Люди моего поколения и те, кто старше, — мы все привыкли к этой мелодии. Это верно. Правда, уже лет через десять в силу естественных законов сторонники старого гимна окажутся в меньшинстве. Вот мой сын-школьник открывает роман, написанный в советские времена, и читает такую фразу: «Его вызвали на бюро райкома и дали строгача с занесением». И для него это китайская грамота! Он даже не может понять, каким трагическим смыслом была наполнена эта формула (строгий партийный выговор с занесением в учетную карточку) для тех, кто жил в советские времена. Если завтра гимн Александрова не будет принят, его забудут так же скоро.
Я родился в хрущевские времена, и во мне гимн Александрова тоже пробуждает ностальгические чувства. Но для меня важно и то, что для кого-то этот гимн совершенно неприемлем по принципиальным, по морально-нравственным соображениям. Для них этот гимн ассоциируется не с полетом Гагарина, а с расстрелами, с ГУЛАГом, над которым словно в насмешку звучала музыка Александрова, с унизительным для страны застоем позднесоветского периода.
И речь идет о немалом числе людей. Если бы их было мало, в Кремле и по сей день заседало бы политбюро, Путин не был бы президентом, а продолжал бы, наверное, свою службу в Первом главном управлении КГБ СССР...
Если значительное число людей возражает против выноса тела Ленина из Мавзолея, значит, не надо этим сейчас заниматься, надо отложить это решение на потом. Так же следовало поступить и с гимном. Это можно понять на простом примере. Скажем, у тебя сегодня день рождения, а у соседа похороны. Можно, конечно, веселиться до упаду, гостей назвать, пить шампанское — мол, имею право. Но разумный человек не станет этого делать. Негоже шумно веселиться, если рядом горе.
На простом языке эта способность понять и принять во внимание чувства других людей называется нравственным чувством, на более официальном — государственной мудростью. Но надо понимать, что Путин твердо решил для себя: советский гимн должен быть сохранен. И он добился своего. Это черта характера.
Сложность состоит в том, что он избегает публично сообщать о своих намерениях, и люди часто не понимают, почему государственная машина добивается чего-то с упорством, достойным лучшего применения.
МАЯТНИК ПОШЕЛ В ОБРАТНУЮ СТОРОНУ
К особенностям нашей духовной истории относится то, что понятия «интеллигент», «интеллигентный», «интеллигенция» неизменно сохраняют откровенно пренебрежительный оттенок. С этим пренебрежением к интеллекту давно следовало бы покончить, но ничего не меняется.
Настоящий интеллигент в силу самой своей природы расположен к критике. Стремление ставить под сомнение то, что большинству представляется естественным, свойственно интеллигенту. Это и предопределяет конфликт интеллигенции с властью. Интеллигент считает своим долгом быть еретиком, идти поперек течения, говорить не то, что говорят другие, противоречить общепринятой точке зрения и вступаться за униженных и оскорбленных.
Поэтому интеллигентов так часто в нашей истории именовали антипатриотами, космополитами, предателями и осквернителями собственного гнезда.
Так было всегда. После подавления первой русской революции 1905 года Максим Горький ездил по всему миру и призывал не давать кредиты царскому правительству. Это тоже казалось кому-то страшно непатриотичным.
Но как должен поступать настоящий интеллигент?
Есть две линии поведения. Одна — решительно протестовать против глупых, вредных и преступных действий власти. Так посту-палиу скажем, Александр Солженицын и Андрей Сахаров. Другая линия — пытаться воздействовать на власть изнутри, сдерживать ее. Так поступали Александр Твардовский, когда он редактировал журнал «Новый мир», и академик Петр Капица, который постоянно писал то Сталину, то Молотову, то Хрущеву и всякий раз чего-то добивался.
Какая модель поведения правильнее?
Скажем, Твардовский, постоянно делая реверансы в сторону ЦК и цензуры, сумел все-таки превратить «Новый мир» в форпост либеральной мысли. Академик Капица, пользуясь своим авторитетом, сумел многим помочь, а будущего лауреата Нобелевской премии Льва Ландау вытащил из тюрьмы.
Но они вынуждены были держаться в определенных рамках и своим сотрудничеством придавали власти видимость респектабельности. И в этом их упрекали. Сахаров и Солженицын считали, что важнее всего следовать своим принципам, а компромисс с властью губителен. Сахаров говорил так: сделать ничего нельзя, но и молчать нельзя.
