В детстве Петра Вагнер стеснялась говорить, где она родилась. Потом, напротив, научилась произносить название родного города с вызовом. Петра Вагнер родилась в городе Дахау.
Один из первых устроенных нацистами концентрационных лагерей, который принес печальную славу городу, стоял в стороне. На месте лагеря был после войны устроен музей, но горожане туда не ходили. Жители Дахау, баварского городка с более чем тысячелетней историей, утверждали, что в 1933-м они голосовали против нацистов и в создании концлагеря не виноваты.
Когда Петру освободили, встретить её она попросила свою лучшую школьную подругу Кристину фон Хассель, которую все, кроме её собственных родителей, называли просто Кристи.
Она приехала за Петрой на машине. Подруги обнялись. Петра забросила в багажник битком набитую сумку и плюхнулась на сиденье рядом с Кристи.
Петра здорово располнела в тюрьме, у неё появился второй подбородок, но черты лица стали жестче. Она постриглась совсем коротко и в своем балахоне была похожа на мужчину.
Выход на свободу подействовал на Петру очень сильно. Она без умолку болтала.
— Едем сразу домой? — перебила её Кристи.
— Нет, нет, — взмолилась Петра. — Давай остановимся в гостинице, поужинаем, немного выпьем, выспимся, а утром поедем.
Они взяли один номер с двумя кроватями. Петра заказала в номер ужин с шампанским. Она рассказывала о тюремной жизни, но не называла никаких имен, боясь, что их подслушивают — предположение, которое Кристи показалось нелепым.
Ела Петра мало, зато много пила. Лицо у неё стало красным, глаза горели. Допив шампанское, она, несмотря на вялое сопротивление Кристи, по телефону заказала ещё два мартини. За год в тюрьме Петра отвыкла от спиртного и быстро опьянела. Кристи, домашний ребенок, воспитанный в строгости, выпила меньше, но и её повело.
До того дня, когда Петру арестовали, Кристи и не подозревала, что подруга детства занимается чем-то нелегальным.
Соседи считали Петру Вагнер послушной дочерью, но бесцветной, лишенной особых интересов и увлечений. Ее отец был юристом, членом городского совета от правящей Христианско-демократической партии.
Будучи студенткой, Петра трогательно заботилась о парализованных больных, считалась необыкновенно чувствительной. Она мечтала посвятить себя больным детям, подыскала работу в приюте для неполноценных детей.
— Когда же все это началось? — расспрашивала её Кристи.
У Петры был школьный друг, начитанный марксист. Однажды он привел её в молодежную коммуну, где жили одни хиппи. Тихой и домашней Петре понравилось в коммуне. Здесь все было иначе, чем дома, свободно и легко. Нравы свободные, спали кто с кем хотел, тут же без скандалов и ревности менялись партнерами. Курили марихуану, устраивали концерты, ходили на митинги.
Очень здорово было сознавать, что как женщина она по-настоящему эмансипирована, что она может какие-то вещи делать лучше, чем мужчины. Но уже через несколько месяцев ей стало скучно. Деятельная по натуре, Петра решила помогать членам боевой революционной организации «Революционные ячейки», которые отбывали срок в тюрьме.
Она примкнула к комитету «Красная помощь». Лозунг у этих ребят был заманчивый: разрушай все, что разрушает тебя.
Члены комитета переписывались с заключенными, и из этих писем, из-за тюремной цензуры выдержанных в отвлеченно-теоретическом ключе, она многое узнала. Письма критиковали её за размытость позиции и требовали определенности: или полностью поддерживай «Революционные ячейки», или отойди в сторону.
Петра постепенно втянулась в эту работу: подготовка адвокатов для процессов над террористами, сбор пожертвований, обработка писем заключенных, которые они пересылали друг другу через адвокатов.
К письмам в тюрьму прикладывались наиболее интересные статьи из прессы, рецензии и списки новых книг. Заключенные всегда спрашивали, кто именно готовит им такие информационные пакеты. Между заключенными и новичками возникало прямое общение и начинался процесс обучения революционной теории.
Заключенные требовали дисциплины и обязательности, давали советы, настаивали на том, чтобы Петра и другие читали определенные книги и писали им отчеты.
С утра в комитете «Красной помощи» изучались свежие газеты и делались ксерокопии для заключенных, писались им письма. Около полудня приходили курьеры с вещами, которые следовало передать в тюрьму. В течение часа они спешно паковали все посылки, и адвокаты отправлялись в тюрьму.
После обеда шли политические и организационные дискуссии. Когда возвращались адвокаты, они приносили последние указания заключенных. Письма были исчерканы красным карандашом, заключенные вели себя как школьные учителя.
Половина комитета тут же начинала выполнять указания, добывая все необходимое — от джинсов до радиоприемников. Другая — изучала теоретические советы заключенных.
Вечером в комитете устанавливалась атмосфера коммуны: они перетащили туда матрасы и проигрыватели, курили марихуану, спорили и любили друг друга.
Работа делала жизнь осмысленной, открывала перед ними определенное политическое будущее. Помимо всего прочего, возникало ощущение принадлежности к авангарду борьбы за справедливое дело. Петре нравилась дисциплина, необходимость подчиняться приказам — все то, что ещё недавно она напрочь отвергала.
Она попала в компанию молодых женщин, которым завидовала, потому что они обрели уверенность в себе, они знали, как вести себя на людях, их уважали потому, что они участвовали в этой деятельности. Они стали её идеалом, Петра пошла за ними…
Через много лет ей придет в голову одна мысль: если бы в юности она встретила других людей, которые произвели бы на неё столь же сильное впечатление, она пошла бы за ними.
Если бы она встретила мужчину, который полюбил бы её и хотел семьи, детей, она отказалась бы от политической борьбы. В то время у неё не было собственного мнения.
Но она встретила людей, которые вовлекли её в эту борьбу. Ей, попросту говоря, не хватало уверенности в себе…
По вечерам они часто говорили о том, что, только уйдя в подполье и ведя вооруженную борьбу, можно жить в этой стране. Великая цель избавляла от разочарований повседневной жизни.
Положение заключенных её очень трогало: она представляла себе пытаемых, униженных людей в звуконепроницаемых одиночках, где тюремщики пытаются сломать их волю научно разработанными методами.
Заключенные устроили голодовку, и один из них оказался настолько упрямым, что умер.
