Молотов по-прежнему считал Иосипа Броз Тито и его людей «предателями, антимарксистами, перерожденцами, скатившимися в лагерь социал-демократии». Молотов называл Югославию фашистским государством и требовал не посылать туда делегацию, хотя в свое время преспокойно ездил именно в фашистское государство.
В мае 1955 года Хрущев все-таки поехал в Белград. Без министра иностранных дел. Его сопровождал главный редактор «Правды» Дмитрий Трофимович Шепилов, который вскоре сменит Молотова в МИДе. В Белграде договорились о полной нормализации межгосударственных отношений и о «достижении взаимопонимания по партийной линии». Послом в Белград отправили Николая Фирюбина — к неудовольствию Фурцевой.
Об итогах переговоров докладывалось на июльском пленуме ЦК 1955 года. Хрущев натравил товарищей по президиуму на Молотова — и они его дружно прорабатывали. Общими усилиями они подорвали авторитет Молотова и его надежды претендовать на первую роль в партии.
В постановлении пленума записали:
«Пленум ЦК осуждает политически неправильную позицию т. Молотова по югославскому вопросу как не соответствующую интересам Советского государства и социалистического лагеря и не отвечающую принципам ленинской политики.
Позиция т. Молотова вела к закреплению ненормальных отношений с Югославией и дальнейшему отталкиванию Югославии в империалистический лагерь. Несмотря на то, что Президиум ЦК в течение длительного времени терпеливо разъяснял т. Молотову ошибочность его позиции по югославскому вопросу, т. Молотов упорно продолжал отстаивать эту позицию.
Пленум ЦК считает политически ошибочным выступление на Пленуме ЦК т. Молотова, который продолжает отстаивать свою неправильную линию по югославскому вопросу, считая, что с Югославией надо нормализовать отношения только по государственной линии как с буржуазным государством…»
В следующем году, накануне приезда в Москву югославского лидера, 25 мая 1956 года на президиуме ЦК разгорелся спор о Тито. Хрущев обрушился на министра:
— Молотов остался на старых позициях. То, что предлагает Молотов, неправильно. Нас огорчает, что за время после пленума Молотов не изменился.
Двадцать восьмого мая собрались опять, чтобы проработать министра иностранных дел. Фурцева поддержала Хрущева:
— Для пользы дела товарища Молотова надо заменить прямо сейчас.
Первого июня Молотов был освобожден от должности министра, потому что невозможно было представить, как он станет пожимать руки руководителям югославской делегации. Екатерина Алексеевна предложила заменить его на посту министра иностранных дел Сусловым — возможно, не без тайного желания больше не видеть Михаила Андреевича в соседнем кабинете на Старой площади.
Хрущев выбрал Дмитрия Трофимовича Шепилова.
Впрочем, дружбы с Югославией все равно не получилось. На рабочем завтраке в Кремле 5 июня Булганин провозгласил тост в честь Тито:
— За друга, за ленинца, за нашего боевого товарища! После переговоров с югославской делегацией в местные партийные органы разослали информационную записку, в которой говорилось: «ЦК КПСС считает, что данная т. Булганиным в его речи на завтраке в Москве 5 июня с. г. характеристика т. Тито как ленинца является преждевременной».
Помощь Югославии понадобилась во время венгерского кризиса, когда венгры под руководством премьер-министра Имре Надя попытались реформировать социалистическую систему и вышли из-под советского контроля. И тогда же важнейшей оказалась роль советского посла в Белграде Фирюбина.
Екатерина Алексеевна Фурцева участвовала во всех заседаниях президиума ЦК, где решалась судьба Венгрии. С особым волнением она читала телеграммы мужа из Белграда.
Фурцева придерживалась жесткой позиции. На заседании 26 октября заметила:
— Товарищ Микоян, видимо, ошибается в Наде.
Вместе с секретарями ЦК Шепиловым и Поспеловым ей поручили всю пропагандистскую сторону этой операции. Она готовила все необходимые документы, оправдывавшие применение силы в Венгрии. 30 октября она предложила принять общее заявление о происшедшем. Разделить проблему на две. Одно — как все объяснить внутри страны, для чего созвать пленум ЦК. Другое — пересмотреть отношения со странами народной демократии, как тогда говорили, встретиться со всеми их лидерами.
Тридцать первого октября Фурцева сформулировала свою позицию:
— Терпимость мы уже проявили. Что делать дальше? Действовать так, чтобы победа была на нашей стороне.
После долгих колебаний президиум ЦК КПСС решил применить силу. 1 ноября 1956 года на венгерскую территорию вступили части Советской армии. 3 ноября — для маскировки — в здании парламента начались переговоры. Советскую делегацию возглавлял первый заместитель начальника Генерального штаба генерал армии Михаил Сергеевич Малинин, венгерскую — заместитель председателя Совета министров Ференц Эрдеи. В состав венгерской делегации входило все военное руководство — министр обороны генерал Пал Малетер, начальник Генштаба генерал Иштван Ковач, начальник оперативного управления полковник Миклош Сюч.
Вечером советский посол Юрий Андропов предупредил, что переговоры будут долгими, и предложил продолжить их в советском военном городке возле Будапешта. Венгры, ничего не подозревая, поехали. Но вести переговоры с венгерскими военными никто не собирался. Там прилетевший в Венгрию председатель КГБ Иван Александрович Серов приказал их арестовать.
Обезглавив венгерскую армию, на следующее утро, 4 ноября, начали операцию «Вихрь» — советские войска приступили к захвату Будапешта. В начале шестого утра премьер-министр Имре Надь сделал последнее заявление по радио:
— Сегодня на рассвете советские войска начали наступление на нашу столицу с очевидным намерением свергнуть законное демократическое венгерское правительство. Наши войска ведут бои. Правительство находится на своем посту.
Четвертого ноября 1956 года посол в Югославии Николай Фирюбин отправил шифротелеграмму в Москву:
«Строго секретно.
Снятие копий воспрещается.
Вне очереди. Особая
Кардель сообщил, что в ночь на 4 ноября они связались с Надь Имре, как это было договорено с товарищем Хрущевым. Надь Имре, Санто Золтан и еще 11 венгерских коммунистов находятся в югославском посольстве в Будапеште…
Кардель по поручению Тито просил запросить совета КПСС и Советского правительства. Продолжать ли дальнейшие переговоры с Надь Имре. Тито, по словам Карделя, просил также Советское правительство принять меры к защите югославского посольства от возможных нападений на него…»
Глава правительства Имре Надь, оставшиеся верными ему министры и члены их семей, всего 43 человека, 4 ноября нашли убежище в югославском посольстве в Будапеште. Еще трое спрятались на квартире югославского военного атташе. Этому предшествовала поездка Хрущева и Маленкова в Югославию. Они попросили Иосипа Броз Тито воздействовать на Имре Надя — чтобы он добровольно ушел в отставку. Поэтому 3 ноября югославский посол Далибор Солдатич, получив инструкции от своего правительства, предложил Надю укрыться у него в посольстве.
Телеграмма Фирюбина поступила в Москву в половине пятого вечера, через два часа ее расшифровали и отпечатали. В тот же день, 4 ноября, послание Фирюбина обсуждалось на заседании президиума ЦК, в котором участвовала и Фурцева.
Имре Надь обвинил Советский Союз в неприкрытой агрессии. Теперь уже в Москве хотели извлечь его из югославского посольства, чтобы судить. 5 ноября советский танк обстрелял здание югославского посольства в Будапеште, погиб советник Милованов.
Седьмого ноября в Москве министр иностранных дел Шепилов принял югославского посла Велько Мичуновича и сделал ему представление:
— Советская общественность возмущена тем, что обанкротившиеся перерожденцы и пособники контрреволюции, типа Надя и компании, укрылись после своего поражения в югославском посольстве.
Иосип Броз Тито заботился о репутации своего государства и не мог позволить себе просто выставить Надя из посольства. Предложение вывезти венгров в Югославию Москва с негодованием отвергла — это означало бы сохранение кабинета Надя в изгнании. В такой ситуации Революционное рабоче-крестьянское правительство Яноша Кадара в мире и вовсе не захотели бы признавать.
Внутри страны позиции Кадара были слабыми. Ни он сам, ни его правительство не пользовались популярностью. Рабочие советы требовали вернуть Надя. Договорились о том, что членам правительства Надя, желающим остаться в Венгрии, разрешат беспрепятственно вернуться домой, остальные могут покинуть страну. Янош Кадар дал им гарантии неприкосновенности и обещал, что не станет их привлекать к ответственности. Бывший министр культуры Дьердь Лукач и еще несколько человек, поверив обещаниям, вышли из югославского посольства; их сразу задержали и отправили в советскую военную комендатуру.
Не зная об этом, Имре Надь и другие вечером 22 ноября тоже согласились покинуть югославское посольство. В автобус к ним подсел советский офицер, будто бы для того, чтобы развезти всех по домам. Причем в автобусе находились два югославских дипломата. Но автобус остановили возле здания советской комендатуры, где советский офицер заставил югославских дипломатов выйти. После этого автобус окружили советские бронетранспортеры. На следующий день Надя и его группу под конвоем отправили в Румынию. Первоначально их разместили в отдельных коттеджах на курорте в Сагове, других членов группы в правительственном доме отдыха. Они находились под надзором румынских сотрудников госбезопасности. Румыны с удовольствием держали Надя под стражей, потому что у них были проблемы с собственными венграми в Трансильвании. Там начались волнения в знак солидарности с событиями в Венгрии.
