12. Проклятие онкобоукуе

Туземец, явившийся с острова Малый Андаман, ехал в трамвае номер тридцать по маршруту Калигхат — мост Ховрах и наслаждался ветром, ласкающим его лицо.

Это было в девять тридцать утра, девятнадцатого октября. Ранний смог уже рассеялся, и совершенно безоблачное небо раскинулось голубым ковром, чистоту которого нарушали только зубчатые вершины многоэтажек. Кожу Экети щекотали тепловатые солнечные лучи. Вдыхая тяжелый, кислотный воздух города, он широко раскинул руки, запрокинул голову и упивался ослепительным восторгом бытия. Будто нарочно, над головой пролетели два серых голубя; они согласно, в лад, махали крыльями и, казалось, полностью разделяли ликование наступившего дня.

Трамвай проезжал через Эспланаду, кипучее сердце мегаполиса, и всюду, куда ни посмотри, были люди, люди… Дети с восторгом тыкали в чужеземца пальцами, у мужчин отвисали челюсти, а женщины ахали, прикрывая ладонями рты; Экети, улыбаясь, махал им рукой. Вокруг настоящим водоворотом бурлило уличное движение — автомобили, рикши, такси, мотороллеры, велосипеды. Гудки ревели, трубили, визжали кто во что горазд. По дороге стайками сновали частные автобусы; у каждого на подножке сбоку висел кондуктор в особой форме и во весь голос выкрикивал остановки. Огромные щиты, щеголяя кричащими красками, отчаянно призывали пользоваться определенной маркой шампуня или зубной пасты. Здания по сторонам дороги высились подобно гряде древних холмов. Экети словно плыл в каком-то чудесном сне.

Вот уже более двух недель минуло с того рокового дня, когда он вызвался раздобыть священный камень, украденный Банер-джи. Тогда старейшин застал врасплох младший чиновник службы соцобеспечения Ашок Раджпут, подслушавший речи совета. Но еще сильнее их удивила его готовность помочь Экети добраться на корабле до Индии, чтобы вернуть ангетьяй. Сложные обстоятельства вынудили племя с неохотой принять его предложение. Мало того что Ашок раскрыл тайный замысел — он был единственным, кто знал адрес Банер-джи. Однако Экети предупредили, чтобы держал ухо востро и при первом же удобном случае, как только достанет священный камень, отделался от чиновника, словно от надоедливой мухи.

Приготовления к путешествию заняли больше недели. Ашоку предстояло получить разрешение на выезд. Тем временем Нокаи, шаман племени, собирал дорожные припасы для Экети: клубни и полоски сушеного свиного мяса в пищу, целебные снадобья, комья красной и белой глины для нанесения ритуальных узоров на тело, мешочек свиного жира, чтобы было чем развести глину, и самое главное — чауга-та, амулет от напастей, изготовленный из костей великого Томити. Все это молодой человек положил в черный парусиновый мешок — поддельный «Адидас», купленный в Хат-Бее,[150] — а сверху прикрыл ветошью. Всю ночь племя пировало и веселилось, провожая будущего героя. Наутро он сел на правительственный катер и отплыл к Порт-Блэр, а уже к вечеру ему помогли тайно пробраться на борт большого пассажирского судна «Джахангир», трижды в месяц отправлявшегося в Калькутту, — капитан оказался знакомым Ашока. Чиновник соцобеспечения поселился в роскошной каюте, а Экети запихнули в тесную подсобку возле машинного отделения, подальше от любопытных глаз.

— И помни, — наставлял его Ашок, — никто не должен узнать, кто ты и откуда явился. Поэтому волосы постоянно прячь под кепкой, а эту челюсть, которая болтается у тебя на шее, убери под футболку. Если спросят, назовись лучше одним из адиваси.[151] Говори, что ты Джиба Корва из Джаркханда. Это индийский штат, в котором полно примитивных туземцев вроде тебя. Понял? Теперь повтори свое новое имя.

— Экети зовут Джиба Коба из Джакана.

— Идиот! — Ашок постучал его по лбу. — Надо говорить: «Я Джиба Корва из Джаркханда». Кепку надень. И повторяй за мной двадцать раз.

Экети нацепил красную кепку «Гэп» и послушно твердил урок, пока не запомнил накрепко.

И вот накануне, покрыв за трое суток расстояние в тысячу двести пятьдесят пять километров, корабль причалил к доку Киддерпор в Калькутте. Пришлось подождать, пока все пассажиры сойдут на берег. Затем, под покровом сумерек, путешественники покинули борт корабля и взяли такси.

Не успели они отъехать от доков, как ночной небосвод расцветили яркие огни фейерверка. Земля задрожала от взрывов петард.

— Это они меня встречают? — восхитился Экети, но Ашок цыкнул на него и постучал водителя по плечу: — Послушайте, Дивали только через двадцать дней. С чего это все веселятся?

Тот рассмеялся:

— Как, вы приехали в Калькутту — и не знаете, что попали на самый большой наш фестиваль? Сегодня Саптами, а завтра Махаштами.

