Пришла весть и о кочевниках. Они не задержались надолго в разрушенном и разграбленном городе, а направились дальше к югу, через пустыню на Газу, где разбили лагерь, наконец остановившись после долгого похода. С юга долетали самые разные противоречивые толки, и де Бриен позвал к себе Кагала.

— Славный рыцарь, — сказал барон, — мои разведчики сообщают мне, что из Египта движется войско мамелюков. Их цель очевидна — они хотят захватить оставленный кочевниками город. Но вот что самое главное — ходят толки о союзе между мамелюками и кочевниками. Если это действительно так, то на нас могут напасть с тыла, пока мы готовимся к сражению с ордой, и мы не сможем выстоять против натиска двух войск с двух сторон. Жители Дамаска проклинают кочевников за то, что те осквернили их святыни, — как мусульмане, так и христиане. Но эти мамелюки родственны туркам по крови, и кто знает, что на уме у Байбарса, их предводителя?

Дорогой Кагал, ты можешь отправиться к Байбарсу для переговоров? Ты своими глазами видел разрушение и разграбление Иерусалима и сможешь рассказать ему правду о том, как нечестивые осквернили Эль Аксу так же, как и Гроб Господень. В конце концов, он ведь мусульманин. По крайней мере, узнай, собирается ли он заключить союз с этими дьяволами. Завтра, когда вперед выступят отряды Дамаска, мы двинемся на юг, чтобы встретить врага прежде, чем он пойдет на нас. Скачи впереди войска под флагом перемирия и возьми с собой столько людей, сколько тебе нужно.

— Дай мне флаг, — сказал Кагал. — Я поеду один.

Он выехал из лагеря еще до заката, безоружный и с флагом перемирия. Только боевой топорик висел на луке седла для защиты от разбойников, не признававших никаких флагов. Он скакал по опустошенной, почти вымершей земле, спрашивая дорогу у странствующих арабов, которые знали все, что происходило вокруг. Миновав Аскалон, Кагал узнал, что мамелюки пересекли Джи-фар и встали лагерем к юго-востоку от Газы. Близость к кочевникам сделала его осторожным, и он свернул к востоку, чтобы избежать нежелательных встреч с разведчиками нечестивых. Он не доверял обманчивой тишине и зорко смотрел по сторонам.

Сумерки уже сгущались, когда кельт въехал в египетский лагерь, расположившийся радом с несколькими колодцами неподалеку от Газы. Когда он увидел оружие мамелюков, их количество и жесткую дисциплину, его охватили дурные предчувствия. Соскочив с коня, Кагал поднял флаг перемирия и показал на свой пояс, на котором не было меча. Дикие мамелюки с острыми птичьими лицами, сверкая доспехами, столпились вокруг него в зловещем молчании, как будто затаили мысль, несмотря на флаг, изрубить пришельца на куски своими кривыми саблями. Однако вместо этого они провели его к куполообразному шелковому шатру, что стоял в середине лагеря.

Возле входа замерли черные рабы, обнажив сабли, а из шатра доносился громкий голос — удивительно знакомый, — выводивший какую-то песню.

— Вот шатер эмира Байбарса Пантеры, кафар, — прорычал бородатый турок.

На это Кагал ответил с истинно королевским высокомерием:

— Проведи меня к своему господину, собака и сообщи обо мне с должным уважением.

С турецкого воина слетела спесь, и с неожиданным почтением он повиновался.

Кагал шагнул к шелковому шатру и услышал зычный голос мамелюка:

— Господин Кизил-малик, посол от баронов Палестины.

Изнутри огромный шатер освещался единственной свечой, стоявшей на полированном столе и излучавшей золотистый свет; вокруг стола на шелковых подушках сидели египетские полководцы, потягивая запрещенное вино. Среди них выделялся высокий плечистый человек в шелковых шароварах, атласной куртке, подпоясанной широким, расшитым золотом кушаком, — вне всякого сомнения, это и был Байбарс, гроза всего юга. У Кагала перехватило дыхание — эти всклокоченные рыжие волосы, это жесткое загорелое лицо со сверкающими синими глазами…

— Добро пожаловать, господин кафар! — воскликнул Байбарс. — Что за новости ты принес?

— Ты был Гаруном-путешественником, — медленно произнес Кагал, — а в Иерусалиме ты был солдатом Акбаром.

Байбарс оглушительно расхохотался.

— Клянусь Аллахом, — проревел он, — по сей день я ношу на голове шрам, как память о той ночной потасовке в Дамиетте. Хорошую же затрещину ты мне тогда дал!

— Ты играешь свои роли, как дешевый лицедей, — сказал Кагал, — но ради чего тебе нужны все эти превращения?

— Знаешь, — ответил Байбарс, — во-первых, я не доверяю ни одному шпиону; я доверяю только себе. Во-вторых, это заставляет меня по-новому смотреть на жизнь. Я не врал тогда, когда рассказывал тебе ночью в Дамиетте, что праздновал мое бегство от Байбарса. Клянусь Аллахом, Байбарсу бывает иногда тяжело нести бремя государственных забот, зато Гарун-путешественник — простой и веселый бродяга с чистой совестью и быстрыми ногами. Когда я становлюсь лицедеем, я убегаю от самого себя и стараюсь быть честным в каждой роли — конечно, до тех пор пока я ее играю. Давай сядем и выпьем.

Кагал покачал головой. Все его тщательно обдуманные дипломатические планы рухнули, стали бесполезными, как дорожная пыль. Тогда он шагнул вперед и заговорил сразу о самом главном.

— Я пришел спросить тебя, Байбарс, — решительно сказал он, — собираешься ли ты со своим войском присоединиться к кочевникам, которые осквернили Гроб Господень и Эль Аксу?

Байбарс осушил кубок и задумался, но Кагал прекрасно знал, что татарин уже давно все решил.

— Аль Кадс мой, и я его возьму, — небрежно сказал Байбарс. — Я очищу мечети. Да, клянусь Аллахом, кочевники сделают эту работу, как того требует наша вера. Они станут хорошими мусульманами. Они отличные воины. С ними я посею гром — а кто пожнет бурю?

— Но в Иерусалиме ты сражался против них! — с горечью напомнил ему Кагал.

— Да, — откровенно признал эмир, — но иначе они перерезали бы мне глотку, как любому франку. Я не мог сказать им: «Стойте, собаки, я — Байбарс».

Кагал кивнул, сознавая, что спорить бесполезно.

— Тогда моя задача выполнена. Теперь я требую, чтобы меня беспрепятственно выпустили из лагеря.

Байбарс с ухмылкой покачал головой:

— Нет, малик. Ты устал и томишься от жажды поэтому ты будешь моим гостем.

Рука Кагала невольно коснулась пустого места на поясе. Байбарс улыбался, но в глазах его сверкал холодный огонь, и рабы рядом с ним тотчас же наполовину вытащили из ножен свои кривые сабли.

— Ты собираешься держать меня, как пленника, несмотря на то что я посол?

— Ты пришел без приглашения, — пожал плечами Байбарс, — я не просил переговоров. Ди Дзаро!

Вперед вышел высокий худощавый венецианец в черной бархатной куртке.

— Ди Дзаро, — сказал Байбарс, усмехаясь, — малик Кагал — наш гость. Садись на коня и скачи в войско франков. Там скажи, что лорд Кагал послал тебя с тайным поручением. Скажи, что он пытается обвести болвана Байбарса вокруг пальца и обещает, что сможет уговорить его не вступать в союз с кочевниками.

Венецианец мрачно ухмыльнулся и вышел из шатра, избегая взора горящих глаз кельта. Кагал знал, что итальянские торговцы часто вступали в тайный сговор с мусульманами, и все же немногие опускались так низко, как этот предатель.

— Ну что ж, Байбарс, — спокойно сказал Кагал, — раз ты сейчас решил играть роль пса, я ничего не могу сделать. У меня нет меча.

— Я очень рад, — весело отозвался Байбарс. — Пойдем, и не тревожься ни о чем. Просто тебе не повезло: ты встал на пути Байбарса! Люди для меня только инструменты, ибо я рожден для великих свершений, — у ворот Дамаска я понял, что те всадники с обагренными кровью руками всего лишь сталь, из которой можно выковать большой мусульманский меч. Клянусь Аллахом, малик, если бы ты мог видеть, как я мчался, словно ветер, в Египет — и вновь пересек Джифар, ни разу не остановившись, чтобы передохнуть! А если бы ты видел меня, когда я прибыл в лагерь кочевников с муллами, воспевавшими преимущества ислама! А как я убедил их дикого Куран-шаха, что его безопасность зависит только от их обращения в нашу веру и от союза с нами! Конечно, я не доверяю этим волкам до конца, поэтому и расположил свой лагерь подальше от них, но когда франки пойдут на нас, они увидят наши войска стоящими рядом и готовыми к сражению и будут ужасно удивлены, если… эта собака ди Дзаро хорошо справится со своим делом!

— Твое вероломство выставляет меня подлым псом в глазах моих людей, — с горечью сказал Кагал.

— Не бойся, никто не назовет тебя предателем, — примирительно ответил Байбарс, — потому что скоро все они до единого погибнут. Они уже тени прошлого, и я избавлю от них землю. Смотри на жизнь проще.

Он протянул наполненный кубок; Кагал, взяв его, сделал небольшой глоток и начал ходить взад и вперед по шатру, как человек, впавший в полное отчаяние. Мамелюки наблюдали за ним, исподтишка ухмыляясь.

— Ну что ж, — сказал Байбарс. — Я был татарским князем, я был рабом, а теперь я снова стану правителем. Шаман Куран-шаха читает для меня по звездам — он говорит, что если я выиграю сражение с франками, то стану султаном Египта.

«Эмир уверен в своих полководцах, — подумал Кагал, — коль при них высказывает свои честолюбивые устремления». Вслух он сказал:

— Франков не волнует, кто будет султаном Египта.