В конце марта 1957 года положение Надя и остальных венгерских политиков изменилось. Они были взяты под арест и переведены в одну из бухарестских тюрем. 17 апреля их вернули в Венгрию. Янош Кадар не сдержал своего слова. Первоначально он говорил лишь о политической ответственности Надя, потом пошла речь о суде.
Хрущев не желал смерти Надя. Он учитывал позицию Югославии. На заседании президиума ЦК 5 февраля 1958 года заметил: «Проявить твердость и великодушие». Но Янош Кадар хотел избавиться от Надя. Если бывший глава правительства останется жив и когда-нибудь выйдет на свободу, в каком положении окажется Кадар? Суд несколько раз откладывался по просьбе Москвы и был устроен в момент нового обострения отношений с Югославией. 15 июня 1958 года на закрытом процессе Имре Надь, его министр обороны Пал Малетер, известный публицист Миклош Гимеш были приговорены к смертной казни. На следующий день приговор привели в исполнение.
К тому времени Николай Фирюбин уже вернулся в Москву… Венгерские события серьезно напугали советское руководство. Они в определенном смысле погасили волну либерализации, которая пошла после XX съезда..
XX съезд партии оказался историческим, сыграл особую роль в жизни нашей страны. Для Екатерины Алексеевны Фурцевой съезд оказался вдвойне важным — она была вознесена на вершину политической власти.
Никита Хрущев серьезно относился к подбору членов нового ЦК. Он сам контролировал процесс выдвижения делегатов на съезд. Позаботился о том, что в состав партийного руководства вошли секретари, которых он считал своими союзниками. Среди самых доверенных была Екатерина Алексеевна.
Тринадцатого февраля 1956 года на заседании президиума ЦК обсуждались организационные вопросы грядущего XX съезда. Молотов предложил, чтобы состав секретариата съезда огласила Фурцева. Это было не более чем ритуалом, но означало, что саму Екатерину Алексеевну ждет повышение. Хрущев решил поломать сталинскую практику и ввести женщину в высшее руководство страны.
На съезде Фурцева отчитывалась за работу московской городской партийной организации. Порадовала делегатов сообщением о том что «промышленность Москвы, досрочно выполняя задания государственных планов, выпустила за годы пятой пятилетки продукции сверх плана более чем на восемнадцать миллиардов рублей».
— Нам следует настойчиво учиться у Центрального комитета принципиальности, оперативности и четкости в решении самых сложных вопросов государственной и партийной жизни, — говорила Фурцева с трибуны съезда. — Во многих учреждениях Москвы перестройка работы в соответствии с требованиями Центрального комитета по существу еще не завершена. Сокращение аппарата, излишней переписки, числа совещаний и заседаний имеет огромное значение, но это только начало дела. Главное состоит в том, чтобы повысить организаторскую роль аппарата, ответственность каждого работника за порученное дело.
Двадцать четвертого февраля на заседании XX съезда Михаил Андреевич Суслов внес предложение изменить количественный состав Центрального комитета и Центральной ревизионной комиссии, «чтобы увеличить представительство союзных республик, а также целого ряда новых областей, созданных у нас в Российской Федерации в последнее время». Суслов же и зачитал список кандидатур — 122 будущих члена ЦК и 63 будущих члена ЦРК.
— Вот список названных товарищей, — взял слово Хрущев. — Будут ли отводы?
— Нет! — закричал зал и зааплодировал.
— Отводов никто никому не дает, — сказал Хрущев. — Будут ли дополнительно названы кандидатуры для голосования?
— Нет!
В половине десятого вечера началось тайное голосование. Счетная комиссия отметила, что из 1341 бюллетеня только в одиннадцати кого-то вычеркнули. По одному голосу «против» получили Хрущев, секретарь ЦК Аверкий Борисович Аристов, Фурцева, первый секретарь Челябинского обкома Николай Васильевич Лаптев, маршалы Иван Степанович Конев и Родион Яковлевич Малиновский. Министр обороны Жуков получил два голоса «против», а Маленков — три.
На первом, организационном, пленуме Центрального комитета после XX съезда партии, 27 февраля 1956 года, Хрущев вознес Фурцеву на олимп — сделал ее секретарем ЦК и включил в состав кандидатов в члены президиума. При этом еще почти два года, до 25 декабря 1957 года, она оставалась секретарем столичного горкома партии.
Появление женщины в составе высшего руководства страны было событием. Но избрание Екатерины Алексеевны понравилось отнюдь не всем. Через три месяца в аппарате ЦК составили перечень «наиболее существенных вопросов», которые задавались на партийных собраниях в Академии общественных наук при ЦК КПСС, Высшей партийной школы и Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. В длинном перечне оказался только один вопрос, касавшийся действующего руководителя партии. Речь шла о Фурцевой:
«Много говорят о выдвижении женщин. А на деле это еще мало делается. Что у нас нет, что ли, в партии, в народе женщин, кроме т. Фурцевой, чтобы, положим, выдвигать тов. Фурцеву, еще мало известную в партии, сразу на два таких огромных поста как первый секретарь Московского горкома и секретарь ЦК? Не достаточно ли и одного? Не поискать ли и других, женщин у нас в партии очень много. Не дурно бы обсудить этот вопрос в ЦК, по крайней мере, это мнение довести до сведения ЦК».
Из редакции «Правды» на Старую площадь переслали сводку поступивших в газету читательских писем. Среди неодобрительных откликов опять-таки фигурировала одна только Фурцева:
«Народ в нашей „самой демократической стране“ получает мизерную зарплату, на которую нельзя прожить с семьей. Почему Фурцева получает 13 тысяч в месяц, а человек, работающий и несущий ответственность за вверенное ему учреждение, 880–700 рублей, а несчастная уборщица 260 рублей?»
Такое же письмо относительно зарплаты высших руководителей переслали в ЦК из редакции центрального партийного журнала «Коммунист»:
«Ленин говорил, что любой руководитель должен получать не больше высококвалифицированного рабочего. Летом я был в Прибалтике на курорте, там была секретарь Московского комитета КПСС Фурцева, и ей задали вопрос, сколько ты получаешь? И она заявила: 25 тысяч рублей. Для чего ей это, когда у нее все бесплатно — и дача, и машина, и т. д.».
Все это были слухи. Никому Фурцева не называла размер своей зарплаты, и цифры реального оклада секретарей ЦК были иными. Но характерны сами разговоры. Людей раздражали привилегии правящей элиты, но свое недовольство выражали в адрес единственной женщины. Это было отражением свойственного эпохе мужского шовинизма: казалось, что вот она точно не достойна все это иметь…
Двадцать пятого февраля 1956 года, в последний день, когда XX съезд фактически закончил работу и уже был избран новый состав ЦК, на закрытом заседании Хрущев произнес свою знаменитую речь о сталинских преступлениях.
Хрущев вышел на трибуну с докладом, который дорабатывал до последней минуты. Сохранилась правка, сделанная Сусловым. Во время выступления Никита Сергеевич отвлекался от написанного текста, импровизировал. Его речь не стенографировалась. Поэтому после съезда еще неделю шла работа над уже произнесенным докладом, он приглаживался, причесывался, «обогащался» цитатами из Маркса и Ленина.
Почему секретный доклад был прочитан после формального завершения работы съезда? Считалось, что Хрущев решился выступить только в последний момент, никого не поставив в известность. Это не так. Доклад долго готовился, обсуждался на президиуме ЦК. Ворошилов удрученно заметил, что после такого доклада никого из них не выберут в ЦК, делегаты проголосуют против. Поэтому о сталинских репрессиях и рассказали уже после выборов руководящих органов партии.
Первоначальный проект доклада представили секретари ЦК Петр Поспелов и Аверкий Аристов. В этом сравнительно коротком тексте уже содержался весь перечень сталинских преступлений, от которых мороз шел по коже.
Помимо очевидного желания Хрущева сбросить груз прошлого и освободить невинных людей, его речь играла и сугубо прагматическую роль — подрывала позиции Маленкова, Молотова, Кагановича, чьи подписи на расстрельных документах сохранились.
Первые шаги в преодолении сталинского наследства сделал, как ни странно, Лаврентий Павлович Берия. Заняв пост министра внутренних дел, он принялся прекращать заведомо фальсифицированные дела и освобождать арестованных. В его аппарате подготовили объемистый документ в несколько десятков страниц. В нем цитировались показания следователей МГБ о том, как они сажали невиновных и получали нужные показания, воспроизводились резолюции Сталина, который требовал нещадно бить арестованных. С этим документом знакомили только членов ЦК, которых приглашали на Старую площадь. Прочитанное производило впечатление разорвавшейся бомбы.
Берия подготовил амнистию 1953 года, которая воспринимается исключительно негативно. В действительности она открыла дорогу на свободу людям, сидевшим за преступления, за которые позже уже не сажали. Берия написал в президиум ЦК, что в исправительно-трудовых лагерях, тюрьмах и колониях сидят два с половиной миллиона человек. Большое число заключенных не представляют серьезной опасности для общества: это женщины, подростки, престарелые и больные люди. Такое количество заключенных объяснялось жестокостью советской юстиции. В предвоенные времена стали сажать за самовольный уход с работы, за должностные и хозяйственные преступления, мелкую спекуляцию, кражи.