В немецком уголовном праве записано, что решение о принудительном питании фактически зависит от медиков. Там указано, что к принудительному питанию не прибегают до тех пор, пока «можно исходить из того, что заключенный голодает по собственной воле. За исключением случаев, когда возникает острая опасность для его жизни».
Как показало вскрытие, уже за два дня до смерти у него наступили вызванные длительным голоданием неустранимые нарушения функции спинного мозга. Заключенный ещё сохранял возможность свободного волеизъявления, но шансов выжить у него уже не было.
При росте в один метр восемьдесят три сантиметра на смертном одре он весил всего тридцать девять килограммов. Его смерть была поворотным событием, которое привело Петру к решению взяться за оружие. Она впервые увидела смерть так близко и чувствовала себя морально сопричастной, потому что не смогла предотвратить эту смерть.
Они все чувствовали себя виновными, потому что не могли спасти товарища.
Голодовка, закончившаяся трагически, показала ей всю беспомощность простого человека перед властью. Она поняла: бессмысленно противостоять этой системе в белых перчатках, больше нет места рефлексиям, она должна взяться за оружие.
В её жизни наступил период, когда она ещё не ушла в подполье сама, но уже начала практически помогать террористам. Это был билет в подполье.
Время, которое человек проводит в роли помощника, позволяет ему приготовиться к нелегальной жизни. Но это ещё и проверка. Только тот, кто выдержал проверку и доказал способность быть городским партизаном, принимался в группу.
Лучшей проверкой считалось участие в вооруженном ограблении банка, потому что замаскированный полицейский агент никогда на это не пойдет. Но Петру приняли сразу, без испытания.
С группой её свел молодой человек по имени Гюнтер. Он несколько раз упоминал, что связан с одной подпольной группой. Такая откровенность означала, что он в Петре уверен…
Это был момент, когда все решили, что больше никто из членов «Революционных ячеек» не умрет в заключении, что всех арестованных и осужденных надо освобождать из тюрьмы любыми средствами. Стали создавать подпольную структуру для проведения боевых операций. Гюнтер сообщил о Петре людям, которые находились в подполье. Они-то и должны были решить, брать её или нет.
Они настороженно относились к тем, кто без приглашения, по собственной инициативе пытался вступить с ними в контакт. Но Гюнтер был проверенным человеком.
Старшее поколение террористов разработало строгую схему беседы с новичком. Люди в масках, которые разговаривали с Петрой Вагнер в полутемной комнате, знали, что первая встреча с сочувствующим является решающей. Им важно было в первом же разговоре оценить степень её решимости идти до конца, волю к сопротивлению, её способности и возможности.
Может ли она сделать то, что от неё захотят? Готова ли и в состоянии ли она физически перенести арест, суд и заключение, если её когда-нибудь поймает полиция?
Ей сразу все объяснили: чего от неё хотят, какому риску она отныне будет подвергаться, какие меры предосторожности ей придется соблюдать.
Петре говорили, что от соблюдения правил безопасности зависят её собственная жизнь и жизнь других членов группы, что она нуждается в самодисциплине. И одновременно ей внушали, что её потребности, надежды, ожидания могут быть реализованы только при участии в подпольной работе.
Через месяц Гюнтер сообщил ей, что решение подпольщиков было положительным. Она встретилась с двумя террористами в одной пивной во Франкфурте-на-Майне возле центрального вокзала. Все вместе они пошли в «опорный пункт» — меблированную мансарду. Здесь Дитер Рольник, который после ареста старших товарищей возглавил «Революционные ячейки», собрал остаток группы.
Петра была разочарована. Заключенные в письмах рассказывали о складах оружия, о разветвленной информационной структуре, подготовленных кадрах и боевых отрядах — так, словно все это существовало в реальности.
На самом деле сохранился только небольшой запас чешской взрывчатки, украденные на складе бундесвера старые ручные гранаты, самодельное руководство по изготовлению фальшивых документов и скромная сумма денег. Боевая группа состояла из пяти человек — остальных полиция выследила.
Пока что полиция ими не интересовалась, но они старались вести себя по всем правилам конспирации. По вечерам спорили до хрипоты, как создать новую структуру, но не могли ни о чем договориться. С горем пополам написали отчет о своих дискуссиях в тюрьму и получили оттуда уничтожающий ответ. От них требовали действий, прежде всего действий, а не пустых дискуссий.
Они пытались завербовать новых членов, снять конспиративные квартиры, придумать какие-то планы по освобождению заключенных. Составили список влиятельных людей, которых можно похитить, самолетов, которые можно угнать, и посольств, которые можно захватить.
Петре поручили изучить ситуацию с немецким посольством в Берне. Она поехала в Швейцарию и, просидев там неделю, пришла к выводу, что в Берне у них ничего не получится.
Для поездок ей давали деньги, чужие паспорта и водительские удостоверения. «Революционные ячейки» могли существовать только потому, что их поддерживали вполне благонамеренные люди, о симпатии которых к террористам полиция и не подозревала. Они снабжали террористов деньгами и часто отдавали свои документы, а сами получали новые, заявив в полиции, что старые потеряны.
От мансарды во Франкфурте они отказались, а квартира в Кельне, снятая для «одинокой женщины», была слишком мала для них всех: там ночевало по четыре человека.
— Двое из них и вытащили Рольника из тюрьмы, — закончила Петра свой рассказ. — А всю подготовительную работу сделала я, и напрасно я не послушалась совета немедленно исчезнуть.
— А куда же ты могла деться? — заплетающимся языком спросила Кристи.
Петра ухмыльнулась, но ничего не сказала.
Уже было поздно, и они стали ложиться спать. Утомленная дорогой, вином и рассказами, Кристи буквально провалилась в сон. И это был чудесный сон.
Она была в постели не одна, а с мужчиной. Она не могла разглядеть его лицо, но тело у него было необыкновенно красивое и мускулистое. Он был совершенно голый и ласкал Кристи. В её жизни это происходило в первый раз.
Он откинул одеяло, медленно и аккуратно поднял её ночную рубашку и стащил с неё трусики. При этом мягким голосом неизвестный шептал:
— Тихо, деточка, тихо. Тебе будет хорошо, очень хорошо. Ты не пожалеешь. Я обещаю.
Его руки нежно гладили её ноги, аккуратно их раздвигая. Затем он взялся за её грудь, и Кристи только жалела, что её девичья грудь такая маленькая. Каждое его прикосновение заставляло её трепетать. Наконец его голова оказалась у неё между ногами. В темноте она не видела ничего, но ощутила влажное прикосновение языка. Кристи почувствовала доселе неведомое ей блаженство. Она начала постанывать и проснулась.