— Да, но сражения и тела погибших — это лестница, по которой я поднимаюсь к славе. Каждая война, которую я выигрываю, укрепляет мою власть. Теперь на моем пути стоят франки, и я отброшу их в сторону. Но шаман предсказал мне странную вещь… Он сказал, что, когда франки пойдут против нас, меч мертвого воина нанесет мне ужасную мучительную рану…

Внезапно Кагал понял, что он незаметно приблизился к столу, на коем стояла свеча. Он поднес кубок к губам, а затем молниеносным движением выплеснул вино на пламя. Свеча зашипела и погасла, и шатер погрузился в кромешную тьму. Одновременно кельт выхватил спрятанный за пазухой кинжал и бросился к тому месту, где должен был сидеть Байбарс.

В темноте он столкнулся с кем-то и, взмахнув кинжалом, глубоко вонзил его в чье-то тело. Раздался вопль, полный смертельного ужаса, и Кагал, выдернув кинжал, отскочил в сторону. Для второго удара времени не было. Люди в шатре кричали и падали, спотыкаясь друг о друга; звенела и скрежетала сталь. Окровавленный кинжал Кагала полоснул по шелковой стене шатра, прорезав в ней длинную щель, и кельт выскочил наружу. При свете звезд он увидел, как к шатру со всех сторон сбегаются египтяне.

Услышав позади себя знакомый ревущий голос, Кагал понял, что в темноте ударил кинжалом не Байбарса, а кого-то другого. Он быстро помчался к привязанным у стойки коням, перепрыгивая через натянутые веревки шатров, — одинокая тень среди множества метавшихся фигур. Мимо него галопом промчался часовой на коне, держа в руке горящий факел. Кельт выпрыгнул из темноты подобно пантере и оказался в седле за спиной часового. Испуганный вопль мамелюка оборвался, когда острый кинжал христианина перерезал ему горло.

Столкнув тело на землю, Кагал успокоил фыркавшего и встававшего на дыбы коня и повернул его в противоположную сторону. Подобно ветру промчался он по гудящему лагерю и вскоре почувствовал, как в лицо ударил теплый воздух равнины. Услышав позади себя топот копыт, он понял, что за ним отправлена погоня, и еще сильнее пришпорил арабского скакуна.

Где-то на севере ему навстречу двигалось войско христиан. Кагал надеялся догнать по дороге венецианца, но тот выехал намного раньше и был уже далеко, а вот преследователи, отправленные Байбарсом, неумолимо приближались…

На рассвете, когда франки снимались с лагеря, к ним прискакал венецианец и рассказал о том, что сбежал от египтян, а затем потребовал встречи с де Бриеном.

Войдя в полусвернутый шатер барона, ди Дзаро сказал:

— Сеньор, меня послал господин Кагал — он сейчас ведет переговоры с Байбарсом. Он уверен, что мамелюки не вступят в союз с кочевниками, и настоятельно просит вас немедленно выступить вперед…

Снаружи раздался быстрый топот копыт — приближался одинокий всадник, чьи развевавшиеся волосы напоминали золотистую вуаль на фоне розоватого неба. Возле шатра де Бриена загнанный конь рухнул на землю. Человек вскочил на ноги и молнией ворвался в шатер.

Ди Дзаро вскрикнул и побледнел, увидев свою смерть — кинжал кельта в мгновение пронзил его сердце, и венецианец, упав, подкатился к ногам Уолтера де Бриена. Барон ошеломленно взглянул на Кагала.

— Во имя Бога, друг мой, какие новости?

— Байбарс соединяет свое войско с войском нечестивых, — ответил Кагал.

Де Бриен опустил голову.

— Что ж, никто не может просить о вечной жизни.

7

Объединенное войско земли обетованной медленно двигалось к югу по мрачной пыльной равнине. Черно-белый флаг тамплиеров плыл рядом с крестом патриарха, а поодаль слабый ветерок колыхал черные знамена мусульман.

Монархов не было с ними. Император Фредерик выдвинул свои притязания на королевство Иерусалим и укрылся на Сицилии, строя заговор против Папы Римского. Командовать баронами был избран де Бриен, разделивший руководство войском с мусульманским полководцем Аль Мансуром эль-Оманом.

Они вновь разбили лагерь в пределах видимости мусульманских застав, и всю ночь ветер, порывами налетавший с юга, яростно трепал их шатры и палатки. К утру разведчики доложили о движении орды кочевников и о том, что мамелюки уже присоединились к ним.

В бледном свете восходящего солнца Рыжий Кагал вышел в полном боевом облачении из своей палатки. Во всем лагере войско пришло в движение — воины складывали палатки и надевали доспехи. В зыбком неясном свете они показались Кагалу призраками: высокий патриарх, отпускавший грехи и благословлявший; огромный командир тамплиеров, пристально наблюдавший за сборами своих мрачных молчаливых воинов; Аль Мансур в золотом шлеме, украшенном изображением птичьей головы… И вдруг кельт застыл, увидев стройную, одетую в доспехи фигуру, которая двигалась сквозь всю эту толчею в сопровождении бородатого карлика с боевым топором на плече.

Ошеломленный, он покрутил головой. Почему так странно замирало его сердце при виде этого таинственного Рыцаря в Маске? Кого или о ком напоминал ему этот стройный юноша и о чем пробуждал горькие воспоминания в его душе? У Кагала появилось ощущение, что он окутан паутиной иллюзий.

В этот миг кто-то обнял его за плечи. Обернувшись, он увидел перед собой шейха Сулеймана ибн-Омада.

— Клянусь Аллахом! — воскликнул шейх. — Благодаря тому что ты меня предупредил, мне не пришлось спать среди руин, оставшихся от моей крепости! Эти поганые псы налетели, словно ветер. Мои лучники стреляли со стен, а ворота были накрепко заперты, и тогда эти дьяволы после единственной неудачной атаки отправились дальше — искать более легкую добычу. Сын мой, будь сегодня рядом со мной!

Кагала тронула неподдельная сердечность старого ястреба пустыни, и он согласился. Вот так и случилось, что к полю боя кельт поехал в рядах мусульман, сверкающие шлемы которых были украшены перьями.

Войско двинулось вперед — их было немногим больше двенадцати тысяч человек — навстречу войску мамелюков и кочевников, в чьих радах насчитывалось пятнадцать тысяч воинов и еще бессчетное количество легковооруженных наемников. В центре правого крыла, впереди всех, свое привычное место занимали тамплиеры — пятьсот мрачных, закаленных в боях воинов; слева от них двигались рыцари святого Джона и рыцари Тевтонского ордена — всего около трехсот человек, а справа ехала небольшая группа баронов с патриархом, державшим в поднятой руке железный скипетр. Объединенные силы их боевых отрядов насчитывали около семи тысяч человек. Остальное войско состояло из кавалерии мусульман, двигавшейся в самом центре всей армии, и воинов эмира Керака, образовавших левый фланг, — смуглые, с ястребиными лицами арабы, более искусные в разбойничьих набегах, чем в сражениях по всем правилам войны.

Вскоре они увидели впереди полчища своих врагов. В объединенном войске загрохотали барабаны и затрубили боевые рога. Мусульманские воины запели боевые песни, но христиане были молчаливы, как люди, идущие навстречу заведомой гибели. Кагал, чей конь шел между конями Аль Мансура и шейха Сулеймана, взглянул в сторону этих мрачных рядов и нашел того, кого искал. Снова его сердце странно забилось при виде стройной фигуры Рыцаря в Маске, который ехал рядом с патриархом. Рядом с рыцарем маячил рогатый шлем юта. Кагал отвернулся, стараясь отогнать мысли о странном наваждении.

Оба войска двигались навстречу друг другу; темные полчища диких всадников ехали впереди выстроенных в правильном боевом порядке рядов мамелюков. Кочевники скакали рысью, образовав подобие строя, и Кагал увидел, как крестоносцы сомкнули свои ряды, чтобы встретить врага, не дрогнув. Дикие всадники пришпорили коней, и темная орда быстро понеслась по равнине. Внезапно они перестроились на всем скаку и, вихрем промчавшись мимо рыцарей, обрушились на мусульман.

Этот маневр, родившийся у хитроумного Байбарса, привел в замешательство все объединенное войско. Арабы закричали и приготовились отразить нападение, но их обескуражила бешеная скорость и неукротимая ярость кочевников.

Они мчались, как ураган, натягивая тетиву луков и стреляя на скаку. На арабов обрушились тучи звенящих, украшенных птичьими перьями стрел. Обтянутые кожей щиты и легкие доспехи оказались бесполезными против этого смертоносного шквала, и ряды мусульман начали быстро редеть. Аль Мансур пронзительно выкрикивал команды, приказывая начать ответную атаку, но арабы, придя в полное смятение, бездействовали. Тут в самый центр их радов ворвался мощный клин кочевников. Кагал снова увидел широкоплечие приземистые фигуры, дикие смуглые лица, мелькающие кривые сабли, которые были гораздо шире и тяжелее легких мусульманских клинков. Он вновь испытал бессильное отчаяние, зная уже непреодолимую и неукротимую силу натиска кочевников.

Его огромный рыжий жеребец задрожал от сильного удара — свистящий клинок обрушился на щит кельта. Кагал привстал на стременах и, отклоняясь то вправо, то влево, начал отражать неистовую атаку дикаря, успевая видеть, как повсюду падали с коней на землю обезглавленные тела мусульман. Клин сверкающих кривых сабель продолжал врезаться все глубже в ряды арабов, уже сломленных и начавших понемногу отступать. Если бы они сомкнулись теснее, то могли бы еще противостоять натиску кочевников, но их боевой дух уже упал, и они были не в состоянии не только начать ответную атаку, но и защититься от бешеной атаки кочевников.