В результате на свободу вышли 1 миллион 200 тысяч заключенных и были прекращены следственные дела на 400 тысяч человек. Амнистию в тот момент называли ворошиловской, потому что под указом стояла подпись председателя президиума Верховного Совета Климента Ефремовича Ворошилова…
Другое дело, что Берия вовсе не преследовал цель восстановить справедливость. Разница между Хрущевым и Берией состоит в том, что Никита Сергеевич действительно хотел сделать жизнь людей лучше. Единоличная власть была для него инструментом для достижения этой цели. И он выпустил людей из лагерей не ради славы, а потому что считал, что их посадили незаконно.
Когда Берия стал осуждать репрессии, он тем самым снимал с себя ответственность и намерен был призвать к ответственности других. Это больше всего напугало партийный аппарат. Пересматривались только те дела последнего времени, к которым Берия не имел отношения. О других несправедливо арестованных, о тех, кого посадил он сам, Лаврентий Павлович не вспоминал. Им руководило не желание выпустить невинных, а стремление переложить вину за репрессии на своих соперников и конкурентов и конечно же снискать в стране лавры освободителя.
Смело можно утверждать, что реформы Лаврентия Павловича были бы недолговечными. Когда бы он решил, что крепко держит в руках власть, страна бы вновь вернулась к ГУЛАГу и репрессиям, то есть к сталинскому режиму.
Берия хранил у себя досье на всех руководящих работников. Эти документы после его ареста Иван Серов, человек Хрущева, перенес в ЦК, чтобы никто из чекистов в них не заглянул. Никита Сергеевич пишет, что он эти досье не читал. Вероятно. Но их читал Серов. После чего члены президиума ЦК договорились все уничтожить. Это было одиннадцать больших бумажных мешков.
Что в них было? Можно только предполагать.
После поездок членов политбюро по стране в госбезопасность поступали доносы. Они были оформлены в виде рапортов о ходе поездок, но содержали такие детали, которые легко могли стать поводом для освобождения кое-кого из них от работы. Партийные руководители тоже люди: вдали от дома и бдительного ока коллег они, расслабившись, что-то себе позволяли, а сотрудники охраны заботливо все фиксировали и сообщали начальству на Лубянку. Этим занималась большая команда.
Необходимость перемен и расчета со сталинским прошлым понимали и другие члены партийного руководства, только они медлили, трусили, боялись. Георгий Маленков, новый глава советского правительства, уже в апреле 1953 года предложил собрать пленум ЦК, чтобы осудить культ личности Сталина.
Сохранился проект его выступления:
«Товарищи! По поручению президиума ЦК КПСС считаю необходимым остановиться на одном важном принципиальном вопросе, имеющем большое значение для дела дальнейшего укрепления и сплочения руководства нашей партии и советского государства. Я имею в виду вопрос о неверном, немарксистском понимании роли личности в истории, которое, надо прямо сказать, получило весьма широкое распространение у нас, и в результате которого проводится вредная пропаганда культа личности. Нечего доказывать, что такой культ не имеет ничего общего с марксизмом и сам по себе является не чем иным, как эсеровщиной.
Сила нашей партии и залог правильного руководства, важнейшее условие дальнейшего движения вперед, дальнейшего укрепления экономической и оборонной мощи нашего государства состоит в коллективности и монолитности руководства… Руководствуясь этими принципиальными соображениями, президиум ЦК КПСС выносит на рассмотрение пленума ЦК КПСС следующий проект решения:
„Центральный комитет КПСС считает, что в нашей печатной и устной пропаганде имеют место ненормальности, выражающиеся в том, что наши пропагандисты сбиваются на немарксистское понимание роли личности в истории, на пропаганду культа личности.
В связи с этим Центральный комитет КПСС признает необходимым осудить и решительно покончить с немарксистскими, по существу эсеровскими тенденциями в нашей пропаганде, идущими по линии пропаганды культа личности и умаления значения и роли сплоченного, монолитного, единого коллективного руководства партии и правительства“».
Пленум не собрался. Маленков не решился первым назвать имя Сталина. Но разговор о наследстве вождя становился неизбежным.
В 1954 году Хрущев делился с товарищами по партии:
— В последние годы товарищ Сталин страдал тяжелым заболеванием — гипертонией. Повышенное давление вызывает у людей сильную раздражительность, мнительность… Болезнь и годы не могли не сказаться на его способностях. В последние годы и ум у него уже стал не тот: как ленинградское солнце — блеснет, а потом опять в тумане. Это зависело от состояния его здоровья. Он иногда впадал в крайности: мог и похвалить, мог и арестовать человека.
Пятого ноября 1955 года на президиуме ЦК зашла речь о том, как отмечать день рождения Сталина, и вспыхнул спор. Руководство страны разделилось на две группы. Одна считала, что настало время рассказать правду о преступлениях. Другая всячески этому противилась.
После ареста Берии освобождение заключенных продолжалось. Это было неизбежным, считает профессор Владимир Наумов, который многие годы работал в комиссии, занимавшейся реабилитацией невинно осужденных. И не только по соображениям гуманности и справедливости:
— В начале 1950-х годов советское общество находилось накануне социального взрыва. Терпение миллионов людей было на пределе. Смерть обожествляемого вождя ослабила страх перед государством и породила надежды на улучшение жизни. Волнения в лагерях начались еще при жизни Сталина. В марте 1946 года вспыхнули бунты заключенных на Колыме, в Коми и Казахстане. А с марта 1953-го их число резко увеличилось. Восстания подавлялись с применением тяжелой военной техники, танков, артиллерии. Заключенных было так много, что если бы они поднялись, то смели бы охрану лагеря и устроили бог знает что. А рядом с лагерями жили вчерашние зэки, недавно освобожденные, — либо им не разрешили вернуться домой, либо они встретили женщину, женились. Возникала критическая масса, опасная для власти. Фактически все крупные индустриальные города были окружены лагерями заключенных и бывшими заключенными, без которых промышленность не могла обойтись.
— Вы не переоцениваете сейчас такую перспективу? — спросил я профессора Наумова. — Десятки лет держали страну в стальном корсете, и вдруг вы говорите, что они все могли восстать…
— Можно держать страну в страхе десять лет, двадцать, но не всегда. Сталин воспринимался как высшее существо, которое все предвидит, все знает. А когда на этом месте оказались другие лица, магия верховной власти развеялась. На новых руководителей смотрели без пиетета и думали: «Ха, так и я смогу». Исчез страх, сковывавший страну.
Бериевская амнистия была попыткой разрядить обстановку, снять напряжение. Освободили шантрапу, мелких уголовников, которые не знали, куда им деться, поэтому и прокатилась по стране волна грабежей и краж. А те, кто давно ждал свободы, остались в заключении, поэтому и начались восстания, в которых участвовали бывшие военнопленные, то есть люди, умеющие держать в руках оружие. Когда они увидели, что их обошли, это еще больше прибавило желания освободиться любой ценой…
Накануне открытия XX съезда, 13 февраля 1956 года, на пленуме ЦК еще старого созыва, когда обсуждался регламент съезда, Хрущев сообщил:
— Есть еще один вопрос, о котором нужно сказать. Президиум Центрального комитета после неоднократного обмена мнениями и изучения обстановки и материалов после смерти товарища Сталина считает необходимым поставить на закрытом заседании съезда, когда гостей никого не будет, доклад о культе личности. Почему, товарищи, мы решили поставить этот вопрос? Сейчас все видят, чувствуют и понимают, что мы не так ставим вопрос о культе личности, как он ставился в свое время, и мы хотим получить объяснение, чем это вызвано. Нужно, чтобы делегаты съезда все-таки больше узнали, чем сейчас сообщает печать. Иначе делегаты съезда будут чувствовать себя не совсем хозяевами в партии.
Так что секретный доклад вовсе не был спонтанным.
Пятого марта президиум ЦК принял постановление «Об ознакомлении с докладом тов. Хрущева Н. С. „О культе личности и его последствиях“»:
«1. Предложить обкомам, крайкомам и ЦК компартий союзных республик ознакомить с докладом Хрущева Н. С. „О культе личности и его последствиях“ на XX съезде КПСС всех коммунистов и комсомольцев, а также беспартийный актив рабочих, служащих и колхозников.
2. Доклад тов. Хрущева разослать партийным организациям с грифом „Не для печати“, сняв с брошюры гриф „Строго секретно“».
Рекомендации относительно того, как теперь быть со Сталиным, партийный аппарат выработать не успел. Для большинства высших чиновников речь Хрущева оказалась неожиданной. 28 марта 1956 года «Правда» поместила передовую статью под названием «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?». Впервые в открытой печати критиковался Сталин. И только 2 июля 1956 года в газетах появилось постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий».
Когда Хрущев готовился к XX съезду, ему на стол безостановочно клали документы о сталинских репрессиях. Там значились имена людей, сохранявших высокие посты. Никита Сергеевич как политик делал циничный выбор: тех, кто еще был нужен, оставлял, с остальными расставался. Эта двойственность сказывалась во всем. Люди, которых следовало посадить на скамью подсудимых, остались на руководящих постах. Могли они искренне бороться за преодоление преступного прошлого?
«Большой ошибкой Хрущева, — считал Николай Егорычев, — было то, что после прихода к руководству партией и страной он сохранил старые сталинские кадры, не заменил их сразу же более молодыми работниками, свободными от груза сталинщины, воспринимавшими мир по-новому».