— Вот черт! — вполголоса ругнулся Ашок. — Угораздило нас явиться в разгар Дурга Пуджи.[152]

Город и впрямь охватила праздничная лихорадка. Буквально на каждом углу великолепные пандалы[153] сияли в ночи подобно ярко освещенным дворцам. Экети сидел впереди, и ничто не мешало ему восхищенно глазеть на эти передвижные храмы, созданные из бамбука и ткани, превосходящие друг друга в пестроте и необычайной эффектности. Некоторые были с куполами, некоторые — с минаретами. Один походил на южноиндийскую, а другой на тибетскую пагоду. Третий напоминал своими формами греческий амфитеатр, а четвертый — дворец в Италии. Подойти к любому из пандалов можно было по красным ковровым дорожкам, под ярко освещенными щитами.

Экети за всю свою жизнь не видел такого многолюдья, какое царило на здешних улицах. Город утопал в праздничном гаме. В храмовых палатках грохотали динамики. На каждом углу звучал барабанный бой, древнейший призыв для общего сбора племени. И племена стекались — стекались огромными толпами. Накрахмаленные сари, безупречно выглаженные рубашки и брюки… Город превратился в площадку для гигантского карнавала. Таксисту несколько раз приходилось отправляться в объезд под предупредительные мегафонные окрики полицейских, перекрывших целые улицы.

Через час и десять минут машина остановилась на Суддер-стрит, в этом гетто для пеших туристов, полном скверных гостиниц и паршивых лавочек, торгующих едой, сувенирами и доступом в Интернет. В отеле «Милтон», где остановился Ашок, царила атмосфера сумеречного запустения. Управляющий подозрительно покосился на Экети и пожелал взглянуть на его паспорт. Во избежание дальнейших расспросов чиновнику соцобеспечения пришлось предъявить правительственное удостоверение личности.

Новые постояльцы прошли по тускло освещенным коридорам и наконец попали в свой номер на втором этаже. В комнате было только самое необходимое: две кровати, а между ними — маленький столик. Голая лампочка безжалостно высвечивала сырые пятна на стенах и паутину в каждом углу. В примыкающем туалете громко капала вода.

— Экети здесь не нравится. — Он сморщил нос.

Лицо Ашока перекосилось от злости.

— А ты чего ждал, чумазый? Извини, что не предложил тебе «Оберой». Да в этой дыре и то лучше, чем в любой из ваших лачуг. А теперь заткнись и ложись на полу.

Под угрюмым взглядом туземца чиновник заказал себе в номер ужин и насладился цыпленком карри с хлебом наан. Потом достал зажигалку и сигареты.

Молодой человек посмотрел на открытую пачку.

— Можно, Экети тоже возьмет?

Ашок поднял брови.

— Я думал, ты клялся не прикасаться к табаку, пока не раздобудешь ангетьяй.

— Да. Но это было на острове. Здесь я могу делать все, что мне угодно.

— Нет, мумбо-юмбо, — оскалился чиновник. — Здесь ты будешь делать все, что мне угодно. Спи давай.

Экети улегся на холодном полу, сунув мешок под голову, и пожевал свиного мяса. Вскоре комнату огласили раскаты громкого храпа, а юноша по-прежнему никак не мог уснуть. Деревянный пол содрогался от барабанных ударов: казалось, они все приближались. Экети поднялся и сел у распахнутого окна. Глядя на мерцающий вдали пандал, наблюдая, как собаки и бродячие псы ищут укрытия под уличными навесами, вдыхая воздух огромного города, полного тайн, туземец ощутил сладкий трепет запретного удовольствия.



Наутро Ашок потащил его за собой на прогулку по окрестностям отеля. В течение следующих двух часов они посмотрели белокупольный планетарий имени Бирла, неколебимый неуязвимый кирпично-цементный восьмиугольник форта Уильям и утопающий в зелени Майдан с его садами, фонтанами, памятниками. Экети наблюдал, как мужчины упражняются с тяжелыми гирями, бегают, прыгают со скакалкой, выгуливают собак. Он улыбнулся, наткнувшись на группу людей, что стояли кружком и без причины хохотали,[154] а потом почтительно умолк при виде грандиозного барочного мемориала Виктории, белый мрамор которого нежно розовел под лучами заходящего солнца. За всю свою жизнь Экети не встречал постройки крупнее или красивее. Он весь дрожал в предвкушении новых открытий.

Продолжая экскурсию, чиновник и туземец миновали высокую башню-колонну Шахид-Минар в северной части Майдана и сделали передышку на Эспланаде. Безостановочное суматошное перемещение сразу тысяч людей, высотные здания и какофония звуков привели Экети в неописуемый восторг. Но прежде всего молодого человека заворожили звонкие трамваи, лениво проплывавшие посередине дороги.

— Можно Экети прокатиться? — канючил он, дергая спутника за рукав.