На ней не было ни ночной рубашки, ни трусиков, и в постели она действительно была не одна. Кристи оцепенела от неожиданности.
Между её ног устроилась коротко стриженная голова. Но это был не очаровательный незнакомец. Это была её подружка Петра Вагнер, совершенно голая и пьяная. Она подняла голову и заплетающимся языком пробормотала:
— Я хочу тебя. У тебя такое тело, такая кожа…
Услышав её голос, Кристи окончательно пришла в себя. Она взвизгнула и вскочила с кровати. Подхватила со спинки стула свои вещи и подбежала к двери. Щелкнул выключатель, загорелся свет, заставив её сощуриться.
— Куда ты? — всполошилась Петра, чуть не свалившись с кровати.
— Не подходи ко мне! — завопила Кристи.
Она пыталась одеться, но руки у неё дрожали. Она никак не могла надеть блузку и застегнуть юбку.
Голая Петра подошла к ней. У неё была большая обвисшая грудь, толстые коротковатые ноги. Она прислонилась к косяку и захныкала:
— Не обижайся на меня, Кристи. Я напилась и ничего не соображала. Мне почудилось, что… Понимаешь, у меня же никого не было целый год.
Кристи лихорадочно одевалась. Ее трясло от негодования.
Петра вдруг без слов опустилась на колени. Она заплакала. Этого Кристи не ожидала.
Она без сил присела на деревянный стул возле двери. Некоторое время они молчали, стараясь не смотреть друг на друга. Петра по-прежнему стояла на коленях. Кристи, прижав к груди пиджак, пыталась привести в порядок свои мысли. Петра — лесбиянка?
— Прости меня, — монотонно повторяла Петра, — прости, если можешь. Если бы ты знала, что мне пришлось пережить.
Она опять заплакала.
— Ладно, — устала сказала Кристи. — Забудем и давай спать. Только по-настоящему.
Петра с трудом поднялась, колени у неё стали ярко-красные. Она кивнула и пошла к своей постели.
Засыпая, Кристи стыдливо подумала о том, что, пока она не проснулась, ей было очень хорошо. Как жаль, что она до сих пор девственница и не испытала все это с настоящим мужчиной.
Утром у Петры началась настоящая паранойя. По дороге домой, прямо в машине, она стала писать письма соратникам. При этом постоянно оглядывалась. В какой-то момент ей, видно, что-то показалось. Кристи не успела ахнуть, как Петра щелкнула зажигалкой, подожгла свои письма и бросила горящие бумаги прямо на пол машины.
Кристи нажала на тормоза так, что они обе чуть не вылетели из машины через лобовое стекло.
— Ты с ума сошла! — Кристи стала топтать ногами горящие бумаги.
Петра пыталась её остановить:
— Ты что, не видишь? Нас преследуют! Надо немедленно уничтожить эти бумаги, а то меня опять упекут за решетку.
Машина Кристи чуть не загорелась, и тут мнимые преследователи остановились, чтобы спросить, не нужна ли им помощь и не прислать ли пожарных.
Кристи довезла Петру до дома и поспешила распрощаться с подругой детства. Она устала и хотела отдохнуть. К тому же у неё дома вставали очень рано, и ей не стоило опаздывать к завтраку. Родители не видели её несколько месяцев, пока она сдавала экзамены.
Прежде чем Кристи успела отстраниться, Петра смачно поцеловала её в губы и радостно сказала:
— Увидимся завтра.
Рюмочка вишневой водки — вот и все, что позволял себе фон Хассель по воскресеньям. Кристи сразу увидела, что в родительском доме ничего не изменилось.
Завтрак отца состоял из все той же одинокой булочки, слегка намазанной маргарином, двух тоненьких кусочков ветчины, большой чашки кофе с молоком. В доме не принято было тратить деньги на еду. Мать только попила кофе и съела кусочек хлеба с клубничным джемом собственного изготовления. Кристине полагалась детская диета — тарелка с кашей и йогурт без сахара.
— Что за мотовство? Нам это не по карману, — ворчал отец, когда мать приносила из супермаркета несколько помидоров, яблоки и овечий сыр.
Сладкое покупали только в праздники. Но Кристина из-за этого не страдала. Высокая, спортивная девушка, она каждый день плавала в бассейне, играла в школе в волейбол и не скучала без конфет и печенья.
Отец не был скупым, просто считал, что деньги можно использовать с большей пользой. Летом Кристина, помогая на ферме, что-то зарабатывала и сама покупала большой кекс с цукатами, апельсины и бананы. Когда она гордо приносила домой кульки, он посматривал на дочь неодобрительно.
В столовой, как всегда по воскресеньям, царила полная тишина, только сквозь открытое окно доносился звон колоколов. Лето было на излете, но ещё стояла чудесная погода. Отец сидел в белой рубашке с накрахмаленным воротничком. Воротнички — это забота матери. Отцовские рубашки в прачечную не отдавали.
Допив кофе, отец развернул газету. Собственно говоря, он знал, что выглядит старомодным, что давно наступили иные времена и даже его сверстники сильно изменились. Но ему не хотелось меняться. После того как ему удалось получить работу на почте, все пошло на редкость хорошо. А от добра добра не ищут. Что касается дочери, то по крайней мере плохому её дома не научат.
— Пойдешь купаться? — спросила мать, собирая посуду со стола.
На ней был старенький, но безупречно чистый передник. Двое старших сыновей давно покинули родительский дом. Один преподавал топографию в военной академии, другой служил в банке во Франкфурте-на-Майне. Мать с грустью следила за тем, как дочь становится взрослой. Умная, талантливая девушка, конечно же, в маленьком городке не останется, переедет в большой город, значит, родителям суждено стареть вдали от детей.
Кристина поступила в университет во Франкфурте. Сначала жила у брата, потом перебралась в общежитие. Приезжала только на каникулы. Но учеба закончена. Может быть, дочка вообще последний раз в отчем доме? Найдет себе работу, уже приезжать не сможет.
— Нет, мамочка, — сказала Кристина, — пойду собираться. Скоро на поезд.
Она попросила у отца разрешения встать из-за стола. Погруженный в газету, он неопределенно буркнул, что было сочтено согласием.