Первого марта 1956 года Екатерина Алексеевна Фурцева впервые присутствовала на заседании президиума ЦК. Обсуждался вопрос о ликвидации союзных министерств и ведомств. Хрущев передавал полномочия на места и настаивал на том, чтобы освободившихся специалистов тоже отправляли из Москвы туда, где они больше нужны. Дал указание Фурцевой, чтобы она проследила: покидающие столицу должны сдать квартиры, чтобы не было соблазна вскоре вернуться в Москву…
Одно из первых поручений новому секретарю ЦК Фурцевой — разобраться в истории с самоубийством знаменитого писателя Александра Александровича Фадеева.
Фадеев всегда плохо спал, пригоршнями глотал снотворное, вставал поздно и с трудом. В ту ночь никак не мог уснуть, утром отказался от завтрака, сказал: пусть его позовут к обеду, а покуда он будет дремать. Наступило время обеда. Маленький сын Миша пошел звать отца и скатился вниз с ужасным криком:
— Папа застрелился!
Выстрела никто не слышал.
Это произошло 13 мая 1956 года.
Жена Фадеева — известная актриса МХАТа Ангелина Осиповна Степанова — находилась на гастролях в Югославии. На дачу в Переделкино примчались поэты Алексей Александрович Сурков и Евгений Аронович Долматовский.
«Фадеев, — вспоминал Долматовский, — лежал на широкой кровати, откинув руку, из которой только что — так казалось — выпал наган, вороненый и старый, наверное, сохранившийся от Гражданской войны. Белизна обнаженных плеч, бледность лица и седина — все как бы превращалось в мрамор».
Александр Фадеев был не только известнейшим писателем, — но и крупной политической фигурой. Разбираться в обстоятельствах его смерти прибыли начальник следственного управления КГБ генерал Михаил Петрович Маляров, его заместитель полковник Козырев и начальник первого отдела Четвертого управления КГБ Филипп Денисович Бобков, который всю жизнь занимался слежкой за интеллигенцией и со временем стал генералом армии и первым заместителем председателя Комитета госбезопасности.
Бобков заметил, что одежда Фадеева аккуратно разложена на стуле. По всему было видно, что он заранее все обдумал и приготовился к смерти. Фадеев оставил письмо. Его держали в тайне тридцать лет. Теперь оно рассекречено. Александр Александрович, подводя нерадостные итоги, горько жаловался на власть, искалечившую его жизнь. Он возмущался не только сталинскими временами, но и тем, что делалось уже при Хрущеве:
«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено.
Лучшие кадры литературы — в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув сорока-пятидесяти лет. Литература — это святая святых — отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых „высоких“ трибун — таких, как Московская конференция или XX партийный съезд, раздался новый лозунг: „Ату ее!“
Тот путь, которым собираются „исправить“ положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, — и выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой все той же „дубинки“.
С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать!
Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали и называли это — „партийностью“. И теперь, когда все можно было бы исправить, сказалась примитивность, невежественность — при возмутительной дозе самоуверенности — тех, кто должен был все это исправить. Литература отдана во власть людей неталантливых, мелких, злопамятных…
Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения, даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти — невежды. Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушиваются подлость, ложь и клевета, ухожу из этой жизни.
Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже трех лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять».
Самоубийство недавнего руководителя Союза писателей, широко известного в стране и за рубежом, было неприятнейшей новостью для членов президиума ЦК, а его письмо признали возмутительным. Меньше всего Хрущеву и Фурцевой хотелось признавать самоубийство Фадеева актом протеста против политики партии в области литературы и искусства. Выстрел в себя мог быть только актом слабости больного, спившегося человека. Следствие должно было подтвердить эту версию.
Четырнадцатого мая 1956 года на заседании президиума ЦК Хрущев сурово осудил поступок Фадеева, «недостойный коммуниста», и распорядился:
— Пусть врачи напишут, сколько он лечился от алкоголя. Вообще все надо сказать и опубликовать.
Отредактировать некролог он поручил Суслову и Шепилову.
Пятнадцатого мая Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике: «Смерть Фадеева. Узнал вчера утром. Самое страшное, что она не удивила. Это было очень похоже. Сегодня газеты хамски уточняют причины самоубийства».
В день смерти Фадеева Алексей Сурков и Евгений Долматовский из Переделкина поехали в Москву, в Союз писателей, чтобы написать некролог для завтрашних газет. Сурков в то время был фактическим руководителем Союза писателей, проводить в последний путь Фадеева входило в его обязанности.
«Всю дорогу, — вспоминал Долматовский, — мы с Алексеем Александровичем подбирали самые глубинные душевные мысли для последнего слова. Но, приехав на улицу Воровского, узнали, что опоздали. Некролог — жесткий и краткий — кем-то уже был написан и передан в печать…»
Текст, короткий и злой, составили в ЦК.
Хрущев и Фурцева настолько разозлились на ушедшего из жизни Фадеева, что о его алкоголизме открыто написали в официальном некрологе — это было невиданным позором.
В некрологе, опубликованном «Правдой», говорилось:
«В последние годы А. А. Фадеев страдал тяжелым прогрессирующим недугом — алкоголизмом, который привел к ослаблению его творческой деятельности. Принимаемые в течение нескольких лет различные врачебные меры не дали положительных результатов. В состоянии тяжелой душевной депрессии, вызванной очередным приступом болезни, А. А. Фадеев покончил жизнь самоубийством».
Люди читали и не верили своим глазам. Кандидату в члены ЦК не полагалось быть самоубийцей и алкоголиком. О том, что Фадеев пьет, писательская Москва знала. Но некролог произвел странное впечатление. Привычка не верить официальным версиям возобладала. Называли другие возможные причины самоубийства — потеря должности, опала, равнодушие со стороны начальства. Кроме того, врачи, чтобы заставить его не пить, говорили, что его печень в ужасном состоянии. Кстати, вскрытие это не подтвердило. Но Фадеев со слов врачей мог считать, что жить ему осталось недолго. Кроме того, после XX съезда из мест не столь отдаленных стали возвращаться писатели, которые публично говорили, что это Фадеев их посадил, и называли его негодяем. Разве мог он все это выдержать?
Два человека определили жизнь Фадеева. Как и в жизни Екатерины Фурцевой, огромную роль сыграла его мать, Антонина Владимировна Кунц, обрусевшая немка. Она походила на Матрену Николаевну Фурцеву — властная женщина с суровым характером, которая воспитала его в революционном духе. Вторым человеком, на которого Фадеев равнялся, которому подражал, с которого брал пример, был Сталин. В отличие от Фурцевой, Александр Фадеев вождя хорошо знал. Сталин в определенном смысле отвечал ему взаимностью, даже по-своему любил Александра Александровича и многое ему прощал.
Вдова Фадеева, актриса МХАТа Ангелина Степанова, рассказывала, как Сталин позвонил Фадееву, который недели две отсутствовал на работе.
— Где вы пропадали, товарищ Фадеев?
— Был в запое, — честно ответил Фадеев.
— А сколько у вас длится такой запой?
— Дней десять-двенадцать, товарищ Сталин.
— А не можете ли вы, как коммунист, проводить это мероприятие дня в три-четыре? — поинтересовался вождь.
Это, конечно, байка, но какие-то особые отношения между ними существовали. Вождь подарил Александру Александровичу должность генерального секретаря, сделал его «писательским Сталиным». Фадееву сходило с рук то, что другим стоило бы жизни. Дарованное Сталиным положение сделало Фадеева одним из самых заметных людей в стране. Он был окружен почетом, ему разрешалось ездить за границу.
Но за все следовало платить, и Фадеев подписывал бумаги, которые обрекали на смерть подведомственных ему писателей. Иногда проявлял инициативу и сам натравливал ЦК и госбезопасность на писателей, которых уничтожали.
Сталин учил своего любимца:
— Имейте в виду, Фадеев, люди обкатываются, как камешки морской водой. Но вы не умеете обкатывать людей — вот ваша беда. Политик не имеет права быть чересчур впечатлительным. Мало ли какие бывают у людей острые углы, жизнь их обтачивает в интересах общего дела…
Александр Александрович старался. Писатели старшего поколения навсегда запомнили тот день, когда Фадеев на пленуме правления Союза советских писателей со свойственным ему пылом произносил обличительный доклад о «космополитах».
Твардовский подметил в его ораторской манере «натужный пафос и напряженную рыдательную задушевность»… В разгар его выступления в дубовом зале Центрального дома литераторов погас свет. Внесли свечи, и Фадеев продолжил свою мрачную речь при свечах. Люди, которых он называл врагами советской литературы, были ему хорошо известны. Еще недавно он их поддерживал как талантливых искусствоведов и знатоков театра. С некоторыми дружил. И теперь он всех предал. Такова была цена, которую он платил за свое высокое кресло.
Говорят, впоследствии Фадеев каялся, что принял участие в этом позорном деле. Выпив, он говорил, что его вызвали в ЦК и заставили произнести этот доклад:
— Что я мог ответить Иосифу Виссарионовичу? Что я мог? Но он не только исполнял указания сверху, но и проявлял инициативу. Выполняя свой партийный долг, изничтожал то, что считал политически вредным, хотя при этом прекрасно понимал, кто талантлив, а кто бездарен. И бдительно выискивал повсюду идеологическую крамолу.