Ашок поворчал, а потом согласился, и они сели на первый поодошедший трамвай — благо тот был не переполнен и позволил протиснуться в двери. Правда, уже на следующей остановке салон оказался набит, что называется, под завязку. Экети не успел и глазом моргнуть, как потерял из виду Ашока и был зажат между двумя управленцами, прижимающими к себе портфели. Давка стала совсем нестерпимой. Задыхаясь, молодой человек опустился на пол и ползком, извиваясь между ногами других пассажиров, начал продвигаться к заднему выходу. Вот наконец и заветная дверь. Туземец перемахнул через металлические перила, использовал открытое настежь окно как опору и ловко устроился наверху. Теперь он сидел на крыше трамвая, прямо под электрическим кабелем, с черным парусиновым мешком в ногах, и наслаждался свободой, словно выпушенная из клетки птица.

Трамвай повернул на площадь Далхузи, ныне известную как ББД-Багх, административный эпицентр города; здесь и закончилось необычайное путешествие. При виде странного пассажира дорожный полицейский изумленно разинул рот, бросился вслед за трамваем и заставил водителя резко остановиться.



Тем временем внутри переполненного салона Ашок Раджпут как раз исхитрился занять место, утер со лба грязный пот, с отвращением посмотрел на кишащую вокруг человеческую массу и решил, что это его последняя поездка на общественном транспорте. И вообще, Калькутта не для него. В самом воздухе города было нечто неприятное, собиравшееся в горле комками слизи. Не улучшали впечатления и вечно ревущие стада транспорта и тошнотворного вида нищие на грязных улицах. Ничего, зато к вечеру, если все пойдет как надо, священный камень будет у него в руках.

Ашок основательно поработал, разыскивая сведения об этом самом ангетьяй. По слухам, то был кусок черного песчаника примерно тридцати дюймов высотой, фаллической формы, покрытый неразборчивыми иероглифами, возраст которых насчитывал по меньшей мере семь тысяч лет. Для начала пусть Экети выкрадет святыню, и сразу же надо будет заказать ее копию одному знакомому скульптору из Джайсалмера. Потом без лишнего шума переправить аборигена с подделкой в его родную дыру, на Малый Андаман, а подлинник отослать в Антикварную лавку Кхосла: хозяин сулил восемнадцать лакхов рупий за самый древний шивлинг на свете.



Ашок размышлял о том, что сможет позволить себе, как только обзаведется деньгами. Прежде всего, конечно же, навестить Гулабо. Младший чиновник службы соцобеспечения на далеком, Богом забытом острове, он и согласился на cтоль унизительную должность только ради того, чтобы досадить ей за тот отказ. Ашок не видел Гулабо пять лет, хотя ежегодно слал переводы на обучение Рахула — две тысячи рупий в месяц. Но так и не сумел ее позабыть. Несмотря на многие тысячи километров моря и суши, разделяющих Раджастан и Малый Андаман, Гулабо влекла его, вторгалась в ночные грезы, по-прежнему наполняя обжигающей страстью, не ведающей исхода и оттого еще более яростной.

Теперь он вернется в Джайсалмер, явится к ней и станет дразнить, осыпая дождем из денежных пачек: «А ты-то всегда считала меня неудачником! Ну-ка, посмотрим, что ты сейчас скажешь?» Потом он опять посватается. Ашок ни секунды не сомневался: уж на этот раз его не отвергнут. Он будет принят без условий и оговорок. Оставит свою треклятую службу, забудет окаянных островитян, ютящихся где-то у черта на рогах, и навсегда осядет в Раджастане. Ангетьяй и впрямь станет его талисманом удачи. Жизнь переменится…

Внезапно трамвай оглушительно заскрипел и встал посреди» дороги, грубо прервав его мечтания.



— Ты что надумал? — рявкнул полицейский, тыча в нарушителя пальцем, и жестом велел ему спускаться.

Стоило Экети слезть с крыши, как на него набросился кондуктор трамвая:

— Жить надоело, что ли? Где твой билет?

Пассажиры в окнах вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть туземца.

— Как звать? — сурово спросил полицейский.

Экети помотал головой.

— Да он по-нашему ни бум-бум, — объявил кондуктор. — Смотрите: черный как смоль. Африканец, наверно. Поди, наркотой торгует. Обыскать бы его… — И он попытался сорвать мешок с плеча Экети.

— Нет! — крикнул юноша и оттолкнул обидчика в сторону

Грозные пальцы стража порядка тут же впились ему в ухо и больно выкрутили.

— Билет у тебя есть?

— Да, — отвечал Экети.

— Ну и где же он?

— У Ашока сахиба.

— У кого?

Экети указал на трамвай.

— Не вижу никакого Ашока, — буркнул полицейский, хватая туземца за шиворот. — Пойдем-ка со мной в участок, там разберемся, что у тебя в мешке.

Он уже собирался тащить нарушителя через дорогу, когда чиновник соцобеспечения наконец пробился к выходу из трамвая и кинулся вслед за ними.

— Прошу прощения, сэр, — прохрипел он. — Этот парень со мной. Вот, пожалуйста. — И вынул из нагрудного кармана два билета.

Полицейский выхватил их у него из рук, внимательно рассмотрел и с явной неохотой отпустил жертву.

Как только страж порядка отошел и не мог ничего слышать, Ашок отвесил туземцу звонкую пощечину.