Джон Диксон Карр

Кагал, вынужденный отступать вместе с остальными, сражался с безумным отчаянием, пытаясь отстоять каждый клочок земли под копытами своего коня. Внезапно он услышал голос старого Сулеймана ибн-Омада, который яростно сыпал ругательствами где-то радом с ним, и заметил, как его кривая сабля описывала сверкающие круги смерти над головами дикарей.

«Часы смерти»

— Собаки и собачьи дети! — кричал старый ястреб пустыни. — Мы еще можем достойно ответить! Клянусь Аллахом, франк, давай прижмись ко мне теснее — вот так! А теперь помолись своему Богу и вперед! Эй, дети мои, а ну все ко мне и господину Кагалу! Сын мой, держись рядом со мной! Сражение еще не проиграно! Мы должны драться!

Примечание

Чтобы автора не обвинили (упаси Бог!) в фантазировании, следует объяснить, что часы в форме черепа, о которых идет речь в главе 13, не выдумка. Это подлинные часы, описание которых можно найти в бесценной работе Ф.Дж. Бриттена «Старинные часы и их создатели» и которые ныне находятся в частной коллекции. На них имеется надпись «Муаз, Блуа», но, дабы избежать осложнений, их изготовителем называли часовщика, жившего гораздо позже. Едва ли необходимо заявлять, что часы использованы только в интересах сюжета, персонажи которого никак не связаны с реальными личностями, живыми или мертвыми.

Верные воины Сулеймана сплотились вокруг него и Кагала, и эта небольшая группа отчаянных людей начала прорываться вперед сквозь полчища диких оскаленных лиц, преграждавших им дорогу. Глаза слепило неистовое сверкание стали — кельт уже почти ничего не видел вокруг себя, но, продолжая все яростнее рубить мечом направо и налево, наконец почувствовал, что вырвался из кровавого побоища на открытое пространство. Оглянувшись, он увидел, что ряды мусульман уже полностью обратились в бегство — их черные знамена бесславно колыхались на ветру позади своего войска. Эта безудержная атака совершенно сломила их дух, и они в панике бежали, как перепуганные дети от налетевшего урагана. Конники Дамаска и воины эмира Ки-рака стремительно покидали поле боя под пение непрерывно вонзавшихся в их спины стрел и под свист кривых сабель, рубивших им головы. Мамелюки, до сих пор не принимавшие никакого участия в сражении, теперь наконец устремились вперед, и Кагал заметил огромную фигуру Байбарса, который галопом мчался в гущу битвы. Эмир отогнал вопящих кочевников от их убегающей добычи и перестроил их беспорядочно разбросанные ряды.

Февраль 1935 г.

Дж. Д. К.

Одетые в волчьи шкуры всадники сплотились теснее и рысью понеслись по равнине. Теперь их атака была усилена мамелюками, закованными в серебряные доспехи. Они налетели на франков столь внезапным вихрем, что те не смогли укрепить свои дрогнувшие ряды, дабы поддержать центр, когда их разбитые арабские союзники бежали с поля боя. И все же христиане мужественно встретили врагов.

— А вот теперь я и в самом деле чувствую объятия смерти, — вновь раздался рядом с Кагалом голос шейха Сулеймана. — И конец здесь может быть только один. Клянусь Аллахом, моя голова не предназначена для того, чтобы неверный привязал ее к седлу и возил за собой. Ну что ж, дорога в пустыню для нас открыта. Эй, сын мой, ты что, сошел с ума?

Глава 1

Но Кагал уже поворачивал коня, вырвав поводья из рук вцепившегося в них шейха, на лице которого застыло изумленное выражение. Он поскакал по усеянной телами равнине навстречу серо-стальным рядам, неумолимо двигавшимся вперед.

ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ НА ЛИНКОЛЬНС-ИНН-ФИЛДС

Шейх вновь закричал вслед кельту, пытаясь остановить его безумный порыв.

— Странные преступления? — переспросил доктор Фелл, когда мы обсуждали дело о шляпах и арбалетах,[1] а затем еще более причудливую проблему перевернутой комнаты в Уотерфолл-Мэноре. — Вовсе нет. Такие вещи кажутся странными только потому, что факт преподносится вне должного контекста. Например, — продолжал он, дыша с присвистом, — вор забирается в часовую мастерскую и крадет стрелки от часов. К какой категории преступлений вы бы причислили сие происшествие?

Кагал занял место в рядах христиан как раз в тот миг, когда боевые рога протрубили начало атаки. С клятвами и проклятиями на устах рыцари Креста стремительно бросились вперед, навстречу летевшим к ним бешеным ордам. Пригибаясь под тучами непрерывно летящих стрел, мрачно глядя в лицо врагу, рыцари шли в свой последний бой. Два войска сшиблись, и это было подобно землетрясению. И вот тут впервые орда дикарей дрогнула.

Длинные пики тамплиеров в клочья разметали первые ряды кочевников; огромные крестоносцы начали теснить врагов, сбрасывая их с лошадей. Вплотную с воинами-монахами шло остальное христианское войско, выставив вперед мечи. От неожиданности дикие всадники в волчьих шкурах отступили назад, яростно рыча и бешено размахивая своими смертоносными саблями, но длинные мечи европейцев беспощадно разрубали головы и тела. Кочевники один за другим падали на землю под копыта своих коней, а рыцари все глубже и глубже продвигались в смешавшиеся ряды дикарей, воинственные крики которых сменились воплями ужаса и отчаяния. Орда подалась назад.

Я подумал, что доктор всего лишь предается игре воображения, как с ним часто бывает, когда кружки наполнены пивом, а стулья удобны. Поэтому я ответил, что назвал бы это попросту убийством времени, и ожидал презрительного фырканья, но его не последовало. Доктор Фелл разглядывал кончик своей сигары, его широкое румяное лицо и характерный подбородок со множеством складок стали задумчивыми, насколько задумчивым может быть подбородок, а маленькие глазки прищурились под стеклами очков на черной ленте. Какое-то время он молча пыхтел, поглаживая разбойничьи усы, потом внезапно кивнул.

Но тут Байбарс, увидев, что ход битвы изменился, вновь применил хитроумный маневр. Мамелюки, обогнув самый опасный участок сражения, зашли в тыл к крестоносцам и нанесли им неожиданный удар. Не успевшие еще устать багайризы со свежими силами легко смяли ряды франков в то время, как кочевники прекратили отступать и с новым ожесточением ринулись вперед.

Окруженные со всех сторон, христиане падали один за другим, но, умирая, каждый старался унести с собой жизнь врага. Спиной к спине, в медленно сужавшемся кольце, в центре которого громоздился огромный валун с водруженным на него крестом патриарха, стояло насмерть последнее войско земли обетованной.

— Вы попали в точку! Хм! — Он взмахнул сигарой. — Вот что делало это убийство таким ужасным, когда оно произошло. Сама мысль о том, что Боском намеревался нажать на спуск только с целью убить время…

До тех пор пока конь не пал под ним, Кагал сражался в седле; затем он присоединился к кольцу пехотинцев. Охваченный неистовой яростью, он не чувствовал никакой боли от ран, и время потеряло свой смысл, и казалось, что уже целую вечность сверкает сталь и кружится водоворот лиц, искаженных гневом и отчаянием. Среди кровавого побоища кельт вдруг отчетливо увидел блеснувшие перед ним золотом доспехи; взмахнув мечом, он снес с плеч голову противника и только тогда понял, что убил самого Куран-шаха, хана орды. Вспомнив Иерусалим, он с мстительным наслаждением наступил ногой на мертвое лицо врага.

— Боском? Убийца?

А битва между тем достигла высшего накала. Рядом с кельтом упал на землю мрачный молчаливый командир тамплиеров, затем сенешаль Аскалона и одновременно с ним правитель Акры. Тонкое кольцо защитников Креста редело под ударами кривых сабель; кровь заливала им глаза, а солнце нещадно жгло их; они задыхались от пыли и теряли сознание от ран. Однако христиане продолжали сражаться даже сломанными мечами и копьями, и против этого железного кольца Байбарс снова и снова посылал своих убийц, и каждый раз он видел, как его полчища опять откатываются назад.

— Всего лишь человек, признавшийся в намерении совершить убийство. Что касается подлинного убийцы… Это было скверное дело. Меня не назовешь нервным. — Доктор Фелл шумно высморкался. — Слишком много подкладки — здесь. — Он ткнул себя в живот. — Но даю вам слово, чертово дело по-настоящему пугало меня, и, насколько я знаю, это единственный случай. Напомните, чтобы я как-нибудь рассказал вам о нем.

Но я никогда не услышал об этом от него, так как мы, втроем вместе с миссис Фелл, тем вечером отправились в театр, а на следующий день я должен был уехать из Лондона. Сомнительно, чтобы он стал подробно рассказывать о том, как помог отделу уголовного розыска сохранить лицо, притом весьма необычным образом. Как бы то ни было, любой, кто знает доктора Фелла, стремился бы побольше узнать о деле, от которого ему могло стать не по себе. В конце концов, я услышал эту историю от профессора Мелсона, который наряду с доктором принимал в ней участие. Она произошла осенью, за год то того, как доктор Фелл переехал в Лондон в качестве консультанта Скотленд-Ярда (причины переезда станут понятными в конце этого повествования), и стала последним делом, которое официально вел старший инспектор Дейвид Хэдли перед его намеченной отставкой. Она не состоялась, и ныне он суперинтендент Хэдли, что также станет понятным. Поскольку определенная персона, фигурирующая в этой истории, умерла четыре месяца назад, больше нет причин для молчания. Когда Мелсон закончил рассказ, я понял, почему он, не будучи нервным, обречен всегда избегать окон в потолке и позолоты, почему мотив был настолько дьявольским, а оружие — уникальным, почему Хэдли говорит, что это можно назвать «Делом летающей перчатки», — одним словом, почему мы всегда будем считать проблему часов смерти величайшим делом доктора Фелла.