Это были особые времена. Необходимость и готовность совершать паскудные поступки калечили и приличных людей. Наблюдательный Корней Чуковский обратил внимание на то, что даже обычные человеческие эмоции и то стали опасны. Люди старались не реагировать, не показывать своего отношения! Вместо лиц — маски.
Писавший детские стихи Корней Чуковский и представить себе не мог, в каком мире существовал Фадеев. Пристрастие к алкоголю Александр Александрович объяснял так:
— Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно и нужно выпить, спросите об этом летчиков-испытателей.
Фадеев достиг таких высот, где страшно было находиться.
Смерть Сталина стала для него тяжелым ударом. Во всяком случае, при Сталине он был нужен власти, после смерти вождя новые руководители пожелали увидеть во главе писательской организации кого-то другого. Фадеев олицетворял ушедшую эпоху, он сам был Сталиным в Союзе писателей. Он был просто влюблен в Сталина, восхищался им. Возможно, в определенном смысле вождь заменил ему отца, о котором Фадеев никогда не вспоминал, обиженный его уходом из семьи. Он так и не понял, как к нему относился Сталин. Тот выделял литературного начальника, благоволил к нему, но подлинное отношение вождя так и осталось для Фадеева загадкой.
Фадеев рассказывал Долматовскому:
— Я как-то в присутствии «самого» расчихался ужасно. Сталин даже всерьез спросил: не надо ли врача?
Однажды писательского генсека вызвали «наверх», когда он мыл голову.
«Седина Фадеева, — писал Долматовский, — имела одну особенность — она быстро приобретала неровный желтый оттенок. Почему-то Фадеев очень стеснялся этого. Борьба с желтизной его седины велась при помощи обыкновенной хозяйственной синьки».
Он не успел домыть голову и предстал перед Сталиным с волосами синего цвета. Вождь ничего не сказал, но все время посматривал на Фадеева с ухмылкой. Хрущева поражало то, что Фадеев приходил пьяный на заседания Комитета по сталинским премиям. Сталин говорил членам политбюро:
— Еле держится на ногах, совершенно пьян. Но все это сходило Фадееву с рук.
Если бы он продолжал упорно трудиться над словом, он явно стал бы хорошим прозаиком. Но Александр Александрович выбрал себе другую жизнь: вместо ежедневной работы за письменным столом — заседания, совещания, руководящая деятельность в Союзе писателей. Сыграли свою роль его бурный политический темперамент, окружение, да и исторические обстоятельства…
Он пытался попасть на прием к секретарю ЦК Хрущеву и председателю Совета министров Маленкову. Его не принимали. Прежде такое было невозможно. Перед Фадеевым раскрывались двери любых кабинетов. Он переживал, нервничал, злился.
Фадеев предложил освободить ведущих писателей от всех должностей, чтобы они могли писать. Но писательские генералы прекрасно понимали, что только должности в Союзе писателей, в журналах и издательствах дают им положение и материальные блага. Издавали не по таланту, а по положению. В первую очередь выходили книги тех авторов, кто был при должности. И чем выше должность — тем больше книг, переизданий, сборников и собраний сочинений. Поездки за границу, возможность пользоваться кремлевской медициной и получать кремлевские пайки тоже были привилегией писательского начальства. Поэтому никто не желал расставаться с креслом. А вот самого Фадеева решили убрать, чтобы занять его место.
Руководители Союза писателей Алексей Сурков, Константин Симонов и Николай Тихонов 29 мая 1953 года отправили Хрущеву послание, в котором резко возражали против фадеевских идей, его «неверной панической оценки состояния литературы и неполадок в руководстве ею»:
«А. А. Фадеев фактически отошел от повседневного руководства Союзом писателей, что создавало ненормальную обстановку… Мы считаем, что в интересах самого А. А. Фадеева и для того, чтобы наконец наладилась нормальная работа Союза писателей, следует удовлетворить желание тов. Фадеева — работать только над своим романом и освободить его от обязанностей генерального секретаря Союза писателей».
Фадеев не ожидал этого от товарищей-писателей. Он хотел, чтобы ему продлили отпуск, оставили при должности, но не заставляли приходить на работу. Но товарищи быстро уловили, что после смерти Сталина отношение к Фадееву изменилось, и спешили, устранив его, поделить власть. Фадеев продолжал отправлять Хрущеву и другим руководителям партии и правительства обширные записки со своими предложениями о реорганизации системы управления литературой и искусством. По инерции его записки докладывались Никите Сергеевичу, но вызывали, скорее, неудовольствие и раздражение.
В 1955 году должность генерального секретаря в Союзе писателей ликвидировали (поскольку в партии отменили пост генсека). Фадеев перестал был писательским министром. На XX съезде партии Шолохов, давно ожидавший этого момента, свел счеты с Александром Александровичем:
— Фадеев оказался достаточно властолюбивым генсеком и не захотел считаться в работе с принципом коллегиальности. Остальным секретарям работать с ним стало невозможно. Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева пятнадцать лучших творческих лет его жизни, а в результате мы не имеем ни генсека, ни писателя. Некогда ему было заниматься такими «пустяками», как писание книг… Если к таким литературным руководителям, как Фадеев или Сурков, никто из их товарищей по профессии за решением творческих вопросов не ходил, не ходит и ходить не собирается, то, спрашивается, зачем же нам такие руководители нужны?
Твардовский записал в дневнике 7 июля 1955 года: «Фадеев то и дело задремывает на заседании. В машине — „А вот на XX съезде нас с тобой уже не изберут, и будет нам полегче (пить?)“. Это он в первый раз так о себе, о такой возможности».
На XX съезде партии Фадеева избрали уже не членом ЦК, а всего лишь кандидатом.
Корней Чуковский писал: «Он был не создан для неудачничества, он так привык к роли вождя, решителя писательских судеб — что положение отставного литературного маршала для него было лютым мучением».
Но ведь после смерти Сталина в опале оказался не только Фадеев, но и, скажем, Константин Симонов, который был его заместителем в Союзе писателей и главным редактором «Литературной газеты». Но Симонов пережил потерю должности, опалу, стал много писать, обрел новую славу, не менее громкую. А Фадеев ничего не написал и застрелился. Спился? Говорят, что алкоголизм — самый медленный путь самоубийства. Фадеев вспоминал, что впервые приложился к самогону, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке. Не хотел отставать от взрослых и крепких мужиков.
Засесть за новую работу Фадеев не мог и не хотел. Строил планы. Но ничего так и не сделал. Отвык от писательского труда. И не мог себя пересилить. Он больше никому не был нужен. Сознавая это, Фадеев впал в депрессию. С годами он стал искать спасения от всех проблем в водке и в общении с женщинами. В последнее время — только в водке.
У Фадеева было гипнотическое обаяние. В него влюблялось большое количество женщин, что не удивительно — красивый, высокий, статный мужчина с седой головой. Его первой женой была писательница Валерия Герасимова. Они прожили семь лет, но, что называется, не сошлись характерами. В браке с актрисой МХАТа Ангелиной Степановой ему не хватало душевной теплоты. Мешал ее слишком сильный характер.
Весной 1942 года у него начался роман с поэтессой Маргаритой Алигер. Оба чувствовали себя одинокими и сошлись. Роман этот был скоротечным. Алигер родила от Фадеева дочь — Марию. Совсем молодой Мария покончила с собой.
Валерия Герасимова справедливо писала, что внешние обстоятельства не должны были привести его к самоубийству. Несмотря на опалу, у него оставались «литературная известность, дача, квартира, жена, любовница, охота, рыбалка…».
К роковому выстрелу привели другие причины.
Фадеев был человеком одиноким, закрытым для других. В последние месяцы перед смертью он не пил. У него развилась тяжелая депрессия. Первые проявления душевной болезни обнаружились у него довольно рано. Ему и тридцати не было, когда у него случилась, как он сам выразился, «неврастения в очень острой форме». В1945 году Фадеев уже подумывал о самоубийстве. Зашли к нему в комнату, а он пишет прощальную записку, и на столе лежит наган.
Самоубийство его дочери, похоже, лишь подтверждает генетический характер фадеевского недуга. Он был душевно больным человеком, нуждался в психиатрическом лечении. Но медицина того времени не могла оказать ему такой помощи. Лекарства, способные влиять на биохимические процессы в головном мозге, уже появились на Западе, но еще не дошли даже до лечебно-санитарного управления Кремля. В момент острой депрессии Фадеев лег на диван, обложился подушками и выстрелил прямо в сердце из револьвера системы «наган»…
Оглядываясь назад, можно сказать, что было что-то символическое: первое поручение Фурцевой — разобраться с самоубийством Фадеева. Может быть, она впервые столкнулась с этой ситуацией: волевой, твердый по характеру человек с большим политическим опытом не в силах справиться с навалившимися на него проблемами и решает уйти из жизни. Через пять лет Екатерина Алексеевна сама окажется в такой ситуации.
Корней Чуковский записал в дневнике: «13 мая. Воскресенье. Застрелился Фадеев. Мне очень жаль милого А. А. — в нем — под всеми наслоениями чувствовался русский самородок, большой человек, но боже, что это были за наслоения! Вся брехня Сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие. Он — по существу добрый, человечный, любящий литературу „до слез умиления“, должен был вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем — и пытался совместить человечность с гепеушничеством. Отсюда зигзаги его поведения, отсюда его замученная совесть в последние годы… Он совестливый, талантливый, чуткий — барахтался в жидкой зловонной грязи, заливая свою совесть вином».
