Млечин Леонид
Картины города при вечернем освещении
Леонид МЛЕЧИН
КАРТИНЫ ГОРОДА ПРИ ВЕЧЕРНЕМ ОСВЕЩЕНИИ
Приключенческая повесть
- Пока доберемся, совсем стемнеет, - озабоченно пробормотал Касуга. Он включил фары и прибавил газу.
Снопы света выхватили из сумрака ровную дорогу. Вокруг сразу стало темней, редкие крестьянские домики, мелькавшие по обе стороны шоссе, слились с черными квадратами полей, небольшими рощицами. Имаи равнодушно смотрел прямо перед собой: разглядывать скучный пейзаж не было ни малейшей охоты. Поля, домики, опять поля. Чуть отъедешь от Саппоро - и уже в деревне; дороги узкие, машин почти нет. После переполненного Токио чувствуешь себя как в пустыне. Имаи зевнул и украдкой взглянул на своего спутника: Касуга, положив обе руки на руль, уверенно вел машину, снижая скорость на поворотах и вообще соблюдая все правила. \"Касуга всегда спокоен, - подумал не без раздражения Имаи, - впрочем, кто родился и вырос на Хоккайдо, все такие. У них за зиму чувства отмерзают\". Когда Имаи несколько месяцев назад приехал в Саппоро, то еще застал настоящую, не токийскую зиму; морозы несколько дней стояли жестокие, ртутный столбик на градуснике за окном полицейского управления упорно держался на двадцати градусах ниже нуля, и Имаи сильно мерз. Теперь и на Хоккайдо пришло лето, но Имаи не мог без содрогания вспоминать об ушедшей зиме.
Стрелка спидометра качнулась вправо, и сразу же надоедливо запищал сигнал, замигала красная лампочка.
- Выключите вы его, - взмолился Имаи.
Касуга ухмыльнулся.
Установленные вдоль дороги \"незримые полицейские\" - электронные датчики - сигнализировали водителям о превышении скорости. Соответствующие приемные устройства полагалось устанавливать на всех машинах, но зачем они полицейским автомобилям, Имаи понять не мог. Чистый формализм.
- В этом году резко увеличилось число дорожных происшествий, слишком много людей гибнет на дорогах, - как всегда, обстоятельно объяснил Касуга. - Полицейские тоже иногда злоупотребляют своим положением, особенно патрульная служба.
Имаи уныло вздохнул: до чего же скучный человек, от его рассудительных речей мухи дохнут. \"Один из лучших инспекторов, богатейший опыт, - так характеризовали Касуга в штабе полиции префектуры Хоккайдо. Вам интересно будет с ним поработать\". Как же! Имаи полез в карман за сигарами, вспомнил, что Касуга не курит, секунду колебался, потом все же решился. Касуга, не глядя на него, выдвинул пепельницу и приоткрыл окно.
Вечерняя прохлада скользнула в машину, свежий воздух обдувал лицо. Имаи поудобнее откинулся в кресле, высоко поднял подбородок, сигара оказалась где-то на уровне глаз. Хорошие голландские сигары замечательная штука, хотя они не прибавили ему друзей в штабе полиции, где не курят ничего, кроме популярных в Японии сигарет \"Севен старз\" и \"Майлд севен\". Ну да ничего. Конечно, отношения с людьми необходимо поддерживать (\"Хьюман релейщенз\"* и полиция\" - так назывался курс лекций, прочитанный слушателям полицейской академии чиновником из ФБР), но поди установи добрые отношения с человеком, который старше тебя на двадцать лет, а до сих пор всего-навсего инспектор и инспектором уйдет на пенсию. Имаи покосился на золотую нашивку на околыше фуражки Касуга. Сам Имаи ходил только в штатском: во-первых, не любил форму, во-вторых, две звездочки на петлицах - инспектор полиции - раздражали людей типа Касуга, которые до тридцати лет ходили в простых полицейских. А Имаи только что двадцать семь исполнилось.
_______________
* Х ь ю м а н р е л е й ш е н з (англ.) - отношения между
людьми.
Касуга переключил фары на дальний свет. Стемнело окончательно. Одно за другим гасли окна домов, подобравшихся к самой дороге. Крестьяне ложатся рано.
- Долго еще? - спросил Имаи.
- Вот огни впереди, - показал Касуга, - это магазин. За ним километрах в десяти дом этого, которого ограбили.
Местное отделение полиции обратилось за помощью к городскому следственному отделу, столкнувшись с трудной задачей. Хозяин дома, в прошлом владелец небольшой фабрики, одинокий человек, вернувшись из города, нашел свой дом ограбленным. Полицейские не могли найти никаких следов.
Касуга сделал резкий поворот, чтобы съехать к мосту через мелкую речушку. Имаи, ухватившись за подлокотник, вдруг вскрикнул:
- Смотрите!
Прямо на шоссе, буквально в нескольких метрах перед ними, неподвижно стоял человек.
Свернуть было некуда: узкая дорога была сооружена на высокой насыпи и с обеих сторон круто обрывалась вниз. Касуга резко нажал на тормоза.
Имаи зажмурился, услышав глухой стук удара... Машина наконец остановилась. Касуга выскочил на шоссе. За ним вылез Имаи.
Он обошел вокруг машины. Бампер погнут, левая фара разбита, капот залит чем-то темным. Имаи потрогал рукой - кровь.
- Имаи-сан! Возьмите у меня под сиденьем фонарь.
В луче фонаря Имаи увидел распластанное на земле тело. Машина с такой силой ударила человека, что он отлетел на насыпь. Имаи поднял фонарь повыше. Лицо было спокойно, даже невозмутимо. Или Имаи показалось?
Касуга встал с колен.
- Мертв. Ещё бы, он даже не пытался увернуться.
- Может быть, слепой? Или глухой? - предположил Имаи.
Касуга подошел к машине.
- У меня есть вспышка. Пойду сфотографирую. А вы вызывайте по рации \"скорую\" и дорожную полицию. Во-первых, нас ждут свои дела, во-вторых...
Имаи понял, что имел в виду его напарник: Касуга, видимо, вообще до выяснения обстоятельств дела отстранят от службы. Убить постороннего человека в перестрелке с преступниками - такое случается. На это главное управление иногда закрывает глаза. Но сбить человека, и даже не во время погони...
Имаи зябко повел плечами. Между тем Касуга уже фотографировал машину и участок дороги.
- Связались с полицией?
- Сейчас будут.
Касуга тщательно упрятал фотоаппарат, уселся в машину, положил руки на руль. Имаи заметил, как дрожат его пальцы.