Солнце уже начало клониться к горизонту, когда, охваченный безумным гневом от того, что ему не удается сломить сопротивление столь жалкой горстки воинов, эмир вновь переформировал ряды своих диких волков и они мощным вихрем обрушились на защитников Креста, оставляя после себя след из окровавленных тел.

* * *

Но даже тогда никто из христиан не отступил. Они падали один за другим под ударами кривых сабель мамелюков, но оставшиеся в живых продолжали сражаться. Внезапно атака прекратилась. Байбарс вновь отвел мамелюков назад, выстраивая их для нового маневра. Оглушенный тишиной Кагал безумными глазами обвел усеянное мертвыми телами поле битвы, и окровавленный, с множеством зазубрин меч выпал из его ослабевшей руки. Его шлем был давно потерян, доспехи пробиты, а из глубокой раны под кольчугой струилась кровь.

Но внезапно он вскинул голову.

— Кагал! Кагал!

Был вечер 4 сентября, что хорошо помнил Мелсон, так как ровно неделю спустя, 15-го числа, он должен был отправиться домой к началу осеннего семестра. Мелсон устал. Трудно назвать это отпуском, когда в свободное от преподавания время вам приходится непременно что-нибудь публиковать для поддержания ученого статуса. Работа над «Кратким изложением «Истории моего времени» епископа Бернета»,[2] под редакцией и с примечаниями доктора философии Уолтера С. Мелсона» тянулась так медленно и он так часто не соглашался со старым сплетником, что даже удовольствие поймать епископа на лжи больше не могло стимулировать его энтузиазм. Тем не менее он благодушно усмехался. Причиной являлось присутствие старого друга, ковыляющего рядом с ним в своей обычной широкополой шляпе и черной накидке, чье объемистое туловище вырисовывалось силуэтом на фоне света уличных фонарей, как всегда, яростно спорящего, стуча для пущей убедительности двумя тростями по пустому тротуару.

Он вытер со лба пот и кровь, застилавшие ему глаза, и подумал, что у него начинается бред. Но тут он снова услышал все тот же голос:

— Кагал!

Они шли по Холборну незадолго до полуночи в прохладном и свежем ночном воздухе. Район Блумсбери оказался неожиданно переполненным, и лучшим жильем, которое Мелсон смог найти, оказалась неудобная спальня-гостиная на пятом этаже дома на Линкольнс-Инн-Филдс. Они возвращались из кинотеатра — доктор Фелл, будучи рабом чар Мириам Хопкинс,[3] настоял на том, чтобы посмотреть фильм дважды. Но днем Мелсон обнаружил в книжной лавке Фойла настоящее сокровище, словарь средневекового латинского шрифта, и доктор категорически отказался идти домой, не взглянув на него.

Он подошел к огромному камню, возле которого грудами лежали тела погибших. Среди этих тел он увидел Вулфгара Юта, узнав его рыжую, воинственно торчавшую бороду. Мощной рукой мертвец все еще продолжал сжимать покореженный и залитый кровью топор, а огромная груда мертвых кочевников под ним свидетельствовала о его неукротимой силе и ярости.

— Кроме того, — проворчал он, — не хотите же вы сказать, что собираетесь лечь спать в такой час? Неужели? Это удручает, приятель! Будь я так молод и проворен, как вы…

— Кагал!

— Мне сорок два, — парировал Мелсон.

Кельт опустился на колени рядом со стройной фигурой Рыцаря в Маске. Он стащил с него шлем — и оцепенел, увидев рассыпавшиеся непослушные черные локоны и ясные глубокие серые глаза. Он невольно вскрикнул:

— Человек, который, едва достигнув тридцати лет, упоминает о своем возрасте, начинает обрастать мхом, — убежденно заявил доктор Фелл. — Я не первый день наблюдаю за вами, и что же я вижу? Вы похожи на усталого Шерлока Холмса. Где ваши жажда приключений и здоровое человеческое любопытство?

— О святые угодники! Элинор! Я, должно быть, схожу с ума…

— «Большой турникет», — сказал Мелсон, увидев знакомый знак. — Здесь нам направо… Я намеревался, — продолжал он, достав трубку и выбивая ее о ладонь, — спросить о вашем здоровом человеческом любопытстве. Есть какие-нибудь новые уголовные дела?

Тонкие руки обвили его шею, и в глазах у него потемнело. Через пробитые доспехи девушки текла кровь.

— Возможно, — буркнул доктор Фелл. — Еще не знаю. Они могут устроить проблему из убийства дежурного администратора магазина, но я в этом сомневаюсь.

— Ты не сходишь с ума, Рыжий Кагал, — прошептала она. — И ты не грезишь. Я наконец пришла к тебе, хотя теперь мы вновь расстанемся. Я причинила тебе смертельное зло, и, только когда ты ушел от меня навсегда, я поняла, как люблю тебя. О, Кагал! Мы родились под несчастливой звездой — мы оба искали свою цель в огне и в тумане. Ты ушел, и я не знала, где тебя искать. Тогда леди Элинор де Курси умерла, и вместо нее родился Рыцарь в Маске. Я понесла свой крест в наказание. Только один верный слуга знал мою тайну, и он пошел со мной на край земли.

— А что там произошло?

— Да, — пробормотал Кагал. — Я помню его — даже мертвый он остался верным товарищем.

— Ну, вчера вечером я обедал с Хэдли, но он вроде бы сам не знает подробностей. Говорит, что не читал рапорт, но поручил дело толковому сотруднику. Похоже, началась эпидемия краж в крупных универмагах, совершаемых женщиной, которую не могут опознать.

— Магазинные кражи не кажутся мне особенно…

— Когда я встретила тебя среди холмов под Иерусалимом, — слабо прошептала Элинор, — мое сердце готово было разорваться и выскочить из груди и упасть в пыль к твоим ногам. Но я не решилась открыться тебе. Ах, Кагал, я умерла сегодня за Крест, но не прошу прощения у Бога. Пусть на все будет Его воля. Но твое прощение мне нужно, а я не осмеливаюсь просить о нем.

— Да, знаю. Но в этих кражах есть что-то чертовски странное. К тому же они привели к скверным последствиям. Проклятие! Мелсон, это меня тревожит! — Несколько секунд, он пыхтел, поправляя очки. — Последствия имели место около недели назад в универмаге «Гэмбридж». Вы когда-нибудь читаете газеты? В ювелирном отделе было нечто вроде распродажи, и магазин был переполнен. По помещению бродил дежурный администратор — безобидный парень в обычной визитке и с напомаженными волосами. Внезапно он схватил кого-то за руку, начались суматоха и крики, стразы с подноса рассыпались по полу, а затем, прежде чем окружающие сумели что-либо понять, администратор рухнул наземь. Кто-то заметил кровь под ним. Его перевернули и увидели, что живот распорот ножом. Вскоре он умер.

— Я давно простил тебя, — с трудом произнес Кагал. — Не печалься больше об этом, моя девочка. Твоей вины было совсем немного. Все это теперь не имеет значения, все желания и мечты людей рассеялись здесь, как утренний туман. Мир кончился на этой равнине.

В узком проходе, именуемом «Большой турникет», было холодно и сыро. Их шаги гулко звучали по каменным плиткам между рядами закрытых магазинов. Вывески громко скрипели, анемичный газовый свет тускло поблескивал на надписях позолотой. Что-то в этих ночных звуках или повествовании спутника заставило Мелсона бросить взгляд через плечо.

— Господи! — воскликнул он. — Вы хотите сказать, что кто-то совершил убийство, дабы избежать поимки на магазинной краже?

— Поцелуй меня, — еле слышно сказала Элинор, борясь с навалившейся на нее тьмой.

— Да, мой мальчик. Я же говорил вам, что дело скверное. Ни улик, ни описания — ничего, кроме того, что это была женщина. Ее видели не менее шестидесяти человек, но все описывают по-разному. Она исчезла — и это все. Ухватиться абсолютно не за что.

Кагал осторожно приподнял ее за плечи, коснувшись запекшимися губами нежных губ. Она судорожно выпрямилась в его руках, и ее прекрасные глаза зажглись каким-то странным светом.

— Что-нибудь ценное было украдено?

— Солнце садится, и мир кончается, — задыхаясь, воскликнула девушка, — но я вижу золотую корону на твоей голове, Рыжий Кагал, и я сижу рядом с тобой на троне славы! Да здравствует король Кагал! Да здравствует Кагал Руад, король Ирландии!..

— Часы. Они лежали на подносе среди образцов, демонстрирующих прогресс в деле изготовления часов начиная от Петера Хеле.[4] — В голосе доктора Фелла послышались странные нотки. — Мелсон, какой номер дома, где вы поселились на Линкольнс-Инн-Филдс?

Она откинулась назад; из уголка ее рта потекла тонкая струйка крови. Кагал бережно опустил безжизненное тело Элинор на землю и поднялся, шатаясь, как в бреду. Он сделал несколько неуверенных шагов, чувствуя тошноту и головокружение. Солнце садилось за край равнины — она казалась Кагалу покрытой тонким платком кровавого тумана, сквозь который было видно, как беспорядочно двигаются неясные призрачные фигуры. В его ушах зазвенел шум множества голосов, и в этом шуме слышались возгласы приветствия королю, сливавшиеся в один мощный хор:

Мелсон остановился — отчасти чтобы зажечь трубку, но также потому, что какое-то воспоминание взбудоражило его, словно внезапное прикосновение к плечу. Спичка чиркнула по наждачной полоске коробка. Возможно, воспоминание пробудило выражение маленьких блестящих глаз доктора Фелла, смотрящих на него не мигая при свете пламени спички, а может быть, то, что часы в направлении Линкольнс-Инн-Филдс начали приглушенно бить полночь. Обладавшему довольно буйным воображением Мелсону чудилось нечто дьявольское в массивной фигуре доктора с развеваемой ветром накидкой, смотрящего на него в узком проходе. Но бой часов — чистое суеверие… Он погасил спичку, и их шаги вновь зазвучали во мраке.