Генетическая предрасположенность к той или иной болезни вовсе не означает ее неизбежности. В иных исторических обстоятельствах Фадеев мог бы прожить долгую и счастливую жизнь. Но все, чему он служил, оказалось фальшью. Когда Фадеев застрелился, Юрий Либединский с горечью заметил:
— Бедный Саша! Он всю жизнь простоял на часах, а выяснилось, что стоял на часах перед сортиром.
Тринадцатого апреля 1956 года Фурцеву включили в комиссию президиума ЦК, которая должна была разобраться в истории позорных политических процессов и установить, виновны ли на самом деле маршал Михаил Николаевич Тухачевский, глава правительства Алексей Иванович Рыков, «любимец партии» Николай Иванович Бухарин.
Все эти месяцы через Фурцеву потоком шли документы о фальсифицированных процессах, пытках заключенных, несправедливых приговорах. Началась реабилитация невинно осужденных — причем не только отдельных людей, но и целых народов.
Девятнадцатого апреля обсуждали вопрос о крупных недостатках в работе Министерства внутренних дел. За три месяца до этого хорошо известный Хрущеву заведующий отделом строительства ЦК партии (то есть не чекист) Николай Павлович Дудоров был назначен министром. На президиуме Фурцева предложила ликвидировать Бутырскую тюрьму. Это не сделано и по сей день… Фурцевой, Дудорову и Серову поручили «рассмотреть вопрос о паспортном режиме в Москве».
Десталинизация страны, даже самая робкая, рождала множество вопросов.
Посольство КНР в Москве обратилось в Министерство иностранных дел с просьбой разъяснить принятый в СССР порядок вывешивания портретов «вождей международного рабочего движения и руководителей КПСС и Советского правительства». Китайцев интересовало, какие портреты понесут по Красной площади демонстранты 1 мая.
Министр иностранных дел Молотов 2 апреля 1956 года переадресовал вопрос товарищам по президиуму ЦК. 13 апреля на президиуме решали, чьи портреты нести на первомайской демонстрации. 18 апреля информировали братские государства, что демонстранты понесут портреты Маркса, Ленина, членов президиума ЦК КПСС, а также руководителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран.
На вопрос, который не задавался впрямую, но подразумевался, ответили так: «Участникам демонстраций предоставлена возможность нести портреты Сталина и других деятелей по своему усмотрению». Местным парторганизациям поручили решать самим. В Москве — Фурцевой.
Отменялись многие сталинские постановления. Но что делать со Сталиным — не знали. Шел бесконечный спор: с одной стороны, он совершил тяжкие преступления, с другой — под его руководством строили социализм, одержали победу в войне… Назвать покойного вождя преступником язык не поворачивался. Как быть членам президиума ЦК, которые десятилетиями работали с ним рука об руку? Они тоже в таком случае должны нести ответственность за массовые убийства.
«Бурное время наступило в МГУ и в ряде других вузов после XX съезда, — вспоминал Наиль Биккенин. — Острота обсуждения вопросов, поднятых на съезде, в университете не спадала года два. В актовом зале на двухтысячных собраниях выступали Е. Фурцева, Д. Шепилов, А. Микоян.
Дмитрий Трофимович Шепилов был самым ярким оратором из всех, кого я слышал в те годы в актовом зале. Это была живая речь живого человека. Интеллектом, образованностью, культурой мышления Шепилов выделялся из своего окружения, что его и погубило. Он не нес невнятицу, не бубнил по бумажке текст, а действительно выступал перед аудиторией, аудиторией чуткой, требовательной и трудной для любого оратора…»
После XX съезда в феврале 1956 года Дмитрий Шепилов выступал на партийном собрании Академии общественных наук. Он беспощадно критиковал Сталина. Но собранию не понравилось, что Дмитрий Трофимович обошел вопрос об ответственности других членов партийного руководства, сохранивших свои посты. Об этом откровенно заявили преподаватели академии. Особенно резко выступал будущий академик Бонифатий Михайлович Кедров, сын расстрелянного Сталиным активного участника Октябрьской революции. Кедров требовал привлечь к ответственности соратников Сталина, которые вместе с ним погубили столько невинных людей. Зал очень живо реагировал на эти выступления. Шепилову с трудом удалось погасить бушевавшие в академии страсти.
В другой аудитории возник вопрос о личной ответственности председателя КГБ Ивана Серова, бывшего заместителя Берии, за то, что творили органы госбезопасности. Академик Борис Евсеевич Черток вспоминает, как в закрытом НИИ-88, где создавались ракеты, состоялся партийно-хозяйственный актив. Доклад по поручению ЦК делал генерал Серов. Его выступление — о сталинских преступлениях — подействовало на аудиторию угнетающе. Когда он закончил, в зале раздался срывающийся женский голос:
— Иван Александрович! Объясните, вы-то где были? Вы кем были, что делали? Наверное, громче всех кричали: «Слава Сталину!» Какое право вы имеете говорить о злодействе Берии, если были его заместителем?
Это говорила пожилая работница листоштамповочного цеха. Серов долго молчал. Потом встал и сказал:
— Я во многом виноват. Но виноваты и все, все здесь сидящие. Вы разве не славили Сталина на всех своих собраниях? А сколько раз каждый из вас вставал и до устали аплодировал, когда упоминали имя Сталина на ваших конференциях и собраниях? Всем нам трудно, не будем предъявлять счета друг другу.
Фурцевой открылась страшная практика работы чекистов при Сталине. Формировалась бригада, которая выполняла свою часть работы. На это время они получали всё — материальные блага, звания, должности, ордена, почет, славу, право общения с вождем. Ценные вещи, конфискованные у арестованных, передавались в спецмагазины, где продавались сотрудникам Наркомата внутренних дел. Когда они свою задачу выполняли, команду уничтожали. Наступала очередь следующей бригады, ей доставались все блага.
Разбирая документы, которые приносили из архива, разговаривая с бывшими чекистами, которых приводили в ЦК, Фурцева видела, что где-то в этой страшной империи встречались иногда приличные люди — следователь, который не бил, вахтер в тюрьме, который не был злыднем от природы, надзиратель в лагере, который не лютовал. Встреча с ними была счастьем. В основном же хозяева Лубянки делились на две категории. Очевидные фанатики беззаветно верили Сталину, расстреливали его именем и умирали с его именем на устах. А карьеристы легко приспосабливались к любому повороту партийной линии: кого надо, того и расстреливали. Со временем первых почти не осталось.
Екатерина Алексеевна должна была найти ответ на вопрос: как оценивать этих людей? Считать всех хозяев Лубянки суперзлодеями? Исчадиями ада, опутавшими своими сетями всю страну? Заманчиво возложить вину на какого-нибудь одного человека, сказать с облегчением: «Все дело в нем!»
В какой-то степени могущественный министр или генерал был всего лишь одним из винтиков этой гигантской системы, которая существовала как бы сама по себе. Но он же и подкручивал, налаживал и заводил весь этот механизм, который мог работать только потому, что многие тысячи кадровых сотрудников госбезопасности и еще большее число добровольных помощников сознательно выбрали себе эту службу и гордились ею.
Они превратили страну в полицейское государство, на огромное число людей завели досье, и все структуры общества были пронизаны сотрудниками госбезопасности. Они развратили людей, добились того, что приличные, казалось бы, граждане, спасаясь от страха, или за деньги, квартиру, поездки за границу, а то и просто в надежде на благосклонность начальства доносили на родных, соседей и сослуживцев.
Страх перед арестом выявил все дурное, что есть в человеке. Стало казаться, что удельный вес негодяев выше обычного. Устоять было трудно потому, что перед человеком разверзлась пропасть. Страх и недоверие сделались в советском обществе главными движущими силами. Результатом явился паралич всякой инициативы и нежелание брать на себя ответственность.
Немалому числу людей служба в ГУЛАГе и на Лубянке не просто предоставляла средства к существованию, но и создавала привилегированный образ жизни. В системе НКВД служило около миллиона человек, вместе с семьями это несколько миллионов, для них в существовании ГУЛАГа не было ничего ужасного. А если еще учесть партийный и государственный аппарат и их семьи? Что же удивляться, если в обществе существуют прямо противоположные точки зрения на сталинские репрессии, ГУЛАГ и органы госбезопасности?
Критика Сталина была настолько осторожной, что многими в стране не воспринималась. Мало в чем осведомленные люди просто не верили в то, что им говорили. Смущала и сама атмосфера. Текст хрущевского доклада читали на закрытых собраниях. Публичные обсуждения запрещались, словно речь шла о чем-то сомнительном. Из всех обкомов в ЦК шли докладные записки о ходе обсуждения секретного доклада. Отдел партийных органов ЦК знакомил с ними руководителей партии. Фурцева внимательно читала записки и расписывалась на каждой.
Поляризация мнений была очевидна. Партийные чиновники повторяли формулы из хрущевского доклада. А публика буквально бушевала и требовала ответов на множество вопросов: говорите всю правду! Недовольство неполной критикой сталинизма выражали даже некоторые сотрудники КГБ на партийных собраниях в своих коллективах.