- Почему он все же не двинулся с места? - не выдержал Имаи.
- Я и сам не пойму. Он стоял прямо за поворотом, и мы его заметить не могли. Но он-то должен был видеть свет фар, слышать шум мотора.
- Что-то здесь неладно, - покачал головой Имаи.
- Да нет, я виноват... - Касуга отвернулся. - Должен был притормозить перед поворотом, а шел с превышением скорости. Вот и все. - Он замолк.
Имаи не нашелся что возразить. \"Но ведь мы действительно не виноваты, - размышлял он, - это какая-то случайность. Парень, может, сумасшедший. Или пьян был, что ли?\" Теперь убитый не вызывал в нем жалости, а только раздражение.
Патрульная машина, а вслед за ней и \"скорая\" примчались под звуки сирен и перемигивание световых маячков. Старший полицейский, явно смущенный ситуацией, в которой он оказался, откозырял:
- Здравствуйте, Касуга-сан! Что случилось?
Пока инспектор подробно рассказывал, два санитара принесли на носилках труп. И опять Имаи стало не по себе от безмятежного выражения, которое сохранило лицо сбитого ими человека.
- Проверьте его обязательно на алкоголь, - крикнул врачу Касуга.
\"Скорая\" развернулась и уехала.
Старший полицейский - он не переставал кивать, слушая Касуга, - явно был не в восторге от свалившейся на него заботы. Обычное дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом не смутило бы его, но инспектор полиции в роли виновника - такое на его памяти в первый раз. Он поминутно снимал фуражку и вытирал пот. Касуга заставил его облазить весь участок дороги, показал, где лежал пострадавший, вынул и отдал пленку из фотоаппарата.
Когда инспектор закончил объяснение и официально попросил разрешения покинуть место происшествия, старший полицейский почувствовал облегчение.
Безучастно державшийся в стороне Имаи тоже хотел как можно скорее уехать отсюда. Мрачные фигуры полицейских, мелькавшие в ярких лучах фар и пропадавшие во мраке, так и не выключенная водителем патрульной машины мигалка - все действовало на нервы, рождало какое-то тревожное чувство. За два года службы после академии кровь он видел не раз, но преступление всегда было как бы по другую сторону от него, относилось к иному миру. Теперь все спуталось. Кто здесь преступник? И есть ли он вообще?
- Вы что, знаете этого полицейского?
- Да, он работал у меня в отделении, - ответил Касуга тем же ровным тоном. - Он уже пятнадцать лет в полиции.
- А-а, - вяло откликнулся Имаи.
В деревню они приехали за полночь. Весь следующий день провозились с расследованием ограбления. Дело шло туго, следы частью стерли, частью попортили сами полицейские и побывавшие в доме любопытные. В довершение ко всему было жарко. Имаи ходил весь потный, принять душ было некогда, и он злился. Его модный костюм, синий в полоску, потерял всякий вид, воротничок рубашки стал коричневым, манжеты запачкались, пришлось закатывать рукава.
Все же кое-что удалось выяснить. Касуга вспомнил, что брат одного из местных жителей - рецидивист, грабитель. Кто-то из соседей видел его в тот день в деревне. За эту ниточку уже можно зацепиться. В суете Имаи даже забыл о ночном происшествии и вспомнил о нем, лишь когда вернулся в Саппоро.
Утром, едва он появился в управлении, его вызвал начальник следственного отдела. Но, открывая дверь кабинета, Имаи уже знал о рапорте Касуга. Вину инспектор брал на себя и просил отстранить его от дел до выяснения всех обстоятельств и вынесения решения руководства.
- Дурацкая история у вас там вышла, - недовольно пробормотал начальник следственного отдела, с ненавистью глядя на газеты, которые уже успели сообщить о ночном инциденте. - Для префектуральной полиции большая неприятность. На носу выборы, оппозиционные партии обязательно используют этот случай. Как это Касуга так оплошал! - Он покачал головой. - Столько лет в полиции... В прошлом году получил орден \"Восходящего солнца\". Теперь только он соизволил предложить Имаи сесть. - Пришлось включить этот случай в сводку. Начальство уже высказало недовольство, - пожаловался он Имаи. - Знаете что, возьмитесь за это дело, а? Вы все сами видели, вам и карты в руки. - В его словах проскользнула просительная нотка.
- Я лично уверен, что Касуга ни в чем не виновен, - начал Имаи.
- Ну и прекрасно! Остается только убедить в этом начальство, улыбнулся начальник следственного отдела. - Вам это удастся лучше чем кому бы то ни было.
Начальник отделения полиции, на которого свалилось ночное происшествие, с надеждой смотрел на Имаи. Прибытие инспектора из Саппоро снимало с него ответственность.
Заключение медэксперта ничего не прояснило; погибший не страдал слепотой или глухотой, не был пьян и не находился под воздействием наркотиков. Самоубийца?
- Никаких документов при нем не было?
Начальник отделения отрицательно покачал головой.
- Кроме носового платка, в карманах ничего.
- И никаких зацепок, чтобы определить, кто он?
- Пока ничего. В принципе послали отпечатки пальцев в центральную картотеку, но это вряд ли что даст, если он никогда не привлекался. Раздали фотографии всем полицейским, они попробуют расспросить в округе. Заявлений от жителей еще не поступало.
Имаи поднялся. Прощаясь, начальник отделения козырнул:
- Если мои люди могут быть чем-нибудь полезны...
Потом Имаи часа полтора гулял по улице. Курил, рассматривал витрины лавочек, соблазнился выставленным в одной из них свежим тунцом и решил угоститься суси - сырой рыбой. Пожилой владелец лавчонки мигом положил перед ним большой лист какого-то растения, принес горячую влажную салфетку - протереть лицо и руки, поставил сосуд с соусом, слепил колобок из вареного риса, положил сверху кусочек сырого тунца, взялся за новый колобок.
Имаи ел медленно, окуная суси в соус. Он не торопился.
Уже вечером зашел в отделение, где, скучая, его ожидал совсем молоденький полицейский, выделенный ему в помощь. Имаи решил выехать к месту, где их машина сбила человека, после наступления сумерек, чтобы точнее восстановить картину случившегося.
Он сам уселся за руль.
- А что у вас говорят по поводу этой неприятной истории?
- Разное, господин инспектор, - осторожно ответил полицейский. Он, разумеется, и вечером не снимал черных очков, а козырек фуражки надвигал на самые глаза, подражая героям американских боевиков. - Кто говорит, что тот парень был не в себе. После выпивки... А кто наоборот...