Кристина оглядела себя в зеркале и в целом осталась довольна. Стройная, высокая, с длинными волосами, правильными чертами лица. Только, пожалуй, слишком худая, и очки её как-то сушат.
Собираться ей было недолго. Чемодан она сложила заранее, хотя вещей получилось много. Руководитель группы посоветовал взять с собой все необходимое — в Москве не найдешь самых простых вещей. Говорят, там не купишь ни зубной пасты, ни туалетной бумаги. Еще они накупили в дорогу растворимый кофе и печенье. Кристина вместе с группой выпускников института отправлялась в Москву на международный семинар. Тема: положение женщины в современном мире. Кристина учила русский язык и очень хотела попасть в Москву.
Закончив университет, Кристи разослала заявления с просьбой о приеме на работу в несколько мест и теперь ждала ответа. Она не сомневалась, что легко найдет себе подходящее дело. Профессора восторгались её способностями, она знала несколько языков, в том числе русский и арабский, и у неё были даже организаторские способности.
Перед отъездом Кристи зашла попрощаться с Петрой. Но заплаканные родители сказали ей, что Петра, не успев толком с ними поговорить, исчезла. Неужели её школьная подруга опять ушла в подполье? Тогда они больше никогда не встретятся, подумала Кристи.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Кристи не ошиблась в своей подруге.
В последнее воскресенье июля с пышным букетом красных роз Петра Вагнер стояла перед виллой председателя городского суда Юргена Конто, студенческого друга её отца.
Рядом с Петрой в новеньких костюмах с сумками в руках стояли два молодых человека. Они широко улыбались и старались выглядеть непринужденно. Одним из них был Гюнтер, старый знакомый Петры. Это он привел её в подполье. Второго звали Фрицем, он приехал из Баварии. Фриц научился хорошим манерам, работая в бюро путешествий. Его уже использовали в двух операциях: он звонил по телефону семье похищенного и необыкновенно вежливо требовал выкуп.
У Фрица было одно любимое дело. Он заказывал в похоронном бюро гробы и просил доставить их домой представителям крупного бизнеса, которых считал врагами трудового народа.
Петру знали в доме судьи, и дверь перед ней и её спутниками гостеприимно распахнулась, тем более что она заранее по телефону предупредила о своем приходе.
Даже после громкого процесса и года тюрьмы она оставалась для семейства судьи Конто прежней маленькой Петрой, которая когда-то играла с детьми самого Конто.
После её ареста судья не только не отвернулся от своего старого друга, но и неофициально принял в судьбе Петры большое участие. Ее досрочное освобождение не обошлось без его советов.
Петре и пришло в голову похитить судью Конто. Ее предложение положило конец долгим спорам. Группа понимала, что пора что-то предпринять, но у них не было ни людей, ни денег, ни оружия, чтобы захватить кого-то из охраняемых лидеров страны. Время шло, группа ничего не делала, их уже стали попрекать бездельем. И тогда, чтобы всех поддержать, Петра предложила похитить судью Конто.
Дитер Рольник, а он стал лидером группы, с восторгом принял её предложение. Они сидели на полу, застеленном потрепанными матрасами, в квартире, которую им снял один из сочувствующих, и курили. За недели вынужденного безделья все обленились и опустились, мужчины перестали бриться, женщины — причесываться. В группе было семеро мужчин и три женщины.
В подпольных группах женщин всегда меньше, чем мужчин. Дефицит женского внимания дурно влиял на подпольщиков, они становились злыми и агрессивными, дико завидовали тем, кому достались немногие женщины.
Дитер Рольник устроил в своей группе свободную любовь. В простых выражениях он объяснил трем женщинам, что им придется отвечать взаимностью каждому, кто этого захочет. Женщины согласились ради общего дела. Им, правда, приходилось спать меньше других, зато ночью в квартире, где обитала группа, царили покой и согласие.
Авторитет Рольника был непререкаем. Высокий, мускулистый и нервный, он казался им воплощением настоящего борца. Когда утром он шумно умывался в ванной, не прикрыв двери, все видели, что у него спина и руки покрыты татуировкой.
Вся группа состояла из недоучившихся студентов, которые выросли в приличных семьях. А Рольник, прежде чем присоединиться к террористам, совершил несколько уголовных преступлений. Первые акции террористов его просто восхитили. То, что они делали, было лучше того, чем он занимался. Дитер нашел людей из «Революционных ячеек» и предложил свои услуги.
Для начала ему поручили обеспечивать группу безопасным транспортом. Он нашел уголовников во Франции, которые за деньги изготовляли фальшивые номерные знаки и документы на автомобили. В Германии Рольник подыскивал машины тех же марок и моделей, угонял их, ставил на них французские номера и отдавал подпольщикам. Немецкая полиция не обращала внимания на автомашины с французскими номерами.
Рольника оценили после того, как в Целле он спустился на надувной лодке по реке и подложил взрывчатку в стену тюремного управления. Он взорвал заряд с помощью 400-метрового зажигательного шнура. Взрывчатка проделала в железобетонной стене дыру в полметра. Толку от этого было мало, но друзья поздравляли Рольника с успехом.
В Ольденберге он подложил в городское управление устройство, собранное из шести килограммов сухой начинки для огнетушителей «Глория», детского будильника и батареек.
Эти взрывные устройства собирал студент-философ по имени Йозеф. Однажды он допустил небольшую ошибку, оказавшуюся для него роковой. Его руки дрогнули в тот момент, когда он подсоединял зажигательное устройство к взрывчатке. Взрывом ему оторвало обе ноги. Осколки отняли у него зрение.
На первом же допросе, который проходил в палате интенсивной терапии хирургической клиники, Йозеф согласился дать показания. Он рассказал, как делал самодельные взрывные устройства из будильника «Изовокс» и батарейки «Варта». Каким образом будильник, батарейка и доступные всем химические взрывчатые вещества, взятые вместе, дают нужный эффект, было описано в подробных инструкциях, которые ему вручил некий Дитер Рольник.
Найти Дитера Рольника полиции не удалось. Он исчез из города, изменил внешность и разжился новыми документами.
Пока врачи боролись за жизнь искалеченного собственной бомбой студента-философа, сотрудники ведомства по охране конституции с помощью металлодетекторов прочесывали городские лесопарки Гейдельберга, ориентируясь по планам Йозефа. Они искали склад, заложенный Рольником. Им повезло в районе башни Бисмарка. Из глубокого тайника специалисты ведомства по охране конституции килограммами доставали ручные гранаты, запалы к ним, взрывчатку, несколько тысяч патронов для пистолетов и автоматов.