— Номер пятнадцать, — ответил Мелсон. — А что?

— Да здравствует Кагал Руад, король Ирландии!

— Должно быть, вы живете по соседству с человеком, который меня весьма интересует. Судя по отзывам, это странный тип. Его фамилия Карвер, и он знаменитый часовщик. Кстати, вы что-нибудь знаете о часовом деле? Это любопытное занятие. Карвер одолжил универмагу несколько своих наиболее ценных экземпляров — в том числе украденные часы. Кажется, им удалось даже позаимствовать несколько экземпляров в музее Гилдхолла…[5]

Он тряхнул головой, и туман рассеялся. Король зашагал вниз по склону. Отряд всадников с хищными лицами стремительно помчался ему навстречу. Кагал услышал свист стрелы и почувствовал, как железный наконечник пробил его кольчугу. С безумным смехом он вырвал стрелу из груди, и из глубокой раны хлынула кровь. Затем копье пробило его горло, и он, ухватившись за древко, вырвал его и отбросил в сторону, не замедляя шага.

— Чертов вы шарлатан! — сердито воскликнул Мелсон. Потом он усмехнулся, и лунообразная физиономия доктора Фелла расплылась в ответной улыбке. — Наверняка вам не слишком интересен мой словарь. Но я… — Он поколебался. — Я забыл об этом, но сегодня там произошла странная вещь.

— Какая именно?

Острием меча он пробил кольчугу дикого всадника. Предсмертный вопль ужаса кочевника все еще отдавался эхом в голове кельта, когда он отсек занесенную над ним руку с кривой саблей. Брошенная пика вонзилась ему в грудь, но он, словно не замечая этого, взмахнул мечом и нанес сокрушительный удар по шлему, пробив его насквозь. Он увидел залитое кровью лицо с обезумевшими от ужаса глазами, и кочевник с диким криком рухнул с коня на землю.

Мелсон посмотрел вперед между темными стенами, где уличные фонари освещали зеленые деревья на Линкольнс-Инн-Филдс.

Король вонзил острие меча в землю и остановился с гордо поднятой непокрытой головой, глядя на приближавшуюся к нему группу всадников в сверкающих доспехах. Тот, кто скакал впереди всех, натянул поводья так, что его белый конь встал на дыбы. Всадник громко расхохотался — вот так победитель встретился лицом к лицу с побежденным. Позади Кагала солнце садилось в море крови. Над его волосами, развевавшимися на легком ветру, поднималось что-то вроде сияния, и Байбарсу вдруг показалось, что он видит на голове кельта корону из червонного золота.

— Какая-то шутка, — медленно ответил он. — Я толком в ней не разобрался. Это было сегодня утром. Я вышел после завтрака, в начале десятого, покурить и прогуляться. У всех домов там есть крылечко со ступеньками, парой белых колонн и скамейками с обеих сторон. Народу вокруг было мало, но полисмен шел по нашей стороне улицы. Я сидел и курил, глядя на дверь соседнего дома. Он меня интересовал, так как ваш часовщик выставил в окне табличку с надписью «Иоханнус Карвер». Я удивлялся, что в наши дни кому-то хватило духу переделать свое имя на Иоханнус.

— Ну что ж, малик, — усмехнулся татарин, — те, кто пытался помешать предназначению Байбарса, лежат под копытами моих коней, и по ним я совершаю свое блистательное восхождение к империи!

— Ну?

Кагал рассмеялся, и кровь хлынула из страшной раны на горле. Подобно льву, он вскинул голову, подняв меч в королевском приветствии.

— Внезапно дверь распахнулась, оттуда вылетела старуха с суровым лицом и побежала к констеблю. Сначала она пыталась сообщить о какой-то краже, а потом стала требовать, чтобы нескольких соседских детей отдали в исправительную школу. Старуха бушевала вовсю. Затем из дома вышла молодая девушка — красивая блондинка…

— Правитель Востока! — твердым голосом произнес он. — Добро пожаловать в содружество королей! К славе и божественному огню, к золоту и лунному туману, к величию и смерти! Эй, Байбарс, король приветствует тебя!

(Очень красивая, подумал он, с солнцем в волосах и не слишком аккуратно одетая.)

— Естественно, мне не хотелось, чтобы меня видели глазеющим на них, но я притворился, будто ничего не слышу, и остался на крыльце. Насколько я мог понять, леди с суровым лицом была экономкой Иоханнуса Карвера. Сам Карвер провел несколько недель изготовляя большие часы, которые должны были установить на башне загородного дома сэра такого-то. Работа была не по его профилю, и он взялся за нее только для того, чтобы угодить упомянутому сэру, который был его личным другом. Часы были закончены только вчера вечером, Иоханнус покрасил их и оставил сохнуть в задней комнате. Но кто-то проник туда, изуродовал часы и украл стрелки. Шутка?

Внезапно он прыгнул и нанес страшный удар мечом. Ни конь Байбарса, который попятился и захрапел, ни его обученные охранники, ни его собственная ловкость не смогли бы спасти мамелюка от гибели. Сама Смерть спасла его — Смерть, настигшая кельта во время его прыжка. Рыжий Кагал умер в воздухе, и его тело рухнуло на седло Байбарса. Меч, зажатый в мертвой руке, описав дугу, скользнул по лбу эмира, оставив глубокий кровавый след, и вонзился ему в глаз.

— Мне это не нравится, — после паузы заметил доктор Фелл и взмахнул тростью. — Что сделал констебль?

Воины Байбарса вскрикнули, как один, и устремились к своему полководцу. Байбарс покачнулся в седле, побледнев от неожиданной боли. Кровь струилась по его пальцам, зажимавшим страшную рану. Пока его охранники бестолково суетились вокруг него, пытаясь помочь, он поднял голову и увидел единственным глазом, затуманенным от боли, Рыжего Кагала, застывшего мертвым возле ног его коня. На губах кельта застыла улыбка, а его огромный меч лежал на земле рядом с ним.

— Он казался сбитым с толку, но что-то писал в блокноте. Блондинка пыталась успокоить старуху. Она говорила, что это, вероятно, просто глупая выходка и злая к тому же, так как часы испорчены. Потом они вошли в дом. Иоханнуса я не видел.

— Во имя Аллаха! — простонал Байбарс. — Я мертвец.

— О! Девушка принадлежит к его семье?

— Нет, ты не мертв, мой господин! — воскликнул один из его соратников. — Это рана от меча мертвеца, она достаточно серьезна, но не смертельна. А вот войска франков больше нет. Бароны убиты или захвачены в плен, а Крест патриарха повержен. Те из кочевников, что остались в живых, готовы служить тебе, как своему новому господину, с того мига, как Кизил-малик убил их хана. Арабы убежали, и Дамаск теперь тебе не страшен — Иерусалим наш. Теперь ты будешь султаном Египта!

— Думаю, да.

— Я победил, — отозвался Байбарс, впервые в своей дикой жизни переживший потрясение. — Но я наполовину слеп, и какой смысл продолжать убивать этих христиан? Они будут приходить снова и снова, будут с радостью идти на смерть — такова их вера. Чего мы сейчас добились? Они непобедимы, и когда-нибудь — через год или через тысячу лет — они растопчут ислам и вновь наводнят улицы Иерусалима.

— Черт возьми, Мелсон, — проворчал доктор Фелл, — мне жаль, что я не расспросил Хэдли поподробнее. Кто-нибудь еще живет в этом доме или вы не обращали внимания?

— Особого внимания не обращал, но дом большой, и, похоже, там живет несколько человек. Я заметил на двери табличку адвоката. По-вашему, это как-то связано с…

А в вечернем небе над залитым кровью полем страшной битвы уже загорелась первая звезда.

Они вышли на северную сторону Линкольнс-Инн-Филдс. В темноте площадь казалась более обширной, чем днем. Лишь в нескольких окнах домов виднелись полоски света сквозь щели в задернутых портьерах. Деревья напоминали ухоженный лес. Водянистая луна была бледной, как уличные фонари.

— Нам направо, — сказал Мелсон. — Вон там музей Соуна.[6] А двумя домами дальше живу я. — Он провел руками по влажному металлу перил, глядя на фасады зданий. — В следующем доме обитает Иоханнус. По-моему, нет смысла стоять и смотреть на дом…

Сад ужаса

— Я в этом не уверен, — отозвался доктор Фелл. — Парадная дверь открыта.

Оба остановились. Слова доктора подействовали на Мелсона как шок, тем более что в доме номер 16 не было света. Луна и уличные фонари смутно освещали его, как нечеткий рисунок — массивное, узкое и высокое сооружение из красного кирпича, казавшееся почти черным, с белыми оконными рамами и каменными ступеньками, ведущими на крыльцо с круглыми колоннами, поддерживающими крышу, почти такую же маленькую, как колпак часов. Большая дверь была распахнута настежь. Мелсону показалось, что она скрипит.

Когда-то я был Ханвульфом, странником. Не могу объяснить этот факт какими-либо таинственными причинами, да и не буду пытаться. Но в воспоминаниях моих не одна прошлая жизнь — многие. Любой нормальный человек порою вызывает в памяти образы детства, отрочества и юности. Моя память открывает мне образы, которые были Джеймсом Аллисоном в давно забытых веках. Не могу сказать, почему эти воспоминания принадлежат мне, как не могу объяснить мириады других феноменов природы, с коими ежедневно сталкиваюсь я и любой другой смертный. Но, лежа и ожидая смерти, а вместе с нею и освобождения от продолжительной болезни, я ясно и безошибочно вижу широкую панораму тянущихся за мною жизней. Я вижу людей, и каждый из них — я; я вижу зверей, и каждый из них — я.