- Ну-ну, не стесняйся, - подбодрил его Имаи, не спуская глаз с дороги.
- Кое-кто считает, что инспектор Касуга позволил себе... в общем, был нетрезв.
Имаи сбавил скорость: они подъезжали к злополучному повороту.
- В том-то и дело, что ни тот, ни другой не пили. И это единственное, в чем я уверен.
Имаи остановил машину, и они вылезли. Все было, как в ту ночь. Никаких машин на дороге, тишина. Только за мостом светятся огоньки в деревне. Имаи подошел к тому месту, где стоял убитый. Молодой полицейский с любопытством наблюдал за ним.
Имаи хорошо видел весь изгиб дороги, который не скрывали от него редкие деревца, высаженные вдоль обочины. Он недоверчиво покачал головой: машину можно было увидеть заранее, у человека на дороге оставалось несколько минут, которых с избытком хватило бы на то, чтобы избежать опасности. В медицинском заключении сказано ясно: пороков органов чувств нет. Следовательно, видел и слышал нормально. Головной мозг тоже без опухолей и гематом. Конечно, это не гарантия психического здоровья, но все же...
Он прекрасно понимал, что Касуга не повинен в смерти этого человека. Но чтобы все поверили, нужно ясное и четкое объяснение того, что здесь произошло. Необходимы доказательства вины самого погибшего. Иначе на полиции все равно останется пятно. Касуга не был ему симпатичен, Имаи тянулся к людям, которые легко достигали успеха, заставляли других уступать им дорогу. Касуга, чуть не всю жизнь просидевший на одном месте, к этой категории не принадлежал. Но понятия корпоративной чести были для Имаи не менее важны.
На шоссе раздался гул мотора. Имаи мгновенно отогнул рукав пиджака на левой руке и засек время. По фосфоресцирующему циферблату бежала секундная стрелка. Когда машина подошла к повороту, яркий свет брызнул инспектору в глаза. Он даже не сразу сообразил, в чем дело: свет фар отражался от большого рекламного щита, установленного рядом с дорогой.
Теперь машина ехала прямо на него. Немного выждав, он отступил и посмотрел на часы: две с половиной минуты было у убитого.
Махнув рукой нечего не понявшему полицейскому, Имаи сел в машину.
- У меня к вам просьба, - сказал он полицейскому, - займитесь с завтрашнего дня поисками водителей машин, которые проехали по этой дороге в тот день непосредственно перед нами. Может быть, кто-то из жителей деревни, еще кто-нибудь... Посмотрите по карте, куда вообще ведет эта дорога.
* * *
Аллен сел в такси первым. За ним скользнул Росовски.
Шофер, положив на руль руки в безукоризненно белых перчатках - такими же чистыми были чехлы на сиденьях, - повернул к ним голову.
- \"Таканава принсу хотэру\", - приказал Росовски. И повторил по-английски: - Отель \"Таканава-принц\".
- Как вы и просили, - он говорил уже Аллену, - мы заказали вам номер в гостинице, где всегда масса иностранцев.
Аллен кивнул, глядя в окно. Его сухое узкое лицо в квадратных очках, малоприятная манера не смотреть собеседнику в глаза сразу же не понравилась Росовски. Он хорошо знал этот тип людей: не считают нужным здороваться, слушать собеседника или хотя бы делать вид, что слушают. Они замечают тебя, только когда ты им нужен. Зато очаровательно улыбаются начальству.
- А почему, собственно, вы не ездите на своей машине?
Скотт Туроу
- От аэропорта до гостиницы добрых полтора часа, дорога обычно забита. Удобнее всего на рейсовом автобусе, но я подумал, что вам это не понравится. Я-то всегда так делаю: сдаю багаж на автовокзале и налегке еду автобусом. Никаких хлопот, дешево и стопроцентная уверенность, что не опоздаешь из-за пробок.
Судебные ошибки
Аллен уже не слушал его. Отвернувшись, он лениво смотрел в окно. За высокими щитами, разделяющими дороги - ночью это спасало водителей от ослепления светом фар, - стремительно несся встречный поток.
Посвящается Джонатану Гэлэсси
- В экономике они нас скоро обштопают, эти япошки, а ведь это мы им все дали и всему научили. Они производят автомобилей больше, чем мы. К тому же наводнили Штаты своей продукцией. Их автомобили такие же юркие, пронырливые, как и они сами. Пора нам что-то предпринять.
* * *
- Таможенные рогатки не помогут, - покачал головой Росовски, - они предусмотрели такую возможность. Вступают в долю с американскими производителями автомобилей, строят у нас заводы. Автомобиль сделан на американской земле руками американских рабочих, заплатят за него тоже не иенами, а долларами, но денежки-то окажутся в японских карманах.
Среди судебных ошибок выделяется особый разряд — существенные. Это ошибки, допущенные судом первой инстанции, столь значительные, что пересматривающий дело апелляционный суд должен отменить вынесенный приговор. Затем суд первой инстанции получает указание прекратить дело, провести его повторное слушание или изменить свое решение иным образом.
Аллен не ответил. Он больше не обращал внимания на собеседника. Росовски обругал себя и дал себе слово обходиться предельно короткими ответами.
Часть первая
Водитель то и дело притормаживал, чтобы просунуть в окошко деньги, участки дороги принадлежали разным компаниям, и каждая взимала плату за проезд.
Расследование
- Приличная сумма набегает, - пробормотал Аллен. Пятизначная цифра на счетчике такси с непривычки произвела впечатление. - Дорога жизнь в Японии?
- Дешевле, чем в Штатах. - Росовски сумел удержаться в пределах минимально необходимой информации.
1
Наконец они были в городе. Росовски прожил здесь много лет и ревниво следил за гостем: понравился ему Токио или нет?
20 апреля 2001 года
Адвокат и клиент
- Как все-таки этот город характерен для японцев! - Аллен снял очки и стал тереть глаза. - Для их постоянного стремления соединить несоединимое, взять наше, но и сохранить свое. Чисто американский конструктивизм и азиатская пестрота. Но во всем должно быть прежде всего внутреннее единство, изначальная логика вещей. А здесь нет логики, сплошная эклектика, разнородные элементы не могут слиться воедино. Бетон и стекло на месте в Лос-Анджелесе, а азиатская пестрота, экзотика... Да здесь ее почти не осталось. Вы бывали в Гонконге?
Прежде чем Росовски успел ответить, Аллен заключил многозначительно:
Клиент, как и большинство клиентов, утверждал, что невиновен. Смертный приговор должны были привести в исполнение через тридцать три дня.