Дитер Рольник при всех расцеловал Петру. В постели она ему не нравилась — казалась слишком пресной, к тому же он предпочитал более стройных девушек, но спал со всеми тремя по очереди, чтобы поддерживать хорошие отношения в группе. Предложение похитить судью пришлось ему по вкусу.
Он раздобыл два армейских автомата со сбитыми заводскими номерами и пригнал из другого города новую машину с бельгийскими номерами. Он отобрал двоих из своей группы, дал им денег, велел постричься и купить приличные костюмы.
— У Юргена Конто в воскресенье день рождения, — вспомнила Петра. — Я могу зайти его поздравить. Раньше я так всегда делала.
Утром в воскресенье Дитер отвез её на мотоцикле в кафе на другом конце города. Он заказал ей кофе, кусок торта и сбитые сливки, которые она очень любила. Когда официантка в кружевном передничке приняла заказ, Дитер небрежно спросил, где телефон.
Петру провели в закуток с телефоном-автоматом.
— Дядя Юрген? — преувеличенно радостным голосом произнесла она в трубку, когда её соединили с судьей. — Это Петра Вагнер. Примите поздравления с вашим днем рождения. Я хотела бы заглянуть к вам на минутку.
Повесив трубку, Петра несколько секунд продолжала стоять у телефона. Она тупо смотрела на табличку с номером, по которому можно было бесплатно соединиться с полицией. Дитер Рольник заглянул к ней и твердо взял за руку.
Он заказал рюмку шнапса и заставил её выпить залпом.
В четыре часа дня, сжимая в правой руке букет роз, купленный предусмотрительным Рольником, Петра Вагнер стояла у ворот дома судьи Конто. Она нажала кнопку переговорного устройства и назвалась. Судья с помощью дистанционного управления открыл калитку и сам вышел встретить дочку своего старинного друга.
От дома к калитке вела выложенная красным кирпичом дорожка, с обеих сторон обсаженная цветами. Высокий и статный судья прихрамывал и шел медленно, опираясь на палку с фигурной ручкой.
Когда-то у судьи была пышная шевелюра, к старости он изрядно облысел, но по-прежнему выглядел в высшей степени импозантно. Очков судья не носил и ещё издалека, увидев Петру, приветственно помахал ей рукой.
Он думал о том, что дети часто огорчают родителей, и искренне сочувствовал своему студенческому другу Вагнеру. Петра была таким очаровательным ребенком. Почему она позволила дурной компании увлечь себя?
Петра, закрывая калитку, тоже неуверенно помахала судье букетом роз.
Петра Вагнер не была уж столь кровожадна, просто она не могла уклониться от исполнения этого задания. Все пережитки буржуазной морали должны быть забыты, говорила она себе, любые колебания товарищи сочтут предательством общего дела.
Когда она ушла в подполье, весь мир, которым она дорожила, сжался до размеров её группы; если группа одобрила какую-то акцию, значит, она справедлива и моральна.
Члены группы жили в совсем уж крохотном мирке. Вычеркнув из своей жизни родных и друзей, отрезанные от остального мира, они могли полагаться только на самих себя.
Не только Петра, они все полностью зависели от группы, они должны были полностью приспособиться к нелегальному образу жизни, отказаться от собственных нужд, интересов и желаний.
Каждый вечер перед ужином Дитер Рольник устраивал политзанятия в группе. Участие было обязательным для всех. Он учил их видеть врага, который должен быть сокрушен.
Врагами они считали полицейских, судей, предпринимателей, власть как таковую. Они жили в абсолютно враждебном им мире.
— Человек в форме — свинья, — внушал им Рольник. — Он не человеческое существо, и мы должны относиться к нему, исходя из этого. Бессмысленно пытаться разговаривать с этими людьми, и естественно, что применение оружия позволительно.
Если назвать врага просто свиньей и отказать ему в праве считаться человеческим существом, то заповедь «не убий» как бы и не применима к такому случаю. Пересмотр привычных норм и ценностей происходил легко — буржуазные ценности отвергались, зато принималась новая мораль группы.
Таких слов, как «террор» и «террористы», они тщательно избегали. Себя они называли «городскими партизанами».
К тому же члены группы боялись показаться трусами или недостаточно надежными. Они должны были доказать друг другу свои боевые качества.
Когда судья Конто подошел к Петре Вагнер и протянул ей руку, оба молодых террориста неожиданно выхватили из сумок автоматы. Они были горды своим первым боевым заданием. За плечами у них было только нападение на полицейского, чтобы завладеть его пистолетом, и ограбление небольшой сберегательной кассы. Они признавали Петру Вагнер за старшую, потому что она участвовала в настоящем налете на тюрьму.
Дитер Рольник поручил им взять судью Конто в заложники, чтобы обменять его на товарищей по борьбе, которые сидели в тюрьме. Это было справедливым делом и до смешного легким. Они не сомневались, что, увидев оружие, старый судья струсит: эти свиньи способны быть храбрыми только у себя за судейским столом, под охраной полиции.
Но судья Конто не испугался. Он не закричал и не побежал, а попытался вырвать автомат у Фрица, стоявшего ближе. От неожиданности Фриц забыл, как ему следовало действовать, и только изо всех сил ухватился за приклад.
Третий из террористов — Гюнтер — решил, что судья уже завладел оружием, и нажал на спусковой крючок своего автомата, содрогнувшегося у него в руках. Гюнтеру даже не надо было целиться. Очередь в упор распорола судью Конто, и он рухнул на дорожку.
На Петру словно столбняк нашел. Она смотрела на окровавленного судью и молчала. На звук выстрелов из дома выскочили какие-то люди и побежали в их сторону.
Первым очнулся Фриц. Он схватил Петру за руку и потащил за собой. Подхватив оба автомата, за ними бежал Гюнтер. Машина ждала их в условленном месте. За рулем сидел Рольник. Увидев, что судьи с ними нет, а Петра в невменяемом состоянии, он просто рванул машину с места.
Богатое уголовное прошлое научило его правильной реакции. Он ничего не спрашивал до тех пор, пока они не оказались в безопасном месте — это была квартира, которой они ещё ни разу не пользовались. Рольник снял её через верного человека, чтобы держать здесь судью Конто.