— Слушай меня, черный! — взорвался он. — Еще одна выходка вроде этой — отправлю гнить в тюрьму до скончания дней. Здесь Индия, а не твои вонючие джунгли, где можно вытворять все, что вздумается.

Экети сверкнул глазами, но ничего не ответил.



Вернувшись в гостиницу, они легко позавтракали. Вечером, около шести, Ашок надумал пойти взглянуть на дом Банер-джи, вызвал авторикшу и дал ему адрес, написанный на клочке бумаги.

— Доставь нас в Толлигунг. Это на углу Индрани-парка и Джей-Эм-роуд.

Проехав тихими задворками, в стороне от покупательской толчеи, бурлящей на главных улицах, они сошли на углу парка — и почти сразу же отыскали нужный пруд. Тот мало чем отличался от мелкой и грязной лужи в обрамлении полусгнившего камыша. Зато на его берегу стояло пять построек, причем крайняя справа щеголяла ярко-зеленой крышей.

— Дом Банер-джи! — воскликнул туземец.

Это было самое заурядное жилище представителя среднего класса. Кирпичное, с маленьким садом и деревянным забором. На шаткой калитке висела табличка: «С.К. Банер-джи».

— Можно Экети сходит и заберет ангетьяй? — спросил туземец.

— Ишь, разбежался! Так он тебе и отдаст, — усмехнулся Ашок. — Нет уж, камень у вас похитили, значит, его нужно выкрасть.

— А как это сделать?

— Я что-нибудь придумаю.

Примерно час они с большой осторожностью осматривали дом со всех возможных точек зрения, ища открытое окно или черный ход. Чиновнику так и не удалось найти ни единого слабого места. А туземец вдруг заявил:

— Экети знает, как попасть внутрь.

— Как?

— А вот. — Молодой человек указал на темно-зеленый дымоход на самом верху.

— Не дури. Труба слишком узкая, да и на крышу тебе не влезть.

— Экети сможет, — уверенно сказал тот. — Показать?

Он чуть было не перемахнул через забор, но Ашок поймал за плечо.

— Не надо, идиот. Нельзя же ломиться в чужое жилище средь белого дня. Подождем, пока хозяин и его соседи не лягут спать.

Чтобы убить время, они побродили по придорожным торговым палаткам, наводнившим Толлигунг в сезон пуджа, и после ужина, состоявшего из аппетитнейшей рыбы карри с рисом, вернулись обратно.

Над прудом висела вечерняя тишина. В соседних жилищах уже потушили лампы, но в доме Банер-джи продолжала гореть узенькая полоска света.

Ашок и Экети переждали под навесом молочного ларька, пока и она не погасла. Это случилось около полуночи. Экети поспешил открыть свой мешок, достал комья глины вместе со свиным жиром, снял кепку и принялся раздеваться.

— Ты что это делаешь? — встревожился чиновник.

— Онге готовится взять ангетьяй. Я должен проявить почтение.

Когда полчаса спустя он вынырнул из-за будки, на нем был только мешочек для гениталий и амулет-челюсть на шее. Лицо украшали белые и красные горизонтальные полосы, а живот и грудную клетку — искусно сделанный белый рисунок в елочку. Островитянин выглядел как ночное привидение.

— Лишь бы никто тебя не встретил в таком виде. А то даже у меня мороз по коже. — Ашок притворно передернулся и с прищуром взглянул на часы: — Уже почти час. Пора лезть на крышу.

Экети без единого слова вприпрыжку бросился к дому Банер-джи.

Он без усилий перепрыгнул через деревянный забор и с ловкостью обезьяны вскарабкался на крышу, беззвучно ступая босыми ногами. Труба и в самом деле была ужасно узкой, однако туземец особенным образом вывернулся и протиснулся внутрь. Ладони тут же перемазались в черной саже. Осторожно упираясь ногами и руками, Экети спустился вниз и с глухим стуком приземлился на кухонную стойку.

Уже через пару мгновений его глаза свыклись с кромешной темнотой. Молодой человек тихонько вышел в коридор. По левую руку было три двери. Экети вошел через первую. Его ждала пустая ванная комната, и никаких следов священного камня. Туземец на цыпочках двинулся дальше и потянул на себя вторую дверь. Та оказалась не заперта, но стоило ему ступить на порог, как щелкнул выключатель, и в глаза брызнул ослепительный свет. На кровати сидел мужчина в очках и светло-голубой пижаме.

— Входи, я тебя ждал, — бесстрастно произнес Банер-джи на онге.

— Где наш ангетьяй? — потребовал ответа Экети.

— Это потом. Сначала скажи, кто ты. Я знаю, люди могут странствовать и вне тела. Ты настоящий человек или призрак?

— А в чем разница?

— Ты прав, — угрюмо кивнул Банер-джи. — Даже сны убивают. Хочешь прикончить меня и забрать священный камень?

— Так поступил бы джарава,[155] не онге. Экети нужен только ангетьяй. Где он?

— У меня его больше нет. Избавился десять дней назад.

— Почему?

— Потому что он проклят, почему же еще? Я должен был знать. Он отнял у меня сына, единственного сына. — Голос Банер-джи дрогнул.

— Как это случилось?