- Восток - это Восток, Запад - это Запад, и вместе им не сойтись.
Артур Рейвен, его адвокат, решил не волноваться. В конце концов, рассудил Артур, это даже не его выбор. Федеральный апелляционный суд направил его удостовериться, что спустя десять лет со дня вынесения приговора не осталось никаких веских оснований для сохранения жизни Ромми Гэндолфу. Причин для волнения он не видел.
Росовски с удивлением посмотрел на него. У японистов эта цитата была не в моде. Но и Аллену следовало бы, во-первых, цитировать Киплинга точно, во-вторых, понимать, что поэт вовсе не стремился противопоставить Запад и Восток. Достаточно внимательно дочитать стихотворение до конца, чтобы убедиться в этом.
И все-таки волновался.
Росовски не понравилось, что Аллен, впервые приехав в Токио и не успев как следует оглядеться, заявил, что не в восторге от города. Такая безапелляционность, по мнению Росовски, не свидетельствовала о большом уме.
Росовски вообще не мог понять, как можно рисковать браться за японские дела, не зная языка. Таких неучей теперь в дальневосточном отделе управления хоть пруд пруди. Они, видимо, вслед за одним иезуитом, приехавшим в Японию в 1549 году, считают, что этот сложный язык дьявольские козни.
— Прошу прошения? — спросила сидевшая рядом молодая помощница Памела Таунз, когда у Артура, вновь представившего себе свое положение, вырвался горький смешок.
— Ничего, — ответил Артур. — Просто неприятно, что меня назначили стороной, проигравшей дело.
\"Впрочем, - подумал Росовски, - даже примитивное знание языка, которое дает разведшкола, - лишь первая ступенька в постижении Японии. Но большинство так и не вступило на вторую. Заучи хоть словарь целиком, все равно ничего не поймешь, если не научишься думать, как японец, шиворот-навыворот, - усмехнулся Росовски. - Американцы же не только не научились думать, как японцы, но ошибочно решили, что японцы думают так же, как они. Американцы придают большое значение словам, японцы считают более важным то, что остается невысказанным. Употребление слов - своего рода ритуал, который не всегда можно воспринимать буквально. Достаточно один раз сходить в театр Кабуки или Но, чтобы понять: важнейшее средство коммуникации у японцев не слова, а жесты, выражение лица. Вся беда в высокомерии жителей Запада, - продолжал рассуждать Росовски, - к тому же они обманываются внешней американизацией Японии. Видят токийские небоскребы, компьютеры, суперэкспресс \"Синкансэн\" и полагают, что японцы вместе с технологией усвоили и западный образ мышления. Ничто не может быть более далеким от истины. И дело не в примитивном противопоставлении Запада и Востока. Японцы просто другие\".
Пока он рассчитывался с шофером, появился носильщик в форменной красной куртке с тележкой, на которой покатил багаж Аллена.
— Значит, мы не должны его проигрывать.
Несколько минут ушло на формальности, затем Аллен получил ключ от номера.
- Полчаса вам хватит? - спросил Росовски.
Румяная, красивая Памела, ничего не имевшая против появления в теленовостях, широко улыбнулась.
- Конечно.
Они были уже далеко от города, ехали со скоростью восемьдесят миль в час в новом немецком седане Артура. Гладкая дорога шла по прерии так прямо, что можно было даже не касаться руля. Мимо проносились поля со стерней — вечные, безмятежные в бледном утреннем свете. Артур с Памелой выехали из Сентер-Сити в семь часов, чтобы избежать скопления машин на шоссе. Он надеялся провести краткую предварительную встречу с их клиентом Ромми Гэндолфом в Редьярде — там располагалась тюрьма штата — и вернуться за свой письменный стол к двум часам — или к трем, если отважится пригласить Памелу на обед. Артур остро ощущал соседство молодой женщины с мягко спадающими на плечи каштановыми волосами, рука которой через каждые несколько миль одергивала клетчатую юбку.
- Я буду вас ждать здесь. Если не возражаете, пообедаем вместе.
Как ни хотелось Артуру доставить ей удовольствие, надежды выиграть дело было мало.
Аллен кивнул и двинулся к лифту.
— По закону на данной стадии, — сказал он, — единственным, что могло бы дать основание для отмены судебного решения, было бы свидетельство его невиновности. А нам его не найти.
Через сорок минут Аллен в твидовом пиджаке и в рубашке без галстука появился внизу. Очень худой, с черной, без единого седого волоска, шевелюрой, он выглядел моложе своих сорока пяти лет. Росовски, которому в этом году минуло пятьдесят три, подумал, что никогда не рискнул бы опоздать на десять минут и сделать вид, будто не заметил этого.
— Откуда ты знаешь? — спросила Памела.
- Мы можем пообедать, не выходя из гостиницы. На выбор - китайская, французская и японская кухня. Я бы...
— Откуда? Да ведь этот человек сделал публичное признание. Десять лет назад Гэндолф попался в руки полицейских, потом дал письменные показания заместителю прокурора Мюриэл Уинн и наконец повторил свои признания перед видеокамерой. В каждом случае подтверждал, что застрелил двух мужчин и одну женщину и оставил тела в морозильной камере ресторана. Пресса окрестила это дело «бойней Четвертого июля», и его именуют так до сих пор.
- Разумеется, японская. Китайскую еду я знаю лучше гостиничных поваров. Французская кухня, как ее здесь представляют, ничем не отличается от стандартной американской.
— А по телефону он твердил, что невиновен, — сказала Памела. — Это возможно, разве не так?
- Прошу.
Поскольку Артур раньше работал в прокуратуре, пока семь лет назад не перешел в фирму «О\'Грейди, Штейнберг, Маркони и Хорген», — подобной возможности он не видел. Но Памела в свои двадцать пять, ну, может, двадцать шесть, только начинала адвокатскую практику. Спасение невиновного клиента было своего рода подвигом, о котором она мечтала на юридическом факультете. Видела себя скачущей, подобно Жанне д\'Арк, к сияющей справедливости. Вместо этого устроилась в большую юридическую фирму на сто двадцать тысяч долларов в год. Но почему бы не совместить одно с другим? Что ж, нельзя винить людей за их фантазии. Видит Бог, Артур понимал это.
Аллен двинулся вперед. Росовски на секунду задержался у выставленных в вестибюле произведений кондитеров отеля. Торт в форме Эйфелевой башни в самом деле заслуживал внимания. \"Японцы так часто вспоминают об Эйфелевой башне, - подумал Росовски, - чтобы иметь возможность лишний раз сообщить, что Токийская телевизионная башня выше на несколько метров\".