— Вы полагаете… — шепотом начал он и умолк, завидев под деревом перед домом более темную тень — кто-то стоял там, наблюдая. Но дом уже не был безмолвным. Послышались стон, крик, а затем обрывки слов, звучащих как обвинение. Тень отделилась от дерева, и Мелсон с облегчением разглядел силуэт полицейского шлема. Он услышал твердые шаги и увидел, как зажегся фонарь, когда полисмен поднимался на крыльцо дома номер 16.

Когда в этой жизни я стал человеком, моя память продолжала хранить смыслы всех моих прошлых жизней. Иногда Зверь затмевал во мне Человека, и тогда я ощущал, что между ними нет четкой границы. Сейчас, в веренице воспоминаний, я вижу тусклые сумерки, гигантские деревья первобытного леса, по мягкой земле которого никогда не ступала обутая в кожу нога. Я вижу там широкую косматую фигуру, что двигается неуклюже, но быстро, то прямо, то на четвереньках. Она роется под гнилыми бревнами в поисках гусениц и насекомых, подергивая своими маленькими ушами. Она поднимает голову и, задирая длинную верхнюю губу, скалит желтые зубы. Это — человекообразная обезьяна, и все же я узнаю ее родство с существом, теперь носящим имя Джеймс Аллисон. Родство? Нет, скорее, единство. Я — он, а он — я. Мое тело мягкое, белое, лишенное волос; его тело смуглое, крепкое и косматое. И тем не менее мы — одно, и в его слабом, неразвитом мозгу уже начинают шевелиться и трепетать мысли и мечты, незрелые, хаотические, мимолетные, но составляющие при этом основу всех возвышенных и величественных видений, впоследствии являвшихся людям на протяжении всех долгих веков.

Глава 2

Мое знание на этом не кончается. Оно заходит далеко, очень далеко, в незапамятные вереницы воспоминаний, куда я не осмеливаюсь углубляться; в пропасти, слишком темные и жуткие, чтобы в них мог погрузиться человеческий ум. Но даже здесь я осознаю свою личность, свою индивидуальность. Я утверждаю, что личность никогда не исчезает — ни в черной яме, из которой мы когда-то выползли, слепой, бурной и шумной, ни в той вечной нирване, в которой мы в один прекрасный день окажемся и которую я мельком заметил вдали, сияющую, как голубое сумеречное озеро среди бесчисленных звезд.

СМЕРТЬ НА ЧАСАХ

Но довольно. Я расскажу вам о Ханвульфе. О, это было давным-давно! Не осмелюсь даже сказать когда. Зачем искать жалкие человеческие сравнения, чтобы описать неописуемо, непостижимо отдаленные времена? За эти века земля меняла очертания не один, а дюжину раз, и многие поколения людей исполнили все, предначертанное им судьбой.

Доктор Фелл, дыша с присвистом, двинулся по тротуару и, протянув трость, коснулся ею плеча полисмена. Луч фонаря устремился на него.

Я был Ханвульфом, сыном золотоволосого Эзира — того самого, что с ледяных равнин покрытого тьмой Асгарда рассылал по всему свету племена голубоглазых воинов в походы длиною в несколько веков, дабы они оставили свои следы в самых неожиданных местах. Во время одного из таких южных походов я и родился, потому я никогда не видел родных мест моего народа, где и ныне живет огромное количество северян в своих больших шатрах среди снегов.

— Что-нибудь не так? — спросил доктор Фелл. — Не светите мне в глаза!

Я вырос в этом долгом странствии, стал сильным, мускулистым мужчиной по образу и подобию Эзира, не знавшего никаких богов, кроме Аймира с заиндевелой бородой, чей топор залит кровью многих народов. Мои мускулы были похожи на переплетенные стальные канаты. Мои белокурые волосы словно львиная грива падали на могучие плечи, а на поясе у меня красовалась шкура леопарда. Моя левая рука так же умело владела тяжелым топором, как и правая.

— Ну, сэр… — неуверенно начал констебль.

Год за годом наше племя продвигалось на юг, иногда уклоняясь к востоку или западу, а иногда на многие месяцы оседая на плодородных равнинах, где в изобилии обитали травоядные. Но все-таки мы неуклонно держали путь на юг. Иногда он пролегал по широким безмолвным пространствам, кои никогда не слышали человеческого голоса; иногда нам преграждали путь какие-то странные племена, и, проходя их земли, мы видели обагренные кровью пепелища разрушенных селений. В этих странствиях, охотах и сражениях я стал настоящим мужчиной и научился любить Гуд рун.

— Хорошо, посветите еще секунду. В чем дело, Пирс? Вы меня не узнаете? Зато я узнаю вас. Вы дежурили в участке, у кабинета Хэдли…

Полисмен ошибочно решил, что присутствие доктора Фелла не было случайным.

Что я могу сказать о Гудрун? О, проще описать цвет слепому от рождения! Могу сказать лишь, что ее кожа была белее молока, что ее волосы были живым золотом, а красота ее гибкого тела затмевала красоту греческих богинь. Но вам все равно не понять, какой огонь горел в Гудрун и каким она была чудом. Вам не с чем сравнивать: вы знаете женщин только по женщинам вашей эпохи, которые рядом с ней просто свечи радом со светом полной луны. Такие женщины, как Гудрун, рождаются не каждое тысячелетие. Клеопатра, Таис, Елена Троянская были лишь бледной тенью ее красоты, хрупкой имитацией цветка, что расцветает полным цветом только один раз в жизни.

— Не знаю, сэр, но пойдемте со мной…

Ради Гудрун я отказался от моего племени и моего народа и ушел в пустыню изгнанником и парией, с руками, обагренными кровью. Она принадлежала к моей расе, но не к моему племени: бездомная девочка, которую мы нашли ребенком, блуждающим в темном лесу, отбившимся от какого-то родственного нам странствующего племени. Она выросла у нас, а созрев и превратившись в прекрасную молодую женщину, была отдана Хеймдулу Сильному, самому могучему охотнику племени.

Подозвав Мелсона, доктор Фелл поднялся на крыльцо следом за Пирсом.

Мечта о Гудрун породила безумие и вечно горящее пламя в моей душе, и из-за нее я убил Хеймдула, размозжив ему череп топором прежде, чем он отнес ее в свой широкий шатер. А затем последовало наше долгое бегство от мести племени. Она охотно пошла со мной, потому что любила меня любовью женщин племен Эзира, этим всепожирающим огнем, презирающим слабость. Да, это был дикий век; жизнь была жестока и кровожадна, а слабый умирал первым. Наши чувства не были нежны, наши страсти были то бурей, то волнами, то вспышками битв, то вызовом льва. Наша любовь была так же неистова, как наша ненависть.

В длинном холле за дверью было не совсем темно. Сзади виднелась лестница, и с верхнего этажа падал свет. Невнятный говор умолк, как будто кто-то пережидал и слушал. За одной из дверей слева Мелсон расслышал то, что вначале показалось ему нервным настойчивым шепотом, но потом он понял, что это нестройное тиканье многих часов.

Итак, я увел Гудрун из племени, а убийцы устремились по нашему следу. Они преследовали нас до бурной горной реки, падающей с высоты ревущим, пенящимся потоком, который не осмеливались переплывать даже люди Эзира. Но в сумасшествии нашей любви и неугомонности мы с Гудрун переправились через этот безумный поток и, побитые и израненные, но живые, добрались до дальнего берега.

— Кто там? — крикнул сверху женский голос. — Говорю вам, я не могу пройти мимо него! Он весь в крови! — Голос перешел в плач.

Пирс с громким возгласом побежал к лестнице, освещая ее фонарем; оба спутника последовали за ним. Открывшаяся им лестница была выполнена в стиле, который можно охарактеризовать как чопорный: тяжелые перила, цветастый ковер с укрепляющими его медными прутьями — символом респектабельных английских домов, где нет места насилию; ступеньки не скрипели под ногами. Выходящая на площадку двойная дверь в задней стене верхнего коридора была открыта. Тусклый свет проникал из комнаты, где два человека стояли у порога, а третий сидел в кресле, стиснув руками голову.

Потом мы много дней шли гористыми лесами, населенными тиграми и леопардами, пока путь нам не преградили огромные горы, голубой стеной поднимающиеся к небу.

Поперек порога лежало тело мужчины — казалось, он пытается перевернуться со спины на правый бок. При желтом свете его можно было четко разглядеть — тени играли на мышцах лица и все еще подергивающихся руках. Веки слегка трепетали — из-под них поблескивали белки глаз. Рот был открыт, спина чуть изогнулась, словно от боли. Мелсон мог бы поклясться, что слышит, как ногти несчастного царапают ковер, но это могли быть посмертные рефлексы, так как кровь уже перестала течь изо рта. Пятки последний раз стукнули по полу, а веки застыли, оставив глаза открытыми.

В этих горах на нас обрушились холодные ветры, голод и гигантские кондоры, которые налетали на нас сверху, шелестя огромными крыльями. В жестоких битвах, сопровождавших нас в пути, я расстрелял все стрелы и расколол копье с кремниевым наконечником, но в конце концов мы благополучно перешли через перевал и, спустившись по южному склону, наткнулись на грязные лачуги, ютившиеся между скалами. В них жили миролюбивые люди со смуглой кожей, говорящие на каком-то странном языке и соблюдающие странные обычаи. Нас они встретили мирно, пригласили в свою деревню, поставили перед нами мясо, ячменный хлеб и кислое молоко, а сами сели вокруг. Пока мы ели, в нашу честь женщина тихо била в круглый тамтам.

Мелсон почувствовал слабую тошноту. Он шагнул назад, едва не споткнувшись о ступеньку. Вкупе с видом мертвеца эта мелочь едва не лишила его самообладания.

Мы пришли в их деревню в сумерках, и, пока мы пировали, наступила ночь. Со всех сторон возвышались массивные утесы и вершины, могучие и прекрасные на фоне звездного неба. Небольшое скопление грязных лачуг и крошечные костры терялись в безграничности ночи. Гудрун охватило чувство одиночества, и она крепко прижалась плечом к моей груди. Я никогда не знал страха; я всегда был спокоен и тверд, и мой топор был при мне каждый миг моего существования.