Академик Анна Михайловна Панкратова, член ЦК партии и главный редактор журнала «Вопросы истории», выступавшая с лекциями в Ленинграде, добросовестно записала и передала на Старую площадь все вопросы, которые ей задавали. Ленинградские историки, в частности, недоумевали: «Почему некоторые руководящие партийные работники проявляют такое пренебрежительное отношение к ценностям исторической науки? Так, секретарь ЦК и МГК тов. Фурцева в своем докладе об итогах XX съезда назвала в качестве примера никчемной работы тему „Крестно-купольные храмы XVI века“. Но это драгоценные памятники русского зодчества, их изучение составляет важную задачу русской и мировой науки. Как можно высмеивать такую тему?»
Прежде ученые не позволяли себе сомневаться в мудрости членов президиума ЦК…
В марте 1956 года в Грузии — в Тбилиси, Гори, Сухуми и Батуми — прошли массовые выступления по случаю годовщины смерти Сталина. В основном это была грузинская молодежь, которая не соглашалась с критикой великого соотечественника… Было решено силой подавить возмущение. Военные разогнали манифестации. Погибло двадцать человек. КГБ задержал почти 400 человек.
Кому-то рассказ о сталинских преступлениях казался настолько неправдоподобным, что люди, воспитанные советской пропагандой, просто не хотели ничего слышать. Виктор Федорович Стукалин был в 1956 году первым секретарем Бауманского райкома комсомола столицы. По поручению горкома он собрал районный актив. Стали знакомить комсомольцев с докладом Хрущева о культе личности. Письмо ЦК читал второй секретарь райкома Юрий Александрович Бочаров.
«Буквально с первых же слов в зале начался ропот, — вспоминал Виктор Стукалин. — Некоторые комсомольцы выкрикивали:
— Прекратите заниматься клеветой на Сталина! Мы воспитаны партией, и для нас Сталин — это не просто руководитель. Мы знаем его заслуги перед страной и не хотим, чтобы вы порочили великого человека.
Закончилось тем, что решили прекратить чтение… Мы объявили собрание актива закрытым и поднялись к первому секретарю райкома партии Надежде Николаевне Андреевой. Я подробно проинформировал ее о случившемся. Она тут же позвонила в МГК партии Екатерине Алексеевне Фурцевой и все рассказала. Видимо, не только в нашей комсомольской организации была такая реакция. Это привело к тому, что бюро МГК приняло решение не читать это письмо на больших активах молодежи…»
Пятого апреля 1956 года президиум постановил провести очередной пленум ЦК 4 июня с повесткой «Решения XX съезда партии и задачи улучшения идеологической работы». Имелось в виду продолжение кампании десталинизации. Основной доклад поручили секретарю ЦК Дмитрию Трофимовичу Шепилову. Он вскоре представил проект выступления. Вслед за ним должны были предоставить слово министру обороны Георгию Константиновичу Жукову. Сохранился текст его непроизнесенного доклада «Состояние и задачи военно-идеологической работы», очень жесткий по отношению к Сталину и сталинским преступлениям.
Но из-за сессии Верховного Совета СССР и совещания руководителей социалистических стран пленум перенесли на 7 июня. Секретариат ЦК уже составил список приглашенных. Но 1 июня пленум перенесли уже на осень. 31 августа — новая отсрочка — до декабря 1956 года. Теперь уже основным докладчиком утвердили самого Хрущева. Однако пленум по идеологическим вопросам так и не собрали.
Секретный доклад на XX съезде породил такую бурю эмоций в стране и мире, что в Москве испугались продолжения разговора. Началась кампания по «ликвидации ущерба», нанесенного разоблачением сталинских преступлений.
Смысл хрущевского доклада сводился к тому, что вся вина за преступления ложится на Сталина и нескольких его подручных — Берию и Абакумова. А члены политбюро ни о чем не подозревали. Главное было не допустить и мысли о том, что массовые репрессии стали порождением сталинской системы. Ведь в таком случае следовало бы ставить вопрос о демонтаже всей системы. Поэтому в Москве так не понравились слова лидера итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти о том, что сталинизм — не опухоль, случайно возникшая на здоровом теле, а признак процесса, который привел к вырождению отдельных частей социалистического организма: «Ошибки Сталина вне всякого сомнения были связаны с чрезмерным увеличением роли чиновничьего аппарата в политической и экономической жизни Советского Союза, возможно, прежде всего в самой партии».
Партийный аппарат сопротивлялся дальнейшим антисталинским акциям, потому что у многих партийных секретарей руки были в крови. Западногерманский министр иностранных дел Генрих фон Брентано едко замечал: «Тот факт, что господин Хрущев на последнем партийном съезде осудил мертвого Сталина, многие сочли признаком изменения идеологии… А что, собственно, случилось? Люди, которые в течение десятилетий были ближайшими сотрудниками и сообщниками некоего господина Сталина, теперь, проявляя прямо-таки отвратительную лживость и лицемерие, отмежевываются от того, что они делали при нем и вместе с ним».
Отдел партийных органов ЦК прислал Фурцевой итоговую справку «о работе партийных организаций по разъяснению материалов XX съезда КПСС». Составители справки били тревогу по поводу «непартийных и демагогических выступлений отдельных коммунистов, которым руководящие работники не дают политической оценки и должного отпора». Имелись в виду просто резкие оценки Сталина и системы. Особенно пугали откровенные и искренние выступления работников академических институтов и творческой интеллигенции.
«Дело дошло до того, что в городе Новосибирске, — возмущались руководители отдела ЦК, — в районе авиационного завода враждебными элементами были вывешены антисоветские листовки. Однако секретарь обкома КПСС т. Дерюгин не придал этому политического значения и даже не сообщил в ЦК КПСС, а местные органы государственной безопасности вот уже две недели не могут разоблачить этих врагов».
Только через три года после XX съезда, 21 октября 1959 года, потребовали изъять из книжных магазинов «Краткий курс истории ВКП(б)» — учебник, представлявший собой самую масштабную фальсификацию советской истории.
Почему крупные чиновники не желали отречься от Сталина и после его смерти? А что же им было делать — признать на старости лет, что они трепетали перед преступником и презренным негодяем, погубившим столько людей и едва не погубившим страну? Признать, что маршалами и министрами их сделал негодяй? Это значило бы перечеркнуть собственную жизнь… А вот если Сталин великий, то и они великие.
Однажды в небольшой компании, где присутствовал член президиума ЦК Анастас Иванович Микоян, речь зашла о том, почему так медленно реабилитировали жертв сталинских репрессий. Вдруг Микоян поднялся с места так стремительно, что все обомлели.
— Почему мы, — сказал Анастас Иванович, — устраивали видимость судебного разбирательства… вместо того чтобы реабилитировать всех сразу? Потому, что остерегались, как бы наш народ окончательно не уверился в том, что мы — негодяи. — Микоян чуть помедлил и заключил: — Негодяи! То есть те, кем и были мы на самом деле!
Шестого августа 1956 года Хрущев выступал на общем партийном собрании аппарата ЦК КПСС. Он, как это часто делал, начал с шутки:
— Я не собирался выступать на сегодняшнем собрании. Но ко мне подошел секретарь нашей партийной организации товарищ Лукьянов и спросил: выступлю я или нет. Я ответил ему, что выступать не собирался. Тогда он сказал: хорошо бы вам выступить.
Товарищи по партии шутку оценили и засмеялись. Хрущев говорил о позитивном влиянии XX съезда, но заметил:
— Конечно, так, как был поставлен на съезде вопрос о культе личности, резко, но справедливо, вызвал много кривотолков. Врагам удалось получить текст доклада о культе личности и потом основательно его извратить…
Никита Сергеевич посочувствовал работникам идеологического фронта, которым пришлось развернуться на сто восемьдесят градусов и критиковать то, что они столько лет восхваляли:
— Очень многие товарищи — бедняги (пусть они на меня за это не обижаются), работающие на различных участках идеологического фронта, да почти все товарищи, против «ошибок» которых теперь борются, да и те, которые борются с этими ошибками, сами в той или иной мере замазаны в этом деле.
В зале засмеялись.
Антисталинизм Хрущева не был последовательным. Когда предложили переименовать Сталинские премии, Никита Сергеевич возразил:
— А зачем? Да если бы я имел Сталинскую премию, то с гордостью носил это звание.
Хрущев так и не смог разобраться в своих отношениях со Сталиным. 6 ноября 1957 года он выступал на сессии Верховного Совета, посвященной 40-летию Октябрьской революции:
— Критикуя неправильные стороны деятельности Сталина, партия боролась и будет бороться со всеми, кто будет клеветать на Сталина, кто под видом критики культа личности неправильно, извращенно изображает весь исторический период деятельности нашей партии, когда во главе Центрального комитета был Сталин. Как преданный марксист-ленинист и стойкий революционер, Сталин займет должное место в истории. Наша партия и советский народ будут помнить Сталина и воздавать ему должное.
Эти трудные споры не окончились и по сей день. Сам Никита Сергеевич стал, как говорят моряки, отрабатывать назад. На встрече нового, 1957 года в Георгиевском зале Кремля Хрущев неожиданно провозгласил тост в честь покойного вождя.