Рольник заранее доставил сюда несколько постелей и забил холодильник едой. Первым делом он вытащил бутылку шнапса и протянул Фрицу и Гюнтеру. Петру он заставил проглотить несколько таблеток снотворного и повел в комнату. Ее била лихорадка. Она говорила что-то невнятное.
Дитер умело раздел её и уложил в кровать. Скинул с себя рубашку, джинсы и лег рядом. Он вошел в неё сразу, без подготовки. Ей было больно, она закричала и попыталась оттолкнуть его. Но Дитер только крепче к ней прижимался. Ей казалось, что внутри неё работает какая-то мощная машина.
Петра продолжала сопротивляться и отталкивать Дитера, но вскоре ей стало очень хорошо. Ей никогда не было по-настоящему хорошо с мужчинами. Сейчас она нуждалась в близости сильного и надежного мужчины. А он все вонзался и вонзался в нее. Она обхватила его худые бедра своими ногами, и наконец её сотрясла мощная судорога.
Петра хотела сказать что-то членораздельное, но снотворное уже подействовало, её руки и ноги ослабели, и она провалилась в сон. Только тогда Дитер остановился. Он даже не позаботился о себе — просто выполнял свой долг как руководитель группы. Он оделся и вышел в другую комнату, где Фриц и Гюнтер неумело глотали неразбавленное виски.
Дитер Рольник умылся и тяжело опустился на расшатанный стул.
— Рассказывайте, придурки, что вы там натворили, — приказал он.
Через несколько часов по радио передали сообщение о покушении на судью Юргена Конто. Он был смертельно ранен в шею и спину и через несколько часов скончался в больнице. У полиции не было никаких версий. Судье никто не угрожал, и с тех пор, как он вышел в отставку, ни у кого не было никаких оснований желать его смерти.
К концу дня сообщение о покушении на судью Конто дополнилось информацией о розыске Петры Вагнер, судимой, 24 лет, подозреваемой в соучастии в убийстве.
Подумав, Рольник не так уж сильно огорчился. Он добился своего — его группа прославилась. Он просто не станет никому говорить, что собирался похитить судью. Он скажет, что с самого начала решил казнить Юргена Конто.
Убийство судьи поставит Рольника в один ряд с самыми знаменитыми боевиками «Революционных ячеек».
Так и получилось. Старшие товарищи, сидевшие в тюрьме, написали специальную листовку. Они поддержали Дитера Рольника.
«Мы мертвого судью оплакивать не станем, — говорилось в листовке. — Мы радуемся его казни. Эта акция была необходима, потому что она показала каждой судейской и чиновной свинье, что и он — и уже сегодня — может быть привлечен к ответственности. Эта акция была необходима потому, что она положила конец разговорам о всемогуществе государственного аппарата».
Единственное, чего Рольник не знал, — это что делать с Петрой. Она никак не могла прийти в себя. Он разговаривал с ней целыми днями.
— Если кто-то из заложников сопротивляется или не желает немедленно выполнять приказ, он должен быть убит, — внушал ей Рольник. — И это не имеет ничего общего с убийством, это военная необходимость, возникающая в политической борьбе.
— Мы ведем войну с фашистской и империалистической ФРГ, — говорил Рольник, — мы должны считать себя солдатами. Убийство политического врага — не только необходимость, но и долг.
— Это был ваш моральный долг — убить судью, — повторял Рольник. — Именно так ты должна оценивать происшедшее.
Но он напрасно старался. Петра его слушала, но не слышала. Она не то чтобы не принимала его аргументов или спорила с ним. Нет, она не возражала, она покорно слушала. Но она замкнулась в себе.
Дитер пробовал разбудить её в постели, но она больше не откликалась на движения его тела. Она лежала недвижимо, как бревно, и у Рольника появлялось ощущение, что он имеет дело с трупом. Он гордился тем, что способен любую женщину заставить кричать от восторга. Неудачный опыт с Петрой его испугал, и он больше не предпринимал таких попыток.
Остальные ребята давно обходили стороной её постель. Они сначала сочувствовали Петре, потом стали тяготиться её присутствием.
Особого порядка в конспиративной квартире никогда не было, но Петра окончательно распустилась. Она не переодевалась и мылась только тогда, когда её силком отправляли в ванную комнату.
Дитер Рольник забеспокоился: поведение Петры действовало на группу разрушительно. Надо было как-то избавиться от нее. Лучше всего отправить Петру в Ливан, в один из учебных лагерей для перевоспитания.
Какое это счастье — соблазнить мужчину!
Повалить его на кровать, оседлать, подчинить своему телу и ритму, слышать, как учащается его дыхание, как он начинает постанывать, как вопль удовольствия вырывается из его горла.
Какое это счастье — заставить мужчину испытать настоящее наслаждение в постели!
Кристина вовсе не хотела быть робкой и покорной ученицей в этом классе. Едва познакомившись с самим предметом, она поспешила освоить высшие ступени. Ей нравилось не просто получать, а брать. Она хотела соблазнять мужчину, заставлять его чувствовать желание и удовлетворять его. В постельной игре она сделала заявку на равное партнерство.
Кристи оставалась девственницей до двадцати двух лет. Сверстницы уже давно посмеивались над ней. Они начали свою жизнь смело и бесшабашно. Кристи же никак не могла решиться.
Она легла в постель с мужчиной, который по-настоящему увлек её. И не ошиблась.
Кристи совершенно не ожидала от себя такой прыти. Она вела себя в постели как взрослая, умудренная опытом женщина, а вовсе не как робкая девушка, потерявшая невинность три дня назад.
Но Кристи понимала, чья это заслуга. Она с нежностью и гордостью смотрела на Конни, похрапывавшего рядом с ней. Это он пробудил в ней настоящую женщину. Он подарил ей освобождение от девичьих страхов и страданий. Он сделал её счастливым человеком. Он самый потрясающий любовник в мире. И она всегда будет любить его.
Только на обратном пути, в поезде, Кристи перевела дух и попыталась понять, что же с ней произошло. Все случилось так стремительно. Она поехала на неделю в Москву, чтобы участвовать в международном научном семинаре, а вместо этого попала в милицию и…
Москва встретила Кристи хорошей погодой и любопытными взглядами москвичей, которые с первого взгляда безошибочно распознавали в ней иностранку.
Кристи оделась как можно проще, но московские девушки с завистливым сожалением смотрели на её джинсы, водолазку и кожаную курточку.