Одной из стоящих в дверях была кричавшая женщина. Мелсон видел только ее силуэт и отблески света на желтых волосах. Но внезапно она метнулась мимо мертвого тела, уронив шлепанец, который покатился по полу, и схватила констебля за руку.

Маленькие смуглые мужчины и женщины сидели вокруг нас и пытались говорить с нами жестами. Их тонкие руки так и мелькали в свете огней. Они жили все время на одном месте, в относительной безопасности, и им не хватало силы и бескомпромиссной жестокости кочевого племени Эзира.

— Он мертв! Посмотрите на него! — Голос стал пронзительным — в нем послышались истерические нотки. — Ну? Разве вы не собираетесь его арестовать? — Она указала на мужчину, который стоял в дверях, тупо глядя вниз. — Он застрелил его! Посмотрите на оружие у него в руке!

Я дал им понять, что мы пришли с севера, преодолели перевал и завтра намерены спуститься на высокое плоскогорье, которое заметили к югу от вершин. Узнав наши намерения, они подняли оглушительный крик, неистово замотали головами и как сумасшедшие забили в барабаны. Они горели желанием что-то сообщить мне, и все одновременно замахали руками, но это лишь еще больше сбило меня с толку. Наконец я понял: они не хотят, чтобы мы спускались с гор. К югу от деревни нас поджидала опасность, но, какого она рода и человек это или зверь, я так и не разобрал.

Мужчина зашевелился, осознав, что держит пистолет с длинным дулом и его палец покоится на спусковом крючке. Едва не выронив оружие, он сунул его в карман, когда констебль шагнул вперед, потом повернулся, и все увидели, что ею голова дрожит как у паралитика. Это был опрятный, чисто выбритый маленький человечек в пенсне, золотая цепочка от которого съехала на ухо и дрожала в такт с головой. Лицо под зачесанными назад волосами мышиного цвета, с остроконечным подбородком, четко очерченным ртом, длинным носом и темными мохнатыми бровями в другое время могло бы казаться решительными, но сейчас его искажал ужас. Оно выглядело особенно нелепо, когда мужчина — семейный поверенный? — пытаясь изобразить достоинство, поднял руку и даже продемонстрировал пародию на улыбку.

Удар обрушился как раз в тот момент, когда гвалт достиг апогея и все мое внимание было приковано к их жестам. Первым намеком стал внезапный шелест крыльев над нашими головами; потом из мрака ночи на нас обрушилось странное темное существо, и когда, я повернулся, огромным крылом оно ударило меня по голове. Я распростерся на земле и тут же услышал пронзительный крик Гудрун, которую от меня отрывали. Вскочив на ноги, дрожа от неукротимого желания рвать и убивать, я увидел, как громадное чудовище исчезает в темноте, неся в когтях белую, кричащую, извивающуюся фигурку Гудрун.

— Моя дорогая Элинор… — начал он, судорожно глотнув.

Взревев от досады и ярости, я схватил топор и бросился в темноту, затем резко остановился в бешенстве и отчаянии: я не знал, куда бежать.

— Уберите его от меня, — сказала девушка. — Неужели вы не собираетесь его арестовать? Он застрелил этого человека. Разве вы не видите оружие?

Рокочущий, рассудительный, почти добродушный голос прозвучал, перекрывая истерику. Доктор Фелл, с широкополой шляпой в руке и спутанными прядями волос, падающими на лоб, встал рядом с девушкой, возвышаясь над ней, как башня.

Когда чудище схватило Гудрун, маленькие человечки с криком бросились врассыпную; прыгая через костры, они стремглав помчались к своим хижинам, но сейчас вернулись назад, скуля, как побитые собаки. Собравшись вокруг меня, вцепившись в меня еще дрожащими от страха руками, они что-то залепетали на своем языке, я же продолжал изрыгать проклятия, мучаясь от собственного бессилия и зная, что они хотят сказать мне нечто такое, чего я никак не могу понять.

— Хм! — произнес он, почесав нос. — Вы в этом уверены? Как насчет выстрела? Мы втроем стояли снаружи дома, но выстрела не слышали.

Наконец они отвели меня обратно к огню. Самый старый человек племени принес кусок выделанной шкуры, глиняные горшочки с красками и палку. На шкуре он нарисовал крылатое существо, несущее белую женщину, — рисунок, конечно, был очень грубый, но смысл до меня дошел. Затем все показали на юг и что-то закричали. Я понял, что чудовище, похитившее Гудрун, и было той опасностью, о которой они меня предупреждали. До сих пор я подозревал, что ее унес один из огромных горных кондоров, но картинка, которую нарисовал старик, скорее напоминала крылатого человека, нежели что-либо другое.

Девушка быстро отвернулась, потому что полисмен склонился над телом. Выпрямившись, он подошел к маленькому человечку в дверях.

Потом он медленно и старательно начал чертить, и я сразу догадался, что это карта. О да, даже в те далекие времена мы пользовались картами, хотя ни один современный человек был бы не в состоянии их разобрать, настолько отличались наши символы от нынешних.

— Дайте мне это оружие, сэр, — заговорил констебль без всяких эмоций.

Человечек опустил руки и быстро отозвался:

Работа была трудоемкой — старик закончил уже за полночь. Я с трудом разобрал его каракули. Теперь все прояснилось. Если я проследую курсом, начертанным на карте, — то есть спущусь по длинной узкой долине, в которой находилась деревня, пройду по плато, одолею несколько неровных склонов и пересеку еще одну долину, — я выйду к месту, где скрывается существо, укравшее мою женщину. На этом месте старик нарисовал нечто похожее на уродливую хижину и сделал вокруг нее несколько странных пометок красной краской. Указав на рисунок и снова повернувшись ко мне, он покачал головой и издал громкий крик, означавший, по-видимому, на языке этих людей какую-то угрозу.

— Вы не должны этого делать, полисмен. Клянусь богом, я не имею к этому никакого отношения. — Его руки начали подергиваться.

— Спокойно, сэр. Просто передайте мне пистолет — только, если можно, рукояткой вперед. Вот так. Ваше имя?

Они пытались убедить меня не ходить туда, но я, горя нетерпением, взял кусок шкуры и немного еды, которую они мне собрали (они были поистине странным народом для того века), схватил топор и отправился в безлунную темноту. Мое зрение было острым, как у дикой кошки, что современному человеку просто трудно представить, а чуял нужную дорогу я не хуже волка. Запечатлев в памяти карту один раз, я мог выбросить ее и безошибочно добраться до места, но я сложил ее и заткнул за пояс.

— Право, это нелепая ошибка! Кэлвин Боском. Я…

Звезды освещали мой путь. Я шел очень быстро, не обращая внимания на зверей, что рыскали вокруг в поисках добычи — будь то пещерный медведь или саблезубый тигр — временами я слышал, как шуршит гравий под лапами; однажды мельком заметил желтые глаза, свирепо горящие в темноте, и какую-то тень. Но я шел вперед, пребывая в таком отчаянии, что не уступил бы дорогу даже самому страшному зверю.

— А кто умерший?

Я пересек долину, поднялся на горный хребет и вышел на широкое плато, изрытое оврагами и усыпанное булыжниками. Я прошел его и в темноте, перед самой зарей, начал спускаться по крутому склону. Он казался бесконечным, падая крутой наклонной плоскостью в кромешную темноту. Но я отважно скользил вперед, не останавливаясь даже для того, чтобы подвязаться кожаным канатом, висевшим у меня на плече. Доверившись судьбе и собственной сноровке, я надеялся спуститься, не сломав шею.

— Не знаю.

В тот самый момент, когда заря коснулась вершин нежным розовым сиянием, я оказался в широкой долине, окруженной огромными утесами. Она простиралась с востока на запад, а на юге утесы сходились друг с другом, придавая ей вид огромного веера.

— Ну-ну! — Пирс устало щелкнул по своему блокноту.

Долину пересекала извилистая река. Деревья росли редко; вместо подлеска был ковер высокой травы, в это время года обычно довольно сухой. Вдоль реки росла сочная зелень и паслись волосатые мамонты — горы костей и мышц.

— Говорю вам, не знаю! — Боском прислонился спиной к дверному косяку в оборонительной позе. На нем был серый шерстяной халат с поясом, аккуратно завязанным узлом.

Я обошел их, сделав довольно большой крюк, так как с этими могучими исполинами вряд ли мог справиться в одиночку. Когда я приблизился, они наклонили вперед свои огромные головы и угрожающе подняли хоботы, но не напали. Я быстро побежал между деревьями к тому месту, где сходились утесы.

Пирс повернулся к девушке:

Солнце еще только окаймляло золотым пламенем восточные горы. Восхождение длиной в целую ночь никак не повлияло на мои железные мускулы. Я не чувствовал усталости — во мне горела неукротимая ярость. Я не знал, что скрывалось за утесами, а строить догадки не хотел. В моем мозгу находилось место только для дикого гнева и жажды убийства.

— Кто он, мисс?

Утесы не составляли сплошную стену — меж ними было ущелье длиной в несколько сотен футов; по нему протекала река и густо росли деревья. Я прошел этот короткий путь и вышел к другой долине или, скорее, к части той же самой, которая снова расширялась за ущельем.

— Я… я тоже не знаю. Никогда не видела его раньше.

Утесы огибали долину с запада и востока широким овалом, который нигде не прерывался, если не считать проблеска чистого неба на юге, означавшего, что там было еще одно ущелье. Сама долина очень напоминала огромную бутылку с двумя горлышками: сверху и снизу.

В той части, где оказался я, на протяжении нескольких сотен ярдов густо росли деревья, но потом эти заросли резко сменялись полем красных цветов. А дальше, за цветочным полем, воздвиглось какое-то странное сооружение.