Всегда возникает вопрос, какую цену человек готов заплатить за протест. Даже скромное выражение несогласия влекло за собой лишение каких-то привилегий. За границу не пускали, орден к юбилею не давали.
Сначала говорили/ что Солженицын и Сахаров многое могут себе позволить благодаря своей мировой славе. Но слава была им относительной защитой. Одного выбросили из страны, другого отправили в ссылку.
Дмитрий Шостакович, когда его спрашивали, зачем он подписывает мерзкие коллективные письма, которые готовились в аппарате ЦК КПСС, сухо отвечал: «Я их боюсь». Но немногие так прямо признавались, что им не хватает гражданского мужества, необходимого для инакомыслящих.
Вот такой человек, как главный создатель ядерного оружия академик и трижды Герой Социалистического Труда Юлий Харитон, мог сделать многое, чтобы воздействовать на власть и защитить несправедливо обиженных, но не захотел. Он считал, что его работа важнее всего остального, и не мог представить себе, что он лишится этой работы, уважения и почета.
Другим искренне не нравились диссиденты. Они видели в них разрушителей государства. Будущий лауреат Нобелевской премии и депутат Государственной думы от компартии Жорес Алферов не только не поддерживал диссидентов, но и заботился о том, чтобы их не было в его ленинградском институте. Президент Академии наук Мстислав Келдыш выкручивал академикам руки, чтобы они подписывали письма с осуждением Сахарова.
Ну и наконец, третьих раздражает само наличие людей, способных рискнуть всем ради своих принципов. Им неприятно сознавать, что они на это не способны. И им психологически важно развенчать тех, кто способен на мужественный поступок. Это инстинкт душевного самосохранения.
В России легче встретить святого, чем безупречно порядочного человека, говорил когда-то философ Константин Леонтьев. Столкновение с безупречно порядочным человеком обескураживает и даже злит.
Кстати говоря, многие люди остереглись бы ставить свои подписи под коллективными доносами и вообще сделали бы меньше гадостей, если бы знали, что советская система рухнет и все их поступки станут известны.
«Бодался теленок с дубом» — так Солженицын назвал когда-то свою попытку противостоять государственной машине. От лобового столкновения с дубом теленку приходится несладко. И лишь немногие на это решаются — как, скажем, известный правозащитник и депутат Государственной думы Сергей Адамович Ковалев. Он принадлежит к тому редкостному типу бескорыстных людей, которые во все времена идут наперекор господствующему мнению, нимало не беспокоясь о своей личной судьбе. Но много ли таких людей? И можно ли от кого-нибудь требовать подобной бескомпромиссности?
В своем недовольстве государственным аппаратом либеральная интеллигенция одинока. Большинство людей довольны тем, что власть вновь берет в руки все нити управления обществом. Времена полной свободы многим людям вовсе не принесли счастья.
Необходимость решать все самому оказалась невыносимо тяжким испытанием. Раньше человек знал, что будет завтра, что будет через десять лет, мог прогнозировать. И вдруг его заставили самого думать о завтрашнем дне, о том, как прожить. К этому не приучали. И не каждый способен, особенно в солидном возрасте, научиться это делать.
Настроения в обществе поменялись.
Скажем, проведенный в начале 2001 года всероссийский опрос общественного мнения показал, что 77 процентов опрошенных считают Федеральную службу безопасности необходимым для страны ведомством. Можно сказать, что изменился сам дух времени. Люди больше не хотят радикальных перемен. Они отвергают и революции, и революционеров.
«Для революции, — говорил в интервью «Новым известиям» бывший вице-премьер профессор Евгений Ясин, — характерны хаос, ослабление государства, период всеобщего недовольства, возникающего по поводу царящего в стране беспорядка.
Поэтому рано или поздно начинается процесс послереволюционной стабилизации. Он в России начался еще при Ельцине. В каком-то смысле эти процессы неизбежны. В этой политической стабилизации неизбежны эксцессы. Скажем, такие же процессы после Великой французской революции кончились Наполеоном, после английской революции — Кромвелем, после Октябрьской — Сталиным. Я надеюсь, что Россию сейчас подобная судьба не ожидает».
Это свойственно человеку: после всего, что было пережито, после всех бурь и волнений хочется покоя.