— Послушай, что я обнаружила в протоколах, — сказала Памела. — Пятого июля девяносто первого года Ромми был приговорен к отбытому в предварительном заключении сроку за нарушение режима условно-досрочного освобождения. Те убийства произошли четвертого. Поскольку к уже отбытому, значит, он в это время находился в тюрьме, разве не так?
- Пожалуйста, направо.
— Находился, но не обязательно четвертого июля. В протоколах эта дата ведь не указана?
Наблюдая за Алленом, который не мог оторваться от жаренных в масле креветок, - здесь неплохо готовили тэмпура, - Росовски пытался понять этого человека, которому придется подчиняться. Вчера его пригласил к себе резидент, бодрый и подтянутый, как всегда после бани с массажем удовольствие, которое резидент позволял себе не чаще двух раз в неделю.
— Нет. Но имеет смысл проверить это, не так ли?
Это имело бы смысл проверить лет десять назад, когда существовали документы, с помощью которых можно было бы доказать, что обвинение безосновательно. Однако даже теперь федеральный апелляционный суд мог ненадолго отсрочить исполнение смертного приговора, и в это время Артуру с Памелой придется из кожи лезть в упорных — и тщетных — поисках подтверждений этой иллюзорной идеи.
- Джек, вам придется поехать в Нарита встречать нашего гостя Эдварда Аллена. Он приезжает сюда с поручением особой важности. Он японского не знает, в Токио первый раз. Естественно, ему нужна помощь.
Раздраженный перспективой пустой траты времени, Артур сильнее нажал педаль газа и ощутил какое-то мрачное удовлетворение, что большая машина увеличила скорость. Он купил ее два месяца назад как своего рода награду за то, что стал полноправным партнером в своей юридической фирме. Она представляла собой один из немногих предметов роскоши, которые Артур редко позволял себе в жизни. Едва повернув ключ зажигания, он чувствовал, что непочтительно относится к памяти недавно умершего любящего отца, одной из причуд которого была крайняя бережливость.
- Каков характер задания?
— И вот еще что, — сказала Памела.
- Аллен сам скажет все, что необходимо... - Резидент произнес это с каменным выражением лица.
Она достала из лежавшей на коленях толстой папки перечень судимостей Гэндолфа и стала читать вслух. Гэндолф был воришкой и укрывателем краденого. У него было около полудюжины приговоров — за взлом, кражу, хранение украденных вещей.
Росовски не понял, то ли резидент просто не знал, о чем идет речь, то ли не хотел снисходить до дел, которые казались ему незначительными.
— Но никаких преступлений с применением оружия, — отметила Памела. — Никаких насильственных действий. Никаких преступлений против женщин. Как он мог внезапно стать насильником и убийцей?
- Здесь довольно мило. - Аллен обвел глазами комнату. Они сидели за подковообразным столом, в центре была небольшая жаровня, и повар жарил нарезанную кусочками рыбу, овощи, грибы и раскладывал по тарелкам. Японская кухня проста, но вкусна.
— Среда заела, — ответил Артур.
Росовски определенно не нравилась его манера безапелляционно судить обо всем. Когда Росовски при выходе из ресторана заплатил за обоих, Аллен приятно улыбнулся.
- Вы, вероятно, устали? - начал Росовски. - Все-таки такой длительный перелет...
Краем глаза он заметил, что уголки пухлых губ Памелы резко опустились вниз. Он все испортил. Как обычно, Артур толком не понимал, отчего ему так не везет с женщинами: в тридцать восемь лет остается холостяком. Одной из причин, догадывался он, была внешность. Бледным и сутулым он был еще в школе. В студенческие годы немного прожил в тягостном браке с Марией, иммигранткой из Румынии. Потом довольно долго у него не было ни времени, ни желания начинать заново. Он очень много сил отдавал работе — много неистовства и страсти в каждом судебном деле, множество вечеров и выходных, когда испытывал наслаждение от возможности поразмышлять в одиночестве. Кроме того, ухудшающееся здоровье отца, вопрос о том, что будет со Сьюзен, его сестрой, отодвинули мысли о женитьбе на годы. Но теперь, ища хотя бы малейший признак того, что Памела как-то интересуется им, он почувствовал себя неловко из-за собственной глупости. Его надежды на сближение с ней были так же несбыточны, как ее — на освобождение Гэндолфа. Поэтому он решил отрезвить и себя, и Памелу.
- Да, я пойду спать, - сказал Аллен. - Заезжайте за мной завтра в восемь. Поедем в посольство. Спокойной ночи.
Он повернулся и пошел к лифту.
— Послушай, — заговорил Артур. — Во-первых, наш клиент Ром ми сознавался преждевременно и часто. Во-вторых, на суде защищался ссылкой на невменяемость. И адвокат вынужден был признать, что эти убийства совершил Ромми. Затем следуют десять лет апелляций, заявлений о пересмотре дела, два разбирательства с участием новых обвинителей и адвокатов, и ни один из участников процесса не говорит, что Ромми невиновен. Тем более сам Ромми. Он вспомнил, что не совершал этих убийств, лишь когда провел полтора месяца без наркотиков. Думаешь, он говорил прежним адвокатам, что невиновен? Эту игру знают все заключенные — новый адвокат, новая история.
Выезжая со стоянки, Росовски вздохнул. За тридцать лет работы в Центральном разведывательном управлении США он перевидал разных начальников. В молодости он относился спокойнее к странностям своих шефов, с возрастом стал более раздражительным. Аллен вызывал в нем только отрицательные эмоции. Росовски и сам не мог понять причину внезапной неприязни.
Самолет австралийской авиакомпании приближался к Токио. Пассажиры надели пиджаки, собрали ручную кладь - портфели, сумки, свертки.
Стюардесса склонилась над креслом в самом хвосте салона:
- Не нужна ли вам помощь в заполнении таможенной декларации?
Артур улыбнулся, стараясь выглядеть всезнающим, однако на самом деле он не был готов к роли адвоката по уголовным делам. Уйдя из прокуратуры, он изредка выступал в роли защитника в тех случаях, когда кто-то из корпоративных клиентов фирмы или ее боссов подозревал существование каких-то финансовых махинаций. Закон, с которым он имел дело большую часть времени, был приятнее, мягче. Обе тяжущиеся стороны жульничали, и предметом судебного спора были мелочи экономической политики. А проведенные в прокуратуре годы казались временем, когда ему приходилось ежедневно очищать затопленные подвалы, где гнилостные бактерии и смрад канализации разлагали почти все. Кто-то сказал, что власть портит людей. Но о зле можно сказать то же самое. Какой-нибудь извращенный поступок, вопиющее проявление психопатологии, невообразимое для нормального человека — отец, выбросивший младенца из окна десятого этажа; бывший ученик, заливший щелок в горло учителю; или кто-то вроде их нового клиента, который не только убил трех человек, но и надругался над одним из трупов, — портит всех, кто как-то соприкасается с ним. Полицейских. Обвинителей. Адвокатов. Судей. Бесстрастно, как того требует закон, на подобные случаи никто не реагирует. На ум приходит только один вывод — мир рушится. У Артура не было ни малейшего желания возвращаться в ту сферу, где всегда чувствуешь надвигающийся хаос.