— Ананда проходил учебу в Америке. А две недели назад погиб во время дурацкой дорожной аварии. Это я виноват. Не нужно было брать ваш ангетьяй, тогда и сын был бы жив. — Банер-джи залился слезами.

— У кого теперь камень?

— Я отвечу, но при одном условии.

— Каком?

— Расскажи мне, как воскресить мертвеца.

Экети покачал головой:

— Такое даже Нокаи не под силу. Никому не позволено оспаривать волю Пулуги.

— Пожалуйста, умоляю тебя. Жена сойдет с ума от горя. Я так больше не могу! — рыдал Банер-джи, заламывая руки.

— Это проклятие онкобоукуе. Ты сам его на себя навлек. — Экети пожал плечами. — Атеперь говори, не ангетьяй?

— Нет, — неожиданно разозлился Банер-джи. — Если не вернешь мне сына, значит, и тебе не видать священного камня.

С этими словами он быстрее ошпаренной кошки соскочил с кровати, метнулся вон и заперся в ванной комнате.

— Открой! — Экети забарабанил по двери, однако беглец не повиновался.

В неистовом отчаянии туземец перерыл все комнаты в доме вверх дном, невзначай разломал пару-тройку встроенных шкафов и расколотил несколько фарфоровых идолов, но так и не обнаружил священного камня. В спальне Банер-джи ему попался на глаза бумажник из черной кожи, забытый на столе. Экети взял находку и через парадную дверь, открыв задвижку, бросился в сад.

Две минуты спустя он был у молочного ларька.



— Что случилось? — выдохнул Ашок. — Я видел, как загорелся свет. Все в порядке?

— Да.

— А где камень?

— В доме его уже нет.

— Точно? Значит, Банер-джи его продал. Он рассказал куда?

— Нет. Но я принес вот это. — Экети протянул бумажник. Чиновник пошарил внутри. Наличных почти не было, зато нашлась визитная карточка. Надпись гласила: «Торговля антиквариатом. Собств. Санджив Каул. 18В, Парк-стрит, Калькутта, 700016». Ашок присвистнул.

— Вот у кого теперь ваш ангетьяй, могу поспорить.

— Что же нам делать?

— Завтра наведаюсь по этому адресу.

— Да, но как мы вернемся в гостиницу? Разве такси еще ходят?

Туземец не успел договорить: в ближайшем переулке послышался шум, и на дороге словно по волшебству появился авторикша. Ашок и Экети бросились к нему.

— Подбросите нас до Суддер-стрит? — спросил чиновник.

Водитель, мужчина средних лет, от которого за милю несло алкоголем, посмотрел на обоих расширенными глазами и с визгом ринулся наутек.



Парк-стрит находилась в элитном районе, полном самых модных бутиков и магазинов, торгующих дизайнерской одеждой. Антикварный магазин занимал весьма солидное здание бок о бок с фешенебельным рестораном «Континенталь». Ашок Раджпут отворил украшенную орнаментом медную дверь. Внутри полным ходом шли восстановительные работы. Потолок был черен от сажи, а в воздухе резко пахло гарью. Высокий светлокожий мужчина с длинным носом вопросительно посмотрел на вошедшего.

— Что здесь произошло? — поинтересовался Ашок.

— Три дня назад был ужасный пожар. Полмагазина сгорело как есть. Мы потеряли столько товара! Хорошо еще, что никто не пострадал.

— Вы мистер Санджив Каул?

— Да. Чем могу быть полезен?

— Ашок Раджпут, социальная служба Малого Андамана, — официальным тоном представился чиновник, предъявив ламинированное удостоверение. — Я здесь в связи с похищением древнего каменного артефакта, принадлежащего племени онге. Скажите, мистер С.К. Банер-джи продавал вам шивлинг?

— Ну да. Дней десять назад.

— Известно ли вам, уважаемый мистер Каул, что ваши действия нарушают Закон о памятниках древности и сокровищах искусства 1972 года?

— Банер-джи даже не сказал, что эта диковина — с Андаманских островов. — Каул нахмурился. — Послушайте, я не хотел нарушать никаких законов. Думал: обычный камень…

— Позвольте-ка на него взглянуть.

— У меня его уже нет. Продан в понедельник одному моему клиенту в Ченнае.

— Ченнае?

— Да.

Ашок невольно сжал кулаки.

— Сейчас же дайте мне всю информацию о человеке, которому вы его продали.

Через десять минут он вышел на улицу, пряча в карман листок бумаги с очередным адресом. Вернувшись в гостиницу, чиновник застал Экети мирно спящим.

— Поднимайся, ублюдок, и собирай вещички.

— Куда мы на этот раз?

— В Ченнай, — отвечал Ашок. — На встречу с неким господином СП. Раджагопалом.

— На чем поедем?

— На поезде.



По случаю фестиваля на вокзале Ховрах было куда многолюднее обычного. На платформах творился форменный хаос, пассажиры длинными рядами устраивались прямо на холодном полу, голосистые торговцы зычно выкрикивали названия журналов и газированных напитков, повсюду сновали носильщики в красном, удерживая на головах груды коробок и чемоданов. Увидев, как пот ручьями стекает по их лицам, туземец повернулся к своему спутнику:

— Почему эти люди так тяжело работают?

