, — ответила Элинор, — не хватает лишь доказательств их помолвки.

— Мне хватает и тех, и других.

— И все же ни один из них ни разу не упомянул о помолвке.

— Мне не нужны слова, когда за них говорят поступки. Или ты считаешь, что его поведение — хотя бы в последние две недели — не указывало на то, что он любит Марианну и видит в ней свою будущую жену? Или мы не понимали друг друга? Или он не просил моего согласия ежедневно своими взглядами, своими манерами, своим трогательным вниманием? Дорогая моя Элинор, как можно сомневаться, что они помолвлены?

— Признаю, все обстоятельства, кроме одного, говорят в пользу помолвки; но то, что ни один из них не произнес об этом ни слова, для меня перевешивает прочие доводы.

— Как это все-таки странно! Как плохо ты думаешь о Уиллоби! Неужели все это время он лишь изображал нежные чувства к Марианне? И что это за пятиконечный символ ты чертишь в креветочной шелухе на скатерти?

— Ах, это всего лишь… это символ, который… иногда не идет у меня из головы.

— Как странно! Но скажи, неужели ты и в самом деле считаешь, что Марианна ему безразлична?

— Не забывайте, матушка, я никогда не была полностью уверена, что они поженятся. Признаю, у меня были свои сомнения, но сейчас они слабеют и вскоре, возможно, исчезнут совсем. Если мы узнаем, что они пишут друг другу, все мои страхи рассеются.

— Тебя ничто не убедит! Но что если почтовый корабль утонет, потому что его обшивку пробьет какой-нибудь дьявольский морж, что, как ты знаешь, случается с отвратительной регулярностью? Мне не нужны подобные доказательства. На мой взгляд, не случилось ничего такого, что могло бы вызвать сомнения, никто ничего не скрывал, и во всем происходившем не было ни капли притворства. В сестре ты сомневаться не можешь. Значит, ты подозреваешь Уиллоби. Но почему? Разве он не благородный, тонко чувствующий человек? Какое противоречие ты в нем усмотрела, чтобы так тревожиться? Неужели он может быть обманщиком?

— Надеюсь, что нет, почти уверена, что нет! — воскликнула Элинор, чьи пальцы, словно по собственной воле, все быстрее рисовали пятиконечный символ. — Я искренне люблю Уиллоби, и подозревать его в обмане для меня так же мучительно, как и для вас. Честно говоря, его поведение сегодня утром очень меня встревожило. Он был будто сам не свой и на вашу доброту отвечал безо всякой сердечности. Но все это можно объяснить и так, как предложили вы, — недовольством миссис Смит или проклятием пиратского призрака.

— Твои слова очень мудры. Уиллоби ничем не заслужил наших подозрений. Он спас Марианну от гигантского осьминога и вырвал Маргарет из зубастых пастей луфарей! Пусть мы знакомы с ним не так долго, он не чужой здесь человек; и слышала ли ты, чтобы хоть кто-нибудь отзывался о нем дурно?