20 декабря 2000 года в интервью «Комсомольской правде» Патрушев говорил о попытке «демонизировать» бывших сотрудников госбезопасности, которые пришли во властные структуры:
«Появление на Старой площади, в Кремле и в регионах людей, прошедших школу руководящей работы в структурах национальной безопасности, — жизненная необходимость влить «свежую кровь» в управленческий корпус России, стремление задействовать потенциал ответственных и организованных людей, сохранивших, несмотря ни на что, «дух государственного служения». Это не безвольные идеалисты, а жесткие прагматики, понимающие логику развития международных и внутриполитических событий, вызревающих противоречий и угроз. При этом они хорошо понимают невозможность возврата к старому, необходимость развития страны на основе разумного соединения либеральных и традиционных ценностей».
Не очень ясно, какие ценности Патрушев считает «традиционными»? Если речь идет о традиционных ценностях Лубянки, то они с либеральными взглядами и с правами человека, вообще с нормальной жизнью едва ли соединимы.
Некоторые люди говорили, что после долгого периода вольницы страна нуждается в строгости, в наведений порядка, вот для этого и понадобились люди с Лубянки. Главное, чтобы они не перегнули палку.
Но мысль о том, что палку обязательно перегнут, что маятник исторического развития в определенном смысле пошел назад, что укрепление государства будет связано с губительным для страны ограничением прав и свобод, многим приходит в голову. Как говорил когда-то выдающийся русский историк Василий Ключевский: в России, когда государство крепнет, народ чахнет.
Путин проявил два очевидных таланта: стать своим среди людей, принимающих решения, и уметь разговаривать с народом. К интеллигенту его слова не обращены, но он умело обращается к своим главным избирателям.
Один из экспертов обратил внимание, что если верить государственным средствам массовой информации, то Путин получается совершенно идеальным — вроде слесаря-интеллигента Гоши, которого в фильме «Москва слезам не верит» играл Алексей Баталов.
Известный писатель Борис Стругацкий говорил в интервью «Новой газете»:
«В глазах огромного числа людей Путин — последняя надежда на то, что у нас все, наконец, «устаканится». Что зарплаты будут выдавать вовремя, и они будут большими. Что пенсии будут не ниже прожиточного уровня. Что воры будут сидеть в тюрьме. Что по улице вечером можно будет пройти, ничего не опасаясь. Что Россия возродится как великая держава... Это последняя надежда миллионов людей, которые сперва разуверились в коммунистах, потом в демократах и во всех этих Жириновских, Зюгановых — во всех. Осталась последняя надежда — добрый царь. Добрый, сильный, властный и здравомыслящий. И вся эта надежда сосредоточена на Путине...
Он молодой, энергичный, скромный, хорошо и доступно говорящий, абсолютно непьющий, ведущий здоровый образ жизни, тихий на вид и одновременно вполне по-начальнически жесткий. Это идеальный образ руководителя, каким представлял его себе нынешний средний человек. Особенно по контрасту с Борисом Николаевичем, который, безусловно, тоже имел свои достоинства, но никакого порядка не сумел установить. А Путин, такой противоположный ему, смог...»
— Никакая это не стабильность, — довольно откровенно высказался в своем кругу заместитель руководителя администрации президента Владислав Сурков. — Это усталость после ельцинской эпохи. Нация накувыркалась и устала, решила немного отдохнуть.
Сурков инструктировал активистов партии «Единая Россия», но в зале находились и журналисты, которые записали его слова.
Люди действительно устали, они больше не интересуются перипетиями политической борьбы. Они переложили всю ответственность на президента. Они из граждан превратились в подданных. Жизнь стала спокойной — и слава богу. Активный средний класс тоже доволен — можно зарабатывать, наслаждаться жизнью, и этого достаточно. Вполне процветающие люди не ощущают необходимости участвовать в политической жизни. Пока их не трогают, они будут сохранять лояльность власти.
Теперь на демонстрациях коммунисты открыто выступают против Путина, как раньше против Ельцина. Хотя прежде левые считали президента своим. Им нравилось то, что называлось укреплением вертикали власти и давлением на олигархов. Главный редактор газеты «Завтра» писатель Александр Проханов назвал Путина «новым Иосифом Сталиным, затаившимся до времени в еврейском подполье». Но когда начались экономические реформы, которые, по существу, продолжают то, что начал Егор Гайдар, когда Путин предложил американцам партнерство, левые возмутились.