Молодой человек, по виду японец, покачал головой. Стюардесса нашла, что для азиата у него приятное, хотя и не слишком выразительное лицо.
Она прошла дальше. Рейс был неудачный: у одного пассажира случился сердечный приступ, некоторое время пилот даже обсуждал с землей вопрос о вынужденной посадке. Пожилой женщине стало плохо на взлете, у маленького мальчика разболелись зубы, и он плакал. Этот молодой человек с приятным лицом сидел спокойно, изредка посматривая в иллюминатор. Стюардесса решила, что он служащий какой-нибудь торговой фирмы и в Австралии был в командировке.
Через четверть часа они приехали. Редьярд — маленький городок, каких много на Среднем Западе. В центре кучка мрачных зданий, все еще испачканных угольной копотью, несколько жестяных ангаров с рифлеными пластиковыми крышами, где хранится различный фермерский инвентарь. На окраинах намечалась урбанизация: возродились частные здания и размечались скверы — результат экономической безопасности, обеспеченной необычным источником постоянного дохода — тюрьмой.
Проводив взглядом стюардессу с длинными белокурыми волосами, он вытащил паспорт и, сверяясь с ним, заполнил декларацию. Судя по паспорту, он был гражданином Сингапура. Мысль лететь из Канберры принадлежала его шефу. Въездная виза была выдана японским посольством в Канберре. \"Срок пребывания десять дней... Может быть использована в течение месяца со времени выдачи\". Дата... Печать... Подпись.
Самолет прилетел поздно ночью. В гигантском аэропорту было очень тихо. Туристы гоготали на весь зал.
Артур свернул на углу квартала, похожего на кинодекорацию: клены, маленькие каркасные домики, а в конце улицы неожиданно предстает тюрьма, словно выскочившее из чулана уродливое чудовище. Беспорядочно разбросанные на протяжении полумили здания из желтого кирпича с немногочисленными узкими окнами. Эти строения окружали старое сооружение. Массивное, словно его строили в средние века. По периметру шла не только стена высотой в десять футов, но и полоса забетонированных острых шипов из нержавеющей стали, а за ней пятифутовая спираль блестящей на солнце колючей проволоки.
Он приметил, с какой неприязнью посмотрел на австралийских туристов иммиграционный инспектор, прикрепляя к его паспорту въездную карточку. Таможенник у стойки с надписью \"Для иностранцев\" не заинтересовался им, бросив равнодушный взгляд на его аккуратный чемоданчик.
В караульном помещении тюрьмы Артур с Памелой зарегистрировались, потом им предложили сесть на потертую скамью. Они долго ждали, пока приведут их клиента. Артур стал вновь просматривать письмо Ромми, пришедшее через многих посредников в апелляционный суд. Оно было написано разноцветными каракулями, с особенностями, которые даже нельзя назвать детскими. С первого взгляда на письмо становилось ясно, что Ромми Гэндолф слабоумен и пребывает в отчаянии.
Он вышел в стеклянную дверь, но не сел сразу в такси, а поставил чемоданчик на асфальт и стал наблюдать. К выходившим пассажирам одна за другой подкатывали машины. Потом, словно что-то решив, он подхватил чемоданчик и сел в очередную машину. Судя по надписи, такси принадлежало самому водителю.
Таксист, ничего не спросив, отъехал от стоянки и только тогда, найдя в зеркале заднего обзора лицо пассажира, улыбнулся:
Уважаемый судья!
- Здравствуй, Ватанабэ-кун. Долетел нормально?
- Да, все в порядке, - небрежно кивнул пассажир. - Спасибо, Морита-кун.
Я сижу в КАРИДОРИ СМЕРТНИКОВ за Приступление, которого ни совершал. Говорят я у же подал все положенные Апелляции, и все они рассмотрены ни в мою пользу хотя Я НЕВИНОВЕН. Адвокаты которые вели мое дело в суде Штата говорят что ни могут типерь придставлять миня по Федеральному Закону что я могу сделать? День моей казни назначин на 23 мая!!!! Я ни могу получить отсрочки если не будит назначин пересмотр, но у миня нет адвокатов. Что я могу сделать? Нельзя найти Кого-то, кто Поможет мне? Миня убьют, а я никому ни причинил вреда ни по этому делу ни в другое время. ПОМОГИТЕ МНЕ. Я НИКОГО НИ УБИВАЛ НИКАГДА!!!
Таксист вытащил из внутреннего кармана пиджака длинный белый конверт и через плечо протянул пассажиру:
- Здесь билет до Саппоро и деньги. Я отвезу тебя прямо в Ханэда, до самолета не так уж много времени.
- Есть какие-нибудь дополнительные инструкции? - поинтересовался Ватанабэ.
Апелляционный суд США счел письмо Ромми Гэндолфа очередным заявлением о пересмотре дела и назначил ему адвоката — Артура Рейвена. Судьи часто наобум взмахивали волшебной палочкой, чтобы превратить не желающую того жабу — служащего в фирме адвоката — в принца pro bono
[1] для неплатежеспособного клиента. Кое-кто почел бы такое назначение за честь — суд просил бывшего достопочтенного обвинителя выступить в противоположной роли. Но оно еще больше усложняло и без того сложную жизнь.
- Пожалуй, нет, - неторопливо ответил таксист, - мы сворачиваем здесь операции. Токийское полицейское управление в последнее время слишком уж активничает, поэтому надо расширить связи с нашими партнерами по всей стране. Сакаи, с которым ты встретишься в Саппоро, контролирует не только остров Хоккайдо, но и весь север Хонсю. С открытием новой курьерской линии Бангкок - Токио нам понадобится много покупателей, не так ли?
Пассажир согласно кивнул.