— Да потому, что нас не кормят задаром, как ваше племя, — огрызнулся Ашок. — Ты хоть представляешь, во сколько мне обошлись билеты до Ченная? Чувствую, это будет не поездка — сущий кошмар.

— А Экети нравится!

Однако, услышав грохот приближающегося поезда, андаманец тревожно напрягся. Потом он еще несколько мгновений прятался за спиной Ашока, прежде чем робко войти в мягкий вагон. Женщины дружно вздрогнули и крепче схватились за сумочки. Дети в испуге прижались к своим отцам. Туземец улыбнулся всем ослепительной, жемчужной улыбкой. Пассажиры расслабились.

Экети сел у окна и не трогался с места все двадцать семь часов путешествия. Солнце светило ему в лицо, ветер трепал полосы, а перед глазами, точно в пестром калейдоскопе, тусклые коричневые поля пшеницы сменялись роскошной зеленью молодого риса; молодой человек не переставал изумляться просторам страны, по которой можно ехать часами, легко минуя одну деревню за другой, и все-таки по-прежнему быть вдалеке от цели. Между тем понемногу смеркалось, день уступил место ночи, и беспрестанный перестук колес убаюкал Экети, точно сладкая колыбельная.



В Ченнае все было по-другому. Знойная, влажная — не в пример Калькутте — погода. Смуглые и усатые, как на подбор, мужчины. Женщины носили яркие, точно радуга, сари и цветы в волосах. А еще здесь никто не говорил на хинди.

На выходе из готического краснокирпичного здания вокзала туземец шумно потянул носом. В это время дул северо-восточный муссон, и воздух был напоен удивительным дождевым ароматом.

— Наверное, где-то рядом есть море?

— Есть. А ты откуда знаешь? — спросил Ашок.

— Экети уловил его запах.

Один из вездесущих желто-черных авторикшей взялся доставить пассажиров на Стерлинг-роуд в Нунгамбаккаме, прямо к резиденции Раджагопала. Влившись в бурный поток уличного движения, андаманец широко раскрытыми от восторга глазами разглядывал внушительные здания и нарядные витрины бойкого, многолюдного бульвара. Город пестрел бесчисленными плакатами, призывающими смотреть очередной тамильский блокбастер, однако еще сильнее Экети заворожили гигантские фанерные щиты с изображением политиков и кинозвезд, стоявшие вдоль дороги (некоторые из них достигали высоты трехэтажного дома), из-за чего и сам Ченнай напоминал ему плоскую глянцевую картинку. Огромная женщина в сари с ослепительной улыбкой боролась за голоса избирателей с пожилым господином в темных очках.[156] Над улицей подобно древним колоссам громоздились красотки с горящими страстью глазами и благородные усатые герои с невыразимо правильными прическами.

Стерлинг-роуд оказалась весьма оживленным местом, полным коммерческих заведений, банков и офисов, среди которых попадались жилые дома. Авторикша высадил пассажиров прямо у резиденции Раджгопала, представлявшей собой элегантную виллу, покрашенную в зеленый и желтый цвета. По обе стороны от высоких железных ворот (те были невесть почему открыты) дежурили двое охранников в униформах.

— Вы пришли на молитвенное собрание? — спросил один из них.

Чиновник молча кивнул.

— Пожалуйста, проходите. Это в главной гостиной.

— Жди здесь, — велел Ашок своему спутнику, а сам поспешил войти.

Между аккуратно подстриженными газонами тянулась изогнутая подъездная дорожка. Массивная тиковая дверь была отперта, и чиновник ступил сразу в гостиную, откуда недавно вынесли мебель. Пол устилали белые простыни, на которых расположились примерно полсотни человек в светлых одеждах. Мужчины сидели с одной стороны, женщины — с другой. В дальнем углу стояла фотография молодого человека с короткой стрижкой «ежиком» и густыми усами, украшенная гирляндой из алых роз. Перед ней, испуская тонкие дымные завитки, курились палочки благовоний. Рядом сидела красивая, чуть полноватая дама немногим старше тридцати, облаченная в сари из белого хлопка, без узоров и украшений, судя по всему — скорбящая вдова.

Ашок перешел на мужскую сторону, занял место в последнем ряду и напустил на себя строгий, подобающий случаю вид. Осторожно расспросив своих соседей, Ашок понемногу выведал, что попал на поминальную встречу в честь усопшего промышленника Селвама Папани Раджагопала, или просто СП, как звали его друзья, скончавшегося два дня назад от сердечного приступа, вызванного внезапной и необъяснимой потерей личного бизнеса.

Мероприятие длилось два часа. Ашок досидел до конца, а когда разошлись последние из скорбящих, он приблизился к вдове и приветственно сложил ладони.

— Меня зовут Амит Арора. Больно слышать, что нашего СП больше нет. Это такое горе, бхабхи-джи, такое горе, — пробормотал он. — Просто в голове не укладывается, чтобы мужчина тридцати пяти лет от роду — и вдруг стал жертвой сердечного приступа. А ведь мы с ним встречались в Калькутте каких-то десять дней назад.