Александр Твардовский записал в дневнике: «Нечего удивляться той мере мирового разочарования в идеологии и практике социализма и коммунизма, какая сейчас так глубока, если представить себе на минуту повод и причины этого разочарования. Строй, научно предвиденный, предсказанный, оплаченный многими годами борьбы, бесчисленными жертвами, в первые же десятилетия обернулся невиданной в истории автократией и бюрократией, деспотией и беззаконием, самоистреблением, неслыханной жестокостью, отчаянными просчетами в практической, хозяйственной жизни, хроническими недостатками предметов первой необходимости — пищи, одежды, жилья, огрубением нравов, навыками лжи, лицемерия, ханжества, самохвальства… И даже когда ему самому, этому строю, пришлось перед всем миром — сочувствующим и злорадствующим — признаться в том, что не все уже так хорошо, назвав все это „культом личности“, то, во-первых, он хотел это представить как некий досадный эпизод на фоне общего и „крутого подъема“, а, во-вторых, это признание и „меры“ были того же, что при культе, порядка…»
Комитету государственной безопасности было приказано выявлять и арестовывать «клеветников» и «ревизионистов». Арестовали несколько сотен человек. В декабре 1956 года все партийные организации получили письмо ЦК «Об усилении работы партийных организаций по пресечению вылазок антисоветских, враждебных элементов». Это был серьезный шаг назад от решений XX съезда.
Признаки вольнодумства в Советском Союзе усилили антихрущевские настроения в руководстве страны. Критика Хрущевым Сталина, считали его противники, разрушительна для социализма, и эту критику надо остановить. В 1957 году в Москве разгорелась борьба за власть между Никитой Сергеевичем и его молодыми сторонниками, с одной стороны, и старой гвардией — с другой.
Помимо политических разногласий было и много личного. Никита Сергеевич не упускал случая выставить соратников в глупом свете. Разделавшись с Маленковым и Молотовым, он старался подорвать позиции главы правительства Николая Александровича Булганина, к которому он относился без уважения. Никита Сергеевич уже сообразил, что ему нужны не соратники, а подчиненные.
Из всех сталинских соратников Булганин, пожалуй, запомнился меньше других, хотя этот благообразный господин с бородкой был в какой-то момент самым близким к вождю человеком, несколько лет возглавлял вооруженные силы страны, а при Хрущеве — правительство, принимал иностранных гостей и ездил по миру.
В 1931 году Булганина назначили председателем исполкома Моссовета. Хозяином Москвы Сталин сделал Кагановича, но Лазарь Моисеевич занимал слишком много постов, чтобы вникать в московские дела. Городское хозяйство он перепоручил Хрущеву и Булганину. Они жили в одном доме, даже на одной лестничной площадке, дружили семьями. Сталин всегда приглашал их вместе, с легкой иронией именовал «отцами города».
От других членов политбюро Булганин отличался жизнелюбием. Его пристрастие к женскому полу было широко известно.
«Помню, — рассказывал Хрущев, — был у нас с ним один очень неприятный разговор в Крыму. Ряд товарищей говорили мне:
— Товарищ Хрущев, скажите Николаю Александровичу, пусть он квартиры артисткам не раздает, а тем более на новоселье к ним не ездит. Разговоров много нехороших по этому поводу идет!
Такой разговор был у нас с Булганиным на берегу Черного моря. Состоялось довольно бурное объяснение и по этому вопросу».
Сталин такими мелочами не интересовался и замечаний Булганину относительно его романов не делал. В годы войны он еще больше расположился к Булганину. В ноябре 1944 года он сделал Николая Александровича заместителем наркома обороны, членом Государственного Комитета Обороны, а в феврале 1945-го еще и членом Ставки Верховного главнокомандования. После войны Сталин назначил Булганина своим первым заместителем в военном ведомстве, еще через год сделал министром вооруженных сил. В апреле 1950 года Сталин утвердил Николая Александровича своим первым замом в правительстве. Булганину же доверялось в отсутствие вождя председательствовать на заседаниях бюро и президиума Совета министров СССР.
Хрущев сам провел Булганина в главы правительства после Маленкова. Но тут же принялся подрывать его авторитет. Вскоре после назначения Булганина члены президиума осматривали выставку продукции легкой промышленности. Булганин что-то сказал об искусственном шелке, и Хрущев публично набросился на Булганина:
— Вот видите — председатель Совета министров, а ничего не понимает в хозяйстве, болтает чушь.
Соратники Никиты Сергеевича ничего не забывали и ждали повода сквитаться. Если бы у Хрущева не нашлись такие верные соратники, как Екатерина Алексеевна Фурцева, он бы легко мог потерять свою должность.
Глава шестая
НА ВЕРШИНЕ ВЛАСТИ
Никита Сергеевич не зря считал Фурцеву своим человеком и продвигал. Екатерина Алексеевна пришла на помощь Хрущеву, когда летом 1957 года «старая гвардия» — Молотов, Маленков, Каганович и Булганин — решила свергнуть Никиту Сергеевича.
Шестого апреля 1957 года Хрущеву дали вторую звезду Героя Социалистического Труда за «выдающиеся заслуги в разработке и осуществлении мероприятий по освоению целинных и залежных земель». Вопрос о награждении обсуждался на заседании президиума. Маленков и Каганович не решились проголосовать против. Маленков даже позвонил Хрущеву и сказал:
— Вот, Никита, сейчас поеду домой и от чистого сердца, со всей душой трахну за тебя бокал коньяку.
Только Молотов, который был против награждения, откровенно высказал свое мнение. Хрущев такие обиды не забывал. В мае на встрече с московскими писателями Никита Сергеевич впервые публично неодобрительно отозвался о Молотове:
— Некоторые из вас, здесь присутствующих, говорят о каких-то расхождениях и разногласиях между нами, членами президиума. Я должен здесь прямо и открыто сказать, что все мы, члены президиума, товарищи Анастас, Лазарь, Вячеслав, Маленков, Суслов и другие, едины в проведении ленинской линии партии. Да, у нас в президиуме, в процессе работы бывают споры, чаще всего споры происходят с Молотовым. Молотов иногда выражает несогласие по тому или другому вопросу, это естественно, но это не означает, что у нас нет единства в президиуме.
Слова Хрущева разнеслись по всей Москве.
Молотов возражал против децентрализации управления промышленностью, затеянной Хрущевым. Написал записку, которую разослал членам президиума ЦК. 27 марта 1957 года ее обсуждали. Фурцева первой полностью поддержала Хрущева и атаковала Вячеслава Михайловича — зачем вносит раскол:
— Расстраивает сама форма — обращение в президиум. По содержанию — ничего предметного. Каждый раз какое-то особое мнение товарища Молотова. Тяжелый осадок остается. Печально — он делает это, чтобы след в истории оставить.
Вслед за Фурцевой столь же критически стали высказываться и другие члены президиума ЦК, хотя идея совнархозов нравилась не всем.
Идея Хрущева состояла в том, чтобы коренным образом изменить систему управления экономикой, вместо министерств ввести систему региональных совнархозов.
Третьего апреля 1957 года Фурцева выступала на пленуме Московского горкома:
— Горком привлек к выработке конкретных предложений по структуре руководства московской промышленностью большую группу работников. Всего в подготовке предложений участвовало 265 человек, в том числе министры, заместители министров, руководители крупнейших предприятий, работники райкомов партии. В течение месяца эти товарищи с очень большой ответственностью и с большим желанием принимали участие в выработке этих предложений. Много было споров, много было предложений, и, наконец, пришли к тем, которые розданы членам горкома. Эти предложения являются основой для обсуждения. Мы готовы принять все разумные замечания и предложения, чтобы еще раз продумать, перепроверить и учесть все хорошее.
Всех интересовало перераспределение полномочий. Фурцева предложила оставить исполкому Моссовета управление местной промышленностью, промышленную кооперацию, хлебопечение и швейную промышленность. Все это работало только на москвичей. Возник спор о мебельной промышленности. Моссовет хотел ее оставить себе, полагая, что московские мебельные фабрики должны удовлетворять потребности москвичей.
— По конституции, — объясняла Фурцева, — Московский совет является высшим местным органом советской власти. Следовательно, все организации, в том числе и Московский совет народного хозяйства должны быть ему подчинены. Поэтому Моссовет будет иметь возможность заслушивать на сессиях, на заседаниях исполкома доклады и сообщения о работе промышленности. Но следует учесть, что у Моссовета такое большое собственное хозяйство, что вряд ли ему удастся по-настоящему глубоко заниматься этими вопросами. Поэтому практически ими будут заниматься непосредственно партийные органы.
Уже тогда возник вопрос — не объединить ли Москву и Московскую область в один экономический район?
— Если объединить город и область, — говорила Фурцева, — то мы можем очень осложнить управление промышленностью. Насколько мне известно, и товарищи из областных организаций не ставят этот вопрос. Время покажет.
Возникла тревога: не приведет ли роспуск министерств, отказ от централизованного управления к местничеству?
— В Москве, — обещала Фурцева, — мы общими усилиями постараемся преодолеть местнические тенденции. Это надо будет сделать в самом зародыше, чтобы в корне вырвать вредные тенденции. Если будете чувствовать проявления местничества, отказ от поставок, то немедленно реагируйте… Я думаю, товарищи, что выражу ваше искреннее мнение, если скажу, что московская городская партийная организация, как во многих других больших делах, так и в перестройке руководства промышленностью и строительством будет в передовых рядах. Я уверена, что трудящиеся Москвы с честью выполнят задачи, поставленные нашим Центральным комитетом коммунистической партии!
Все дружно зааплодировали. Секретари Московского горкома были на стороне Никиты Сергеевича.