Семинары шли с утра и до обеда. Вечером участниц семинара везли в театр. А до вечера Кристи была предоставлена сама себе. Она могла спать сколько угодно, гулять и вообще делать все, что ей заблагорассудится. Рассказы о том, что в Советском Союзе за всеми иностранцами следят, явно относились к числу мифов.
Кристи походила по магазинам и с удивлением познакомилась со скудным выбором товаров. В продуктовых лавочках не было почти ничего из того, к чему она привыкла. Но ели в Москве значительно больше, чем у неё дома. Русские совсем не знали, что такое диета, и не заботились о своей фигуре.
Кормили Кристи необыкновенно вкусно. Когда в воскресенье переводчица западногерманской делегации пригласила Кристи в гости, то усадили её за стол, какого она и не видела. Можно было подумать, что хозяйка наготовила на неделю вперед. И при этом никто за столом не говорил о том, как теперь все дорого стоит и что приходится во всем экономить.
Кристи понравились москвичи. Они были сердечнее и приятнее, чем обитатели её родного городка.
Ее только удивляло, что люди в Москве никогда ничего не критиковали в собственной жизни и мало о чем её расспрашивали. Когда она рассказывала о Федеративной Республике, её слушали словно бы с сомнением.
В воскресенье она встала очень рано и целый день ходила по городу. Погуляла по центру, дошла до Кремля, хотела зайти в Мавзолей, но была большая очередь.
Москва не может похвастаться буйством весенних красок и умиротворяющей палитрой осени. Зато Кристи признала, что Москва прекрасна летом. Московское лето почему-то вызвало у неё ассоциацию с длинноногой блондинкой с белоснежной кожей и большими голубыми глазами.
Ей понравился этот долгий теплый вечер. Городские огни вспыхнули на фоне ещё почти светлого неба. Зелень деревьев отражалась в прудах. Правда, Кристи рассказывали, что особенно хороша Москва зимой, под серым облачным небом. В Москве бывает настоящая зима с крепким морозом и хрустящим снегом, а не привычная немцам атлантическая слякоть. Но и летом было неплохо.
Кристи отметила, что московские дома сильно отличаются, например, от парижских, где царит захватывающая дух элегантность. Для москвичей главное комфорт и уют. Они строят себе большие, высокие дома, уставленные старой и надежной мебелью. И лишь представители интеллигенции, отдавая дань времени, вешают на стену холодную абстракционистскую картину.
Переводчица, просившая называть её просто Маша, разобрала подарки, которые принесла Кристи, и осталась очень довольна. Она долго расспрашивала Кристи о родителях, о будущей работе. Ее муж Валера, тощий как спичка, с морщинистым лицом, сказал, что работает инженером в городском автобусном парке.
За столом Кристи оказалась рядом с пожилым журналистом в клетчатом пиджаке и модном галстуке. Он опрокидывал рюмку за рюмкой и чувствовал себя превосходно. При этом следил за тем, чтобы и бокал его соседки не пустовал. Кристи попробовала домашнюю вишневую наливку, и ей очень понравился терпкий напиток. Журналист был мастер произносить кавказские тосты, после которых невозможно было отказаться выпить.
Другим соседом Кристи был молодой человек лет тридцати с небольшим. На нем был хорошо отглаженный костюм устаревшего фасона. Он явно любил поесть, о чем неопровержимо свидетельствовал откровенно выпиравший из пиджака животик.
Молодой человек, скромно улыбаясь, взял на себя задачу накормить Кристи. Он перепробовал все, что было на столе, и самым вкусным угощал Кристи. Хозяйка особенно гордилась запеченной в духовке ногой сайгака с жареным картофелем, и Кристи призналась, что в жизни не ела столь нежного мяса.
Когда дошло дело до десерта, Кристи была уверена, что уже ничего не сможет съесть. Но тут Маша принесла с кухни большой домашний торт и стала всех угощать. Торт Кристи тоже не могла не попробовать. Молодой человек съел кусок, с комическим ужасом посмотрел на свой округлившийся животик и потянулся за вторым. Торт был необыкновенным.
Журналист в клетчатом пиджаке перешел на коньяк и ещё доброжелательнее смотрел на юных соседей.
— Вы женаты, юноша? — спросил он молодого человека, который угощал Кристи тортом.
Тот покачал коротко стриженной головой.
— А вы? — обратился он к Кристи.
— Увы.
— А я был, — сказал журналист. — Четыре раза. Первая и третья были женщинами.
— А вторая и четвертая? — поинтересовалась Кристи.
— Скорее, мужчинами.
— Зачем же вы на них женились? — рассмеялась Кристи.
Молодой человек подмигнул ей. Он помалкивал и следил за их диалогом.
— Не сразу сумел отличить, — ответил журналист. — Они были слишком красивые.
В его голосе чувствовалось раскаяние.
— От первой и третьей я ушел. А вторая и четвертая бросили меня. С четвертой мы ещё даже и не развелись.
— А почему вы на ней женились? — спросила Кристи.
— Это получилось само собой. Она работала секретарем в редакции — без образования, но прекрасно печатала на машинке. Лучшей машинистки я не встречал. Однажды в пятницу вечером мы остались в редакции одни.
Тут он вдруг застеснялся.
— Знаете, как это бывает. Мы получили премию Союза журналистов, у нас была вечеринка, мы с ней выпили. Нас вдруг потянуло друг к другу. Ну и вы понимаете, как это происходит. В редакции никого не осталось, свет потушили, у шефа в приемной есть диван…
Кристи смущенно улыбнулась. Молодой человек прыснул в кулак.
— Словом, утром я решил жениться. Она приняла мое предложение.
Журналист вытащил пачку болгарских сигарет без фильтра, задумчиво посмотрел на Кристи и спрятал сигареты.
— У неё не было жилья, она переехала ко мне. Мы заботились друг о друге. Она очень интересовалась моей работой, расспрашивала, чем я занимаюсь, как пишутся статьи и рецензии. Однажды она сама захотела написать рецензию. Я купил ей книгу рассказов одного молодого писателя, велел прочитать и написать, что она по этому поводу думает.
Она принесла мне пять машинописных страничек. Отпечатаны они были великолепно. Но никуда не годились. Не то что опубликовать, их даже нельзя было никому показывать. Я видел много никуда не годных рукописей с чудовищными ошибками, но автор должен хотя бы понимать, что именно он желает сказать.
Он покачал головой и как бы в рассеянности налил себе ещё коньяка.