— Да. У моего мужа там было много дел, — отвечала она слегка придушенным и от этого почему-то возбуждающим желание голосом. — А вы знакомый Раджи?

— Мы вместе заканчивали ИИТ в Мадрасе.[157]

— Ах вот оно что. Странно, Раджа ни разу не упоминал вашего имени.

— После института мы, можно сказать, потеряли связь. Знаете, как это бывает… — И он умолк, разведя руками.

Где-то в доме засвистела скороварка.

— Значит, вы тоже из Ченная? — спросила госпожа Раджгопал. — Здесь не так много людей из Северной Индии.

— Нет. Сейчас я живу в Калькутте. Уехал из Ченная, как только доучился.

Служанка принесла ему чай в чашке из просвечивающего фарфора.

— Если позволите, бхабхи-джи, я бы хотел вас кое о чем попросить, — начал Ашок елейным голосом человека, собираюшегося затронуть весьма щекотливую тему.

— Да? — насторожилась вдова.

— СП рассказывал, что привез из Калькутты старинный шивлинг. Можно взглянуть?

— Ах вы об этом. У меня его нет. Шивлинг теперь у Гуру-Джи.

— Гуру-джи? А кто это?

— Свами Харидас. Последние шесть лет Раджа был его учеником. Гуру-джи был вчера на похоронах, увидел эту вещицу и попросил у меня на память. Я отдала. Зачем она мне, когда муж мертв?

— Скажите, а где живет Гуру-джи? Где-нибудь рядом?

— В Матхуре.

— В Матхуре? То есть в штате Уттар-Прадеш?

— Ну да. Там у него свой ашрам.[158] А филиалы — уже по всей Индии.

Плечи Ашока поникли.

— Теперь, значит, мне придется тащиться до самого Уттар-Прадеша!

— Зачем? Что особенного в этом шивлинге?

— Долго объяснять… А вы не могли бы дать мне телефон Свами-джи в Матхуре?

— Вообще-то Гуру-джи сейчас не там.

— А где же?

— У него началось мировое турне. Он только вчера отправился из Мадраса в Сингапур. Потом полетит в Америку, а оттуда — в Европу.

— И когда он вернется в Матхуру?

— Не раньше чем через два-три месяца.

— Два-три месяца?

— Да. Вам лучше поискать его на следующий год, в январе, во время Maгx-Мела в Аллахабаде. Гуру-джи говорил, что выступает на фестивале с проповедями.

— Благодарю вас, бхабхи-джи. Крепитесь. Я еще непременно с вами свяжусь, — отчеканил Ашок, силясь не показать своего разочарования, и удалился.



Экети ждал его на тротуаре у ворот.

— Почему так долго? — полюбопытствовал он.

— Камень из моря снова не дался нам в руки, — мрачно сообщил чиновник. — И вернется он только через два-три месяца. Так что придется тебя отправить обратно на остров.

— Как — обратно? — Туземец подскочил от испуга. — Вы обещали, что мы вернемся вместе, когда раздобудем ангетьяй.

— Знаю. Ну, и куда тебя девать на три месяца? Не хватало мне еще неприятностей на службе.

— Но Экети не желает возвращаться на остров.

Ашок полоснул его взглядом. — Ты что, рехнулся? С какой, интересно, стати?

— А что там делать?! — воскликнул онге. — Экети был как в ловушке, Экети задыхался на этом острове! В школе у нас были учебники с картинками из индийской жизни. Я смотрел на них и мечтал. Когда большие корабли уходили в море, я воображал незнакомые берега, к которым они однажды причалят. А когда иностранцы с камерами являлись на нас поглазеть, я чуть с ума не сходил — так хотелось запрыгнуть к ним в лодку и уплыть хоть куда-нибудь. Куда глаза глядят. И вот я здесь, на свободе. Экети ни за что не желает обратно.

— Вот почему ты вызвался поехать за камнем?

— Да. Экети хотел остаться в Индии.

— И тебе наплевать, что будет с твоим народом, если не вернуть ангетьяй?

— Я помогу раздобыть ангетьяй. Потом вы его отвезете, а Экети останется в этой чудесной стране.

— Хитро придумано, ничего не скажешь. Ты хоть подумал, чем будешь здесь заниматься?

— Экети женится. Там, дома, старики расхватали себе всех молоденьких девушек. Надеяться было не на что. А здесь у меня начнется новая жизнь. И жена появится.

— Вот нахал! — издевательски усмехнулся чиновник. — По-твоему, в Индии любой ничтожный придурок может рассчитывать завести семью? Ты себя в зеркале видел? Кому нужна твоя черная образина?

— Оставим это на волю Пулуги! — огрызнулся Экети.

Внезапно Ашок переменил настроение:

— Слушай, урод. Ты здесь не на экскурсии, ты должен был достать ангетьяй. Ничего не вышло. Значит, пришла пора возвращаться. Теплоход «Нанкаури»[159] отплывает завтра в Порт-Блэр, и мы оба сядем на борт. Хватит нести чепуху. Идем, нам еще нужно сыскать гостиницу на ночь.