Наконец выкрикнули фамилию Ромми. Памелу с Артуром повели в комнату свиданий. Когда они вошли туда вслед за надзирателем, щелкнул один из многочисленных электронных замков, и дверь с пуленепробиваемым стеклом и стальной решеткой намертво закрылась за ними. Артур уже много лет не бывал здесь, но Редьярд оставался неизменным. Процедуры — нет. Насколько он помнил, они менялись чуть ли не каждые несколько дней. Власти — законодательное собрание, губернатор, администрация тюрьмы — вечно пытались укрепить дисциплину, остановить текущий внутрь поток контрабанды, обуздать шайки, не дать возможности закоренелым преступникам совершать преступления. Вечно приходилось заполнять новые бланки, складывать в новые места деньги, ключи, сотовые телефоны — все, что запрещалось заключенным иметь в камерах, — проходить через разные двери, подчиняться новым правилам досмотра.
- В этом году в \"золотом треугольнике\" соберут колоссальный урожай. Товар уже готов. Причем хорошего качества - \"999\", \"Два дракона\", \"Олень и петух\".
- Японцы предпочитают слабые наркотики, амфетамины. Адская смесь, вроде кхай, который делают из морфия, дросса - субстрата опиума и аспирина, здесь не пойдет.
Но атмосфера, воздух, люди не менялись. Краска была свежей; полы блестели. Значения это не имело. Тюрьму можно было отдраить до блеска. Но когда в тесном пространстве скучено столько людей, когда в каждой камере стоит открытый унитаз, то воздух насыщается запахом нечистот и какими-то миазмами, которые сразу же вызвали у Артура такое же отвращение, как и много лет назад.
- Это верно, - согласился Ватанабэ, - кхай убивает человека за год, но хорошо идет в Юго-Восточной Азии.
Больше они ни о чем не говорили до самого аэропорта Ханэда, который обслуживает теперь только внутренние линии и полеты на Тайвань.
По низкому коридору с кирпичными стенами они подошли к зеленой железной двери. На ней было написано по трафарету одно слово: «Осужденные». Когда Артур с Памелой вошли внутрь, их провели в комнату для адвокатов. Пространство шириной не более пяти шагов разделялось стеной с окошком посередине, как у кассира в банке, — листом стекла с металлическим желобом внизу для передачи бумаг. Исправительная система добилась права выставлять в углу со стороны заключенного надзирателя, хотя это нарушало все принципы конфиденциальности разговоров адвокатов с клиентами.
- Вот его дом, Имаи-сан! Где машина стоит. Наверное, уезжать собрался. Хорошо, что мы поспели.
Маленький коренастый человек в просторной куртке, с грязными от масла руками, встретил их не очень приветливо.
За окошком сидел Ромми Гэндолф, человек с коричневой кожей и буйными волосами, спадающими в широкие складки желтого комбинезона, какие носили только приговоренные к смертной казни. На нем были наручники, и к телефонной трубке для разговора с адвокатами ему пришлось тянуться обеими руками. Артур со своей стороны поднял трубку и держал ее между собой и Памелой, пока они представлялись клиенту.
- Да я же все рассказал!
Однако согласился повторить то, что видел в тот вечер на дороге. Имаи включил магнитофон.
— Вы мои первые настоящие адвокаты, — сказал Ромми. — Остальные были государственными защитниками. Думаю, теперь у меня есть надежда. — И подался поближе к стеклу, чтобы объяснить свое положение. — Вы знаете, что настал мой черед идти на казнь? На меня уже все таращатся. Будто что-то должно измениться от того, что я скоро умру.
- Я ездил в город, чертовски устал и хотел одного - поскорее добраться домой. Дорога у нас тут пустынная, как вы сами заметили, живем просторно, не то что на Хондо или Кюсю. Водитель я опытный, машина у меня как новенькая. За пятнадцать лет ни разу машину не бил. Если и превышаю скорость, то...
Памела наклонилась к щели для передачи документов и стала ободрять его. Пообещала, что они сегодня же добьются отсрочки казни.
- Мы не из дорожной полиции, - сказал Имаи.
- Ага, ну ладно. В общем, у моста какой-то идиот буквально из-под самых колес отпрыгнул. Я этот поворот хорошо знаю, заранее посигналил. И надо ж - чуть не сбил его! Еле из-под колес ушел, да еще ухмылялся. Хотел я остановиться, да что с такими разговаривать! А зачем он вам нужен?
— Да, — сказал Ромми, — потому что я невиновен. Я никого не убивал. Хочу анализа ДНК, пусть увидят, что не я их убил.
- Он нам не нужен, - ответил Имаи, - спасибо за рассказ.
Анализ ДНК в настоящее время не сулил Ромми ни малейшей надежды, так как обвинение утверждало, что он не оставил на месте преступления каких-либо поддающихся идентификации генетических улик — крови, волос, спермы, соскобов кожи, даже слюны.
Они вышли на улицу.
Гэндолф неожиданно указал на Памелу пальцем.
- Значит, больше никто его не видел?
— Вы такая же красивая, как ваш голос по телефону, — сказал он. — Думаю, нам надо бы пожениться.
Молодой полицейский отрицательно покачал головой.
Памела улыбнулась, но улыбка тут же увяла. Видимо, она поняла, что Ромми говорит это совершенно серьезно.
- Он тоже обратил внимание на улыбающееся лицо. На самоубийцу как-то не похоже.
— Человеку надо жениться до того, как умрет, верно? — спросил Ромми. — Хорошая мысль, а?
Замечательно, подумал Артур. Соперничество.
- Словно играл со смертью, - заметил полицейский.
Судя по скованной позе Памелы, такое в ее представление о героическом образе не входило. Артур, не знавший, как приступить к делу, быстро взял приговор, который судья Джиллиан Салливан вынесла в девяносто втором году, и стал читать вслух.
Имаи шел ровным, размашистым шагом, засунув руки в карманы пиджака. Сегодня на нем был серый в красную клетку костюм и голубая рубашка с серо-красным галстуком. Брюки тщательно отутюжены, узел галстука безукоризненный.
— Огас... как там дальше? Кто он такой? — спросил Ромми Гэндолф.
Дорожка кончилась тупиком. Они оказались перед великолепно ухоженным садиком. Какой-то человек в кимоно возился в саду.
— Огастес Леонидис, — ответил Артур.
- Вы ко мне? Заходите.
— Я его знаю? — спросил Ромми. Опущенные веки его дергались, пока он силился припомнить это имя.
Имаи вежливо покачал головой:
- Нет, нет, мы просто залюбовались вашим садом. У вас прекрасные цветы, вы, верно, отдаете им все время?
— Он один из троих, — спокойно сказал Артур.