— Что же вы сделали? — спросила Кристи.
Журналист пожал плечами.
— Написал рецензию вместо нее. Что мне ещё оставалось? Рецензию напечатали. И она всем понравилась. Позвонил сам автор книги, чтобы поблагодарить, и сказал, что хотел бы встретиться с таким тонким ценителем литературы.
По мере того как пустела коньячная бутылка, украшенная медалями, его голос становился все более саркастическим.
— Главный редактор перевел её в отдел культуры. Мы поженились, и я каждую неделю должен был писать за неё рецензию.
Молодой человек поглощал домашнее печенье и посмеивался над рассказом. Иногда он бросал взгляд на Кристи, и она чувствовала, что нравится ему.
— Как вы думаете, чем все это закончилось? — Журналист обращался в основном к Кристи. — Ее взяли в большую газету. Как только её приняли на работу, она собрала свои вещи и переехала к подруге.
— А как же вы? — спросила Кристи.
— А я остался.
— Но она же без вас пропадет, — сказала Кристи. — Кто-то же должен писать за неё рецензии.
— Желающие всегда найдутся, — меланхолично заметил журналист. — При её фигуре и улыбке.
Большим глотком он опустошил рюмку и убрал под стол пустую бутылку. Через минуту он встал и пошел прощаться с хозяевами.
— Что вы об этом думаете? — спросила Кристи, повернувшись к молодому человеку.
— Не хотел бы я быть на его месте, — ответил он.
Уходили они вместе, и он предложил Кристи проводить её.
Они расстались у её гостиницы.
— Меня зовут Кристина, — сказала она. — Для друзей Кристи.
— Меня зовут Конрад, — эхом отозвался он. — Для друзей Конни, — добавил он по-немецки.
— Вы говорите по-немецки? — обрадовалась Кристи.
— Я немец, — просто сказал Конни. — Из русских немцев, которые переехали в Россию ещё при Екатерине.
На следующий день они встретились на улице Горького и пошли в кафе-мороженое «Космос».
— Самое модное кафе в Москве, — гордо произнес Конни.
Он заказал две порции шоколадного мороженого в металлических вазочках и два бокала шампанского. Он налил немного шампанского в мороженое, которое запузырилось, и стал есть. Еще через день они вместе поехали в парк культуры и отдыха имени Горького. У Конни был отпуск. Он рассказал, что работает в радиомастерской и увлекается приемниками.
Он нравился Кристи. Он был простым, спокойным и молчаливым парнем. Говорила она одна. Он слушал её очень внимательно и уважительно. Так ещё её никто не слушал.
Они провели в парке культуры целый день, крутились на чертовом колесе, катались на лодке, ели шашлыки, и когда Кристи подумала, что им пора прощаться, Конни, краснея и смущаясь, сказал, что они могут зайти к его приятелю и выпить у него чаю. Приятель уехал отдыхать на Черное море, оставил ему ключ, и они вполне могут у него отдохнуть.
Поехали на Юго-Запад. Станция метро называлась «Университет».
— Здесь рядом новое здание Московского университета, — пояснил Конни.
Он привел её в новенький дом рядом с кинотеатром «Прогресс». Первый этаж занимал обувной магазин. Несколько пар мужских туфель, выставленных на витрине, показались Кристи музейными экспонатами. Такой обуви в Германии не носили.
— Дом улучшенной планировки, — торжественно объявил Конни, вызвав лифт.
Это была непонятная для Кристи формула. В Западной Германии дома просто делили на хорошие и плохие. Они поднялись на третий этаж. Квартира оказалась трехкомнатной, с небольшим балконом, чистенькой и даже как бы нежилой.
— Приятель не женат, — сказал Конни. — Днюет и ночует на работе.
Он снял куртку и остался в хорошо выглаженной клетчатой рубашке, летних брюках и сандалиях. В холодильнике оказался большой запас свежей провизии и даже несколько бутылок жигулевского пива. Одну бутылку он сразу откупорил. Кристи выпила полстакана. Пиво было холодное и вкусное. Она поняла, что Конни загодя приготовился к этому визиту, и мысль была ей приятна.
Кристи отправилась в ванную.
Пока она умывалась, Конни приготовил ужин, выставил несколько бутылок жигулевского пива — для себя, сок и сухое грузинское вино — для нее. В квартире нашлись даже свечи. Кристи была тронута. У них получился настоящий романтический ужин с вином и свечами.
Конни подливал ей вина, подкладывал горячие картофелины, свежие овощи, кусочки тушеного мяса.
Кристи ела мало, но незаметно для себя выпила полбутылки вина. Голова приятно кружилась. Ей было необыкновенно весело и хорошо. Она смеялась, круглое лицо Конни казалось ей необыкновенно милым, и вообще она только сейчас поняла, какой он замечательный.
Уже стемнело, когда Конни принес с кухни вскипевший чайник, дешевые чашки с золотым ободком и шоколадный торт под названием «Прага». Кристи вышла на секунду в ванную комнату, а когда вернулась, Конни поджидал её у двери. Он привлек Кристи к себе и поцеловал в губы. Ее губы ответили с готовностью.
Они целовались, наверное, целый час. Потом Конни потянул Кристи за собой к постели. Он медленно, очень медленно снял с неё рубашку, джинсы, лифчик и трусики, опрокинул на кровать, опустился рядом на колени и начал целовать её тело. При этом он продолжал говорить, какая она красивая, какая у неё пышная грудь, какая шелковистая кожа.
Он раздвинул ей ноги и погрузил лицо во влажную и трепещущую плоть.
Теперь уже он замолчал, но движения его языка были необыкновенно красноречивы. Они сказали Кристи столько нового, что она была потрясена. Об этой роскоши самые смелые её подружки никогда не распространялись. Может быть, они просто ничего подобного и не испытывали?
Когда он оторвался от нее, она присела и, обхватив руками его голову, поцеловала Конни. И тут же почувствовала на губах незнакомый вкус — её собственный вкус.
Он снова положил её на кровать и лег сверху.
Она так жаждала его, что он мгновенно проник в нее. Боли Кристи почти не почувствовала. Первое неприятное чувство сменилось сладостным ощущением полного заполнения. И эта сладость казалась бесконечной. Потом, посмотрев на часы, она поймет, что они провели в постели больше полутора часов.
Он был мягок и нежен до самой последней минуты, когда она, совершенно обессилив, распласталась на кровати.