Чиновник подозвал авторикшу, но Экети заупрямился.

— Не поеду, — твердо заявил он.

— Не зли меня, черномазый. — Ашок замахнулся.

— Хотите — ударьте, все равно не поеду.

— Тогда, может, вызвать полицию? Ты в курсе, что если аборигена поймают за пределами резервации, его немедленно сажают в тюрьму?

В глазах туземца промелькнул страх.

— Быстро залезай, придурок, — процедил чиновник сквозь зубы, толкая Экети на сиденье. А потом обратился к водителю: — Нам нужно в Эгмор.[160]

Глядя на проносящиеся мимо потоки вечернего движения, онге сидел как на иголках, напрягшись, точно спринтер у стартовой черты. Приближался оживленный перекресток. Сердце Экети учащенно забилось. Стоило авторикше притормозить у светофора, как он метнулся в сторону вместе с черным парусиновым мешком. Ошеломленному Ашоку оставалось только беспомощно смотреть ему вслед, удирающему сквозь толчею машин, автобусов, мотороллеров и рикшей. Секунда-другая, и туземец исчез из виду.

Экети бежал и бежал — уворачиваясь от автомобилей и коров, пролетая стрелой безлюдные спортивные площадки, проталкиваясь через кинозалы, набитые до отказа. Наконец он остановился перевести дух перед мастерской по ремонту велосипедов, опустился на корточки, сделал глубокий вдох, а потом огляделся по сторонам. Мастерская располагалась посередине шумного рынка. Вдали виднелся дорожный островок безопасности с большой статуей. Туземец долго стоял на краю тротуара и вдыхал ядовитый дым от проезжающих грузовиков и машин, прислушиваясь к рокочущему гулу перекрестка, все более ощущая себя заблудившимся мальчишкой в толпе чужаков. К тому же его понемногу начинал мучить голод. Тут Экети обратил внимание на высокого мужчину по другую сторону дороги, одетого в белую льняную рубашку свободного покроя, серые брюки и модные солнечные очки. Тот ожидал автобуса, небрежно облокотившись на металлические перила и куря сигарету. Онге привлекла даже не знакомая прическа, но прежде всего черный как смоль оттенок его кожи.

Экети пересек дорогу и направился к автобусной остановке. Незнакомец почти мгновенно выхватил его взглядом из толпы и торопливо раздавил окурок под каблуком.

— Вот это встреча! — воскликнул он. — Африканец, земляк!

Андаманец нервно улыбнулся.

— Откуда же ты приехал, братишка? Сенегал? Того? Парле ну франсе?

Экети передернул плечами, но незнакомец не сдавался:

— Тогда ты, должно быть, из Кении. Я умею говорить на суахили.

Экети покачал головой.

— Я зовусь Джиба Корва из Джаркханда.

— А! Так ты индиец? Чудесно! — Мужчина хлопнул в ладоши. — Знаешь хинди?

Экети кивнул.

— Я владею восемью языками, в числе которых есть и твой, — произнес незнакомец на чистейшем хинди. И, словно для пояснения, прибавил: — Окончил университет в Патне.

— Как тебя зовут? — спросил островитянин.

— Майкл Бусари к твоим услугам. Я из великого города Абуджа, что в Нигерии. Друзья зовут меня просто: Майк.

В это мгновение мимо промчался полицейский на мотоцикле; Экети не раздумывая бросился под навес и долго не высовывался, хотя полицейский довольно быстро скрылся за перекрестком.

Майк подошел и похлопал его по плечу.

— Вижу, братишка, ты в какой-то беде. Этот мир не такое уж славное место, особенно для черных. Но не бойся, ты теперь под моей защитой.

В голосе и манерах нигерийца было что-то располагающее. Экети сразу успокоился.

— Ты хорошо знаешь эти места? — спросил он.

— Не очень, брат. Я в основном живу на севере Индии. Хотя, если будет нужно, сориентируюсь.

— Есть хочется, — посетовал онге. — Можешь раздобыть мне какой-нибудь пищи?

— Я и сам собирался обедать. Ты что любишь?

— Здесь бывает свиное мясо?

— Свинина-то? К ужину достанем. А сейчас давай заглянем в «Макдоналдс».

— А что это?

— Ты что, ни разу не пробовал биг-мак? Тогда идем, братишка, я открою для тебя волшебный мир нездоровой пищи.

Майк отвел его в ближайший «Макдоналдс», где заказал «земляку» полноценный обед и мороженое в рожке. А пока Экети уплетал мясистый бургер, обнял за плечи.

— Ну, дружище, теперь выкладывай: что натворил? Прикончил кого-нибудь?

— Нет, — отозвался тот, хрустя жареной картошкой.

— Значит, кого-нибудь ограбил?

— Да нет. — Экети залпом выхлебал коку. — Я сбежал от Ашока.

— Ашок? Это кто?

— Куджелль! — Островитянин закусил губу. — Один плохой человек, мы с ним не поладили.

— Ага. Твой хозяин? Тебе осточертела работа, и ты слинял из его деревни?

— Да-да. — Экети усердно закивал головой и принялся за мороженое.