Человек подошел поближе. На вид ему было за шестьдесят. Тонкие черты лица, хорошая осанка, но общее впечатление немного портили вульгарные, как показалось Имаи, усы.
— Каких троих?
- Позвольте представиться, - человек поклонился, - Ямакава.
Он жестом предложил войти.
— Которых, по утверждению обвинения, вы убили.
- К сожалению, мой сад далек от совершенства. На самом деле я уделяю ему мало времени - только один раз в неделю, в воскресенье, я могу вволю повозиться с цветами. Я всегда любил цветы, но к старости они стали моим спасением от одиночества.
В убийстве которых ты сознался, подумал Артур. Но сейчас заострять на этом внимание не стоило.
Имаи с восхищением осматривал крошечный садик. Цветы были посажены в какой-то загадочной последовательности, сочетания их были пленительны, на миг Имаи показалось, что он улавливает принцип этой сложной композиции, но тут же пришлось признаться, что не так-то просто ее разгадать.
— М-м-м, — промямлил Ромми. — Вроде бы не знаю его.
Ямакава пристально наблюдал за Имаи.
И покачал головой, словно не удосужился нанести светский визит. Ему было под сорок. Белки глаз у него были желтоватыми. Судя по внешности, в его жилах текла кровь всех рас. По современной манере выражаться, он был «черным», но в нем были заметны черты белых людей и индейцев. Нестриженые волосы спутались, во рту недоставало нескольких зубов, однако внешность его не была отталкивающей. Казалось, помешательство уничтожило у него стержень личности. Глядя на бегающие глаза Ромми, Артур догадывался, почему прежние адвокаты строили защиту на невменяемости. В обычном употреблении слова Ромми, несомненно, был помешанным. Но не совсем. Человек, склонный к антиобщественным поступкам. Пограничное изменение личности. Может быть, даже законченный шизоид. Но не совершенно безумный, не совершенно неспособный отличить добро от зла, что по закону требуется для освобождения от ответственности.
- Вы, я вижу, тоже поклонник прекрасного?
— Я не такой, чтобы кого-то убивать, — сказал Ромми, словно давая запоздалое объяснение.
- Но мне, к сожалению, больше приходится иметь дело с безобразным, ответил Имаи.
— Так вот, вас осудили за убийство троих людей: Огастеса Леонидиса, Пола Джадсона и Луизы Ремарди. Утверждается, что вы застрелили их и оставили трупы в морозильной камере.
Ямакава раздвинул сёдзи - решетчатую раму, оклеенную почти прозрачной бумагой.
- Зайдите.
В обвинении также говорилось, что он вступил с Луизой в противоестественную половую связь после ее смерти, однако Ромми скорее всего из стыда отказался в этом признаться. Но судья Салливан, слушавшая это дело сама, без присяжных, признала его виновным и в этом.
Имаи и молодой полицейский сняли туфли и, оставшись в одних носках, поднялись по ступенькам.
— Я ничего про это не знаю, — сказал Ромми. И отвел взгляд, словно это замечание должно было закрыть тему. Артур, чья сестра Сьюзен была еще больше помешанной, чем Ромми, постучал по стеклу пальцем, чтобы Ромми снова посмотрел на него. Разговаривая с такими, как Ромми и Сьюзен, иногда нужно глядеть им в глаза, чтобы тебя поняли.
В небольшой просто обставленной комнате стояло в вазах несколько искусно подобранных букетов. Имаи сразу понял, что перед ним мастер икебана.
- Как видите, сад мне нужен как источник материала для моих композиций. В юности я увлекался стилем нагэирэ. Теперь, вероятно, отошел от всех канонов.
— Чей это почерк? — мягко спросил Артур, подсунув под стекло письменное признание Гэндолфа. Надзиратель подскочил со стула и, дабы убедиться, что между страницами ничего не спрятано, потребовал, чтобы ему показали каждую спереди и сзади. Ромми изучал документ довольно долго.
Имаи загляделся на цветы. Ближе к окну стояла высокая ваза из тонкого хрусталя, сделанная в форме устремленного вверх бутона. В ней всего три белые камелии с желтой сердцевиной, узкие сочно-зеленые листья. Главное в стиле нагэирэ - расставить цветы так, будто они не сорваны, а еще продолжают расти. Ни один элемент композиции не должен заслонять другой. Лишние стебли удалены. Предельная лаконичность и выразительность.
— Что вы думаете об акциях? — наконец спросил он. — У вас они есть? Что это вообще такое?
- Самое сложное в букете - световой эффект. С какой стороны направить свет? Под каким углом? В искусстве аранжировки цветов свет не менее важен, чем сами цветы. Подбирая букет, я все время думаю, при каком освещении лучше всего на него смотреть.
Имаи словно забыл о цели поездки в деревню. Он был весь под впечатлением того, что говорил и показывал Ямакава.
После значительной паузы Памела начала объяснять, как работает биржа.
На маленьком столике Ямакава расположил в деревянной продолговатой вазе со множеством отверстий несколько веточек сосны и цветки сакура.
- Сосна и сакура, как вы знаете, традиционный материал, их используют с тех пор, как появилась икебана. Но видите, они не приедаются, рассказывал Ямакава. - Простота, скромность и скрытая прелесть. Излишество сразу же сделает композицию бесформенной. Мы, японцы, обладаем способностью видеть красоту в простом, а не в пышном. Не так ли?
— Нет, расскажите про свои акции. Что чувствуешь, когда они у тебя есть, и все такое. Как только выйду отсюда, куплю себе акций. Потом разберусь со всем тем, что показывают по телевизору. «Поднялись на четверть. Доун Джонс»
[2]. Буду знать, что тут к чему.
Имаи согласно кивал. Он был благодарен Ямакава за несколько минут прикосновения к миру прекрасного.
- Вы не брали уроков икебана? - поинтересовался Ямакава.
Памела продолжала описывать механизмы акционерной собственности, Ромми старательно кивал после каждой фразы, но вскоре явно стал пропускать ее слова мимо ушей. Артур снова указал на бумаги, которые держал Ромми.
- Нет, мои родители были далеки от искусства. Отец всю жизнь занимался медициной, ничто другое его не интересовало, и желал, чтобы дети тоже стали врачами. Но я вот не захотел, а старший брат, хотя и закончил медицинский институт, любит поэзию и сам пишет стихи, - разоткровенничался Имаи.
— Обвинение утверждает, что это написали вы.
- Врачи понимают искусство лучше других людей, - сказал Ямакава, потому что искусство - это психология, а психология близка врачам, которые хорошо чувствуют, что происходит внутри человека.
- Наверное, вы правы, - согласился Имаи.