Характерно, что они через голову Путина обращаются напрямую к российским спецслужбам и, по существу, пытаются натравить их на президента: вы пошли за Путиным, вы ему поверили, а он свои обещания не исполнил.
Присутствие работников спецслужб, чекистов в руководящем аппарате очень заметно. Скажем, чекисты заняли важнейшие посты в министерстве внутренних дел. И многим кажется, что в коррумпированном аппарате МВД чекисты наведут относительный порядок. Но ведь мало кто помнит, чем закончился такой же призыв чекистов в МВД при Андропове. Они испугались грязной, тяжелой милицейской работы и сбежали.
Другое дело, что у этой когорты, которая, поддержав Путина, вдруг заняла столько командных высот, были серьезные ожидания. Они в общем и целом не оправдываются. И они, наверное, разочарованы и давят на президента. Но важно понять, чем именно они недовольны.
Это люди сравнительно молодые, современные. Они хотят наслаждаться той жизнью, о которой, поездив за границу, хорошо осведомлены. И их недовольство старой командой, желание убрать ее и поставить повсюду своих людей в значительной степени продиктовано желанием самим получить в руки управление финансовыми потоками, самим распоряжаться богатой государственной собственностью, которая становится частной. Так что надежды левых относительно нынешних чекистов — тоже большое заблуждение.
Люди, которые имеют возможность наблюдать президента вблизи, говорят, что его не назовешь глубокой натурой. Но он много работает и старается показать, что он выше других не потому, что он президент, а потому, что он умнее и толковее.
Он не реформатор, не считает, что реформы необходимы, потому что надо менять всю жизнь. Владимир Владимирович полагает, что менять надо только то, что необходимо. Он очень осторожен. Не спешит, что в общем неплохо, а то можно и дров наломать.
Очень смущает то, что ему нравятся славословия со стороны его подчиненных, появление его портретов, бюстов, маек с изображением президента. Если бы Путин выразил неудовольствие, все портреты бы немедленно исчезли. Вероятно, он считает себя не вправе запрещать людям восхищаться своим президентом.
Надо понимать, что Путин еще не развернулся в полную силу. Татьяна Дьяченко говорила журналистам, что Владимир Владимирович связан «человеческими обязательствами»: «И не перед какой-то абстрактной командой, а перед папой».
Впрочем, не всем дурным прогнозам суждено реализоваться. Профессор Ясин говорил в декабре 2001 года: «Путин честолюбивый человек, и сегодня он думает, кем остаться в истории. Еще одним диктатором? Это не составит славы. А содействовать рыночным реформам — это миссия, которой можно прославиться».
Сразу возникает вопрос: а каков характер нашего президента? Является ли он человеком решительным, со своим твердым мнением, или же он не очень уверен в себе и легко поддается чужому влиянию?
На этот счет единого мнения нет. С одной стороны, есть темы, относительно которых он проявляет очевидную неуступчивость. С другой стороны, в вопросе о смертной казни он явно прислушался к советам и отступил of своего мнения.
Путин меняется. С одной стороны, становится более уверенным в себе. С другой — больше сомнений в том, правильно ли идем. Владимир Владимирович упрямый. Но способен слушать и слышать мнение других. Есть вещи, в которых он лично убежден, он извлек эти идеи из собственного опыта. А есть вещи, в пользе которых его убедили. Поэтому большую роль играет окружение, люди, способные на него влиять.
Важно, видимо, поставить вопрос: каково соотношение сил в Кремле?
Пока существует некий баланс сил между силовыми министрами и либеральными экономистами. Силовики обещали Путину навести в стране порядок, а либералы — добиться экономического роста. Но чье влияние сильнее?
А это сейчас сказать невозможно. Если команда Кудрина, Грефа, Илларионова получит возможность проводить реформы и добьется успеха, силовики отступят в тень. Если же у реформаторов будут связаны руки и ничего не получится, тогда на первый план могут выйти некие люди в мундирах и в штатском и скажут: ну, теперь мы попробуем. Вполне вероятно, что в этой, новой игре Владимир Владимирович Путин, связавший свое имя с реформами, покажется им лишним. Но ведь такой вариант развития событий ему и самому понятен.