Мелсон посмотрел на нее. Теперь она стояла лицом к свету, и он мог сравнить свое утреннее впечатление, когда Элинор (Карвер?) бежала по улице, с теперешним. На вид ей лет двадцать семь-двадцать восемь. Хорошенькая в традиционном смысле слова, что, несмотря на нещадную эксплуатацию образа в кинофильмах, является наилучшим вариантом. Среднего роста, тоненькая, но в фигуре ощущается чувственность, дающая себя знать также в глазах, гонких ноздрях и слегка вздернутой нижней губе. Что-то в ее облике показалось Мелсону таким озадачивающим и в то же время очевидным, что он не сразу сообразил, в чем дело. Вероятно, ее подняли с постели, так как длинные завитые волосы были растрепаны, упавший шлепанец валялся в нескольких футах от мертвеца, а поверх красно-черной пижамы была наброшена пыльная синяя кожаная куртка с поднятым воротником, какую носят автомобилисты. Что еще? Свежие румяна и губная помада, подчеркивающие бледность лица. Голубые глаза при взгляде на Пирса стали еще более испуганными. Девушка плотнее запахнулась в куртку.

Теперь я должен рассказывать не только как Ханвульф, но и как Джеймс Аллисон. Дело в том, что Ханвульф лишь смутно воспринимал увиденное и ничего не мог описать. Он понятия не имел об архитектуре. Единственными сооружениями, которые знал Ханвульф и которые строились руками человека, были шатры из лошадиных шкур — их ставил его народ, — и грязные соломенные хижины тех смуглых людей и, конечно, других столь же первобытных племен.

Поэтому я, Ханвульф, могу только сказать, что видел перед собой огромное строение, но никак не мог понять, что это такое. Но я, Джеймс Аллисон, знаю, что это была башня, высотой футов в семьдесят, из необычного зеленого камня, в высшей степени изысканная и казавшаяся воздушной. Башня имела форму цилиндра, и, насколько я мог видеть, в ней не имелось ни дверей, ни окон. Основная часть здания была, вероятно, футов шестьдесят в высоту, а выше поднималась вторая башенка, намного меньше в обхвате, окруженная галереей с резным парапетом. Ее украшали две двери с затейливой резьбой и густо зарешеченные окна.

— Я никогда не видела его раньше! — повторила она. — Не смотрите на меня так! Он… похож на бродягу, верно? Я не знаю, как этот человек вошел в дом, если только он… — кивок в сторону Боскома, — не впустил его. Дверь на ночь всегда запирают и закрывают на цепочку.

Вот и все. Ничто не свидетельствовало о том, что там кто-то жил. Ни единого признака жизни во всей долине. Но мне стало ясно, что это и было то самое строение, которое пытался нарисовать старик из горной деревни; я был уверен, что именно здесь найду Гудрун, если она еще жива.

Пирс сделал запись в блокноте.

Вдалеке, за башней, голубело озеро; в него впадала река, протекающая вдоль изгиба западной стены. Спрятавшись среди деревьев, я разглядывал башню и окружающее ее цветочное поле, которое превращалось в сплошные густые заросли цветов возле стен. На другом конце долины, близ озера, стояли деревья, но на самом цветочном поле не было ни одного деревца.

— Допустим. Ваше имя, мисс?

Я никогда не видел таких цветов. Они росли тесно, почти касаясь друг друга, каждое фута четыре высотой, с одним цветком размером в человеческую голову на каждом стебле, с широкими сочными лепестками, прижатыми друг к другу. Синевато-багровый цвет лепестков напоминал цвет открытой раны. Стебли, толщиной с запястье человека, казались бесцветными, почти прозрачными. Длинные и шаткие, они были укутаны ядовито-зелеными листьями странной формы — вроде наконечника копья. Зрелище было устрашающим, и мне очень захотелось узнать, что скрывается за этими зарослями.

— Элинор… — Она заколебалась. — Элинор Карвер.

— Ну-ну, мисс! Вы уверены, что это ваше настоящее имя?

Во мне сразу же пробудились мои дикие инстинкты. Я почувствовал скрытую опасность, как часто чувствовал сидящего в засаде льва прежде, чем мои органы чувств давали мне знать о нем. Пристально разглядывая густые заросли, я задавался вопросом, не свилась ли там клубком какая-нибудь огромная змея. Раздувая ноздри, я принюхивался, но ветер дул мне в спину. Во всем этом огромном саду было что-то неестественное. Несмотря на довольно сильный северный ветер, ни один листок не шевелился, ни один лепесток не шелестел — цветы стояли недвижимо, зловещие, словно мертвые птицы со свисающими головами. У меня вдруг возникло странное чувство, что они наблюдают за мной, что они живые…

— Почему вы такой настырный? — сердито осведомилась она, но тут же сменила тон. — Простите, я слишком потрясена. Мое настоящее имя Элинор Смит, но мистер Карвер мой опекун и хочет, чтобы я пользовалась его фамилией…

Все это казалось фантастическим сном: по обеим сторонам голубые утесы, чернеющие на фоне закрытого облаками неба; вдалеке спящее озеро; в середине синего с багрянцем поля эта непонятная башня…

— И вы говорите, что этот джентльмен застрелил…

— О, я сама не знала, что говорю!

Одно обстоятельство насторожило меня: хотя ветер дул мне в спину, я совершенно явственно почуял запах цветов — затхлый запах смерти, разложения и гниения, как будто исходящий из склепа.

— Благодарю вас, Элинор, — сказал Боском. Его впалая грудь тяжело вздымалась. — Пожалуйста, пройдите все в мою комнату, сядьте и закройте дверь, чтобы не видеть это ужасное зрелище!

— Пока это невозможно, сэр. А теперь, мисс, — терпеливо продолжал констебль, — расскажите нам, что произошло.

Вдруг я уловил в башне какое-то движение и плотнее припал к земле, скрывшись в траве. Там явно кто-то был. Подтверждая мои предчувствия, из двери верхней башенки вышло странное существо, приблизилось к парапету, оперлось на него и стало смотреть вдаль. Это был человек, но такой, который не мог бы мне присниться даже в страшном сне!

— Но я не знаю!.. Меня разбудили. Моя спальня на нижнем этаже с задней стороны дома — там, где магазин моего опекуна. Дверь начала открываться и закрываться из-за сквозняка. Я встала, выглянула наружу и увидела, что входная дверь в холле распахнута настежь. Это меня встревожило. Я вышла из комнаты, увидела свет и услышала голоса наверху. Я слышала его… — Она опять кивнула в сторону Боскома — в ее глазах были страх и злоба. — Я слышала, как он сказал: «Боже мой! Он мертв…»

— Если вы позволите мне объяснить… — в отчаянии начал Боском.

Он был высоким, могучим, с кожей цвета полированного черного дерева; но ужаснее всего были крылья, сложенные у него за спиной. Я знал, что это крылья — это было очевидно и неоспоримо.

Доктор Фелл беспокойно моргал, глядя на девушку, и собирался заговорить, но она опередила его.

— Я ужасно испугалась, потихоньку поднялась наверх — шаги на лестнице не слышны из-за ковра — и заглянула сюда. Я увидела его стоящим в дверях, склонившись над ним, а другой мужчина стоял у задней стены, отвернувшись.

Я, Джеймс Аллисон, много размышлял о феномене, который увидел глазами Ханвульфа. Был ли этот крылатый человек просто уродом, единичным капризом природы, с незапамятных времен живущим в одиночестве? Или же он был представителем забытой расы, появившейся, правившей и исчезнувшей до того, как пришел человек, такой, каким мы его знаем? Маленькие смуглые люди с холмов, должно быть, пытались рассказать мне об этом, но я их не понял. И все же я, Джеймс Аллисон, склонен верить последней теории. Крылатые люди часто встречаются в мифологии и в фольклоре многих наций и рас. Читая мифы, хроники и легенды, всегда находишь в них упоминание о гарпиях и крылатых богах, ангелах и демонах, а ведь легенды представляют собой искаженные тени доисторических реалий. Я верю, что когда-то раса черных крылатых людей правила в доадамовом мире, и что я, Ханвульф, встретил последнего, оставшегося в живых из этой расы, в долине багровых цветов.

При этих словах они впервые обратили внимание на третьего человека, бодрствовавшего у мертвого тела. Он сидел в комнате Боскома у стола с лампой под абажуром, опираясь на стол локтем и пощипывая пальцами лоб. Как будто с усилием вернув себе самообладание, он поднялся и отошел от стола, сунув руки в карманы. Это был крупный мужчина с оттопыренными ушами, чье лицо оставалось в тени. Он несколько раз кивнул, не глядя на труп.

— И это все, что я знаю, — закончила Элинор Карвер. — Кроме того, что он… — она посмотрела на мертвеца, — хотел забраться сюда и напугать… Он выглядит как бродяга, не так ли? Впрочем, если его умыть и приодеть…

Этим мыслям я предаюсь как Джеймс Аллисон, с высоты моих новых знаний, которые столь же ничтожны, сколь велико мое невежество.

Ее взгляд устремился на Боскома, и она умолкла. Остальные изучали тело на полу. Вряд ли этот человек являл собой приятное зрелище даже при жизни, подумал Мелсон, когда отдельные детали начали проступать сквозь гипнотическую картину убийства. На потрепанном, полностью выцветшем костюме, скрепленном булавками под мышками, виднелись жирные пятна, как от холодного супа. Руки и ноги торчали из коротковатых рукавов и штанин. Незнакомец был мужчиной лет пятидесяти, одновременно костлявым и одутловатым. Медная запонка воротника торчала у шеи, красной и сморщенной, как у индейки, а обломки зубов белели среди минимум трехдневной щетины там, где их не залила кровь. Тем не менее (по крайней мере, в смерти) он не вполне походил на бродягу. Чувствуя это и пытаясь определить причину, Мелсон обратил внимание на почти новые белые теннисные туфли. Внезапно Пирс повернулся к Боскому.

* * *