— Осторожней же надо, — заворчал Билл. — А если бы руку разбил?! Почему не ударил в брюхо?

Тиффани узнала о море благодаря оберткам «Веселого моряка». Она слышала, что оно было большим и рокочущим. В море стояла башня, которая называлась маяком, ночью она ярко светила, чтобы не дать кораблям разбиться о скалы. На картинах луч маяка был блестящим и белым. Она знала об этом так хорошо, потому что видела все это во сне, и просыпалась с ревом моря в ушах.

— Пачкать тут не хотелось, — ответил я. — И ничего я не разбил, так, ссадил слегка костяшки. Они у меня так просолились, что будь здоров!

Вскоре Свен смог сесть и тут же принялся ругать меня, бормоча что-то непонятное.

Девочка слышала, как один из ее дядей сказал, что если смотреть на этикетку табака вверх тормашками, часть шляпы, ухо моряка и кусок его воротника составят картинку женщины без одежды, но у Тиффани никогда не получалось разглядеть ее.

— Говорит: у него нынче свиданка, — объяснил Мухомор, — только ему стыдно возвращаться к своей девчонке с отметиной на челюсти и рассказывать, что его побили.

— Йа, — подтвердил Свен. — Ити, Стиф, скаши ей: я не смоку прийти.

Она аккуратно подняла обертку и понюхала ее. Она пахла Бабулей. Девочка почувствовала, что ее глаза начали наполняться слезами. Она прежде не плакала о Бабуле, никогда. Она плакала из-за мертвых ягнят и из-за порезанного пальца или когда не могла найти дорогу, но никогда о Бабуле. Это казалось неправильным.

— Ага, — кивнул я, — ладно. — Я ей скажу, что ты поскользнулся на пирсе и растянул лодыжку. Где она живет?

— Она тансует ф капаре «Траная Кошка». Пропустив еще стопочку «Олд Джерси Крим», я затянул потуже пояс, и мы с Майком тронулись в путь. Билл вышел за мной на улицу.

«И теперь я не заплачу, — подумала она, аккуратно пряча бумажку в карман передника. — Не по Бабуле, которая умерла…»

— Стив, — попытался он остановить меня, — ну его к черту! Нельзя тебе разгуливать по улицам, когда до матча всего пара часов! Эти, с «Хулигана», подлы, точно клубок змей, а ты сам знаешь, как у тебя в голове размягчается, если в дело замешана баба!

— Крайне оскорбительны мне твои замечания, Билл, — ответил я ему со своеобычным тихим достоинством. — Не припоминаю, чтобы какой-нибудь бабе удавалось меня одурачить. Они для меня все равно что раскрытая книга. И в любом случае, ты что — всерьез полагаешь, будто я могу втюриться в дамочку, вдохновившую размазню вроде шведа? Дьявол! Да это, наверное, какая-нибудь толстуха с физиономией бультерьера! Как там, он сказал, ее звать — Глория Флинн? В общем, за меня не волнуйся, я буду на месте задолго до начала.

Это был ее запах. Бабуля Болит пахла овцами, скипидаром и табаком «Веселый моряк». Три запаха смешались вместе и стали одним запахом, который был для Тиффани запахом Мела. Он следовал за Бабулей Болит, как облако, он подразумевал теплоту и тишину и место, вокруг которого вращался целый мир…

Кабаре «Драная Кошка» находилось в мрачных припортовых кварталах. Когда мы с Майком разыскали его, солнце уже скрылось. Я спросил управляющего, как найти Глорию Флинн, и он ответил, что ее номер только что кончился и теперь она переодевается, так что мне лучше подождать у черного хода. Так я и сделал. Вскоре отворилась дверь, и наружу выпорхнули несколько девушек. Я, вежливо приподняв фуражку, поинтересовался:

— А кто из вас, дамочки, будет Глория Флинн? И тут — провалиться мне на месте! — самая сногсшибательная, самая симптичная из них ответила:

Наверху промелькнула тень. Ястреб упал с неба к Нак Мак Фиглам.

— Вот она я. А что такое?

— Ну, — начал я, пожирая ее восхищенным взглядом, — могу сказать только одно: и отчего такая девушка тратит время на бычий ливер типа Свена Ларсена, когда в порту имеются такие мужчины, как я?

Тиффани подскочила и замахала руками:

— Не шибко-то вольничай! — огрызнулась она.

— О, да я вовсе не вольничаю, — заверил я ее. — Просто пришел передать, что Свен поскользнулся на пирсе и сломал ше… То есть растянул лодыжку и не может нынче свидеться с вами.

— Бегите! Спасайтесь! Он убьет вас!

— О-о, — промурлыкала она, оглядывая меня внимательнее. — А кто вы такой будете?

— Стив Костиган, который его уложил, — брякнул я, позабыв обо всем на свете.

Пиксти повернулись и мгновение смотрели на нее так, как будто она сошла с ума.

— О! — воскликнула она, точно у нее дух захватило. — Тот самый Стив Костиган?

— Ага, — кивнул я, — тот самый Стив Костиган, матрос первой статьи и чемпион «Морячки» в тяжелом весе. Понятное дело, вы меня раньше не видали, иначе не заставили бы своего дружка рисковать жизнью, угощая меня свингом.

— Не бойсь, хозяйка, — сказал Всяко-Граб.

Взгляд ее сделался вроде как удивленным.

— Не понимаю, о чем вы таком говорите.

Птица достигла нижней точки своего падения и, когда она начала подъем, от нее что-то отделилось. Падая, оно, казалось, отрастило два крыла и начало вращаться, как семечко клена, что слегка замедлило падение.

— А, да все в порядке, — поспешно сказал я. — Свен мне сказал, что вы его настропалили полезть на меня, но ведь всякой даме, конечно же, хочется, чтобы ее парень был чемпионом чего-нибудь. Только одного не пойму: что вы нашли в таком растяпе, как Свен?

Она вроде как истерически хохотнула:

Это был пиксти, который все еще безумно вращался, когда врезался в торф в нескольких футах от них. Он встал, громко выругался и рухнул снова. Ругань продолжилась.

— О, понимаю. Что ж, мистер Костиган…

— Да просто Стив, — перебил я ее.

— Хороший шлеп, Хэмиш, — сказал Всяко-Граб. — Вращение тормозишь твой упад. Щас ты ввинтился, как никогда.

— Хорошо. Стив… — Она смущенно хихикнула. — Я не подбивала его ни на что подобное. Просто сказала, что такой здоровенный парень наверняка побьет любого на своем корабле. Он ответил, что чемпион у вас — другой матрос, Стив Костиган. Я и удивилась, что кто-то смог побить его, то есть Свена. Даже представить себе не могла, что он поймет это, будто я заставляю его с кем-то драться. Надеюсь, вы не поранили беднягу?

— Да не, разве что самую малость, — невольно расправил я свою широченную грудь. — С товарищами я всегда стараюсь полегче. Хотя… Ну да, с моей силушкой, бывает, не рассчитаешь… Но послушай, сестренка: я, кажется, знаю одну замечательную крошку, которая вовсе не принимает этого здоровенного болвана всерьез. Тебе просто жаль его, что он такой огромный, неуклюжий и бестолковый, верно?

Хэмиш поднялся помедленнее и на сей раз сумел остаться вертикальным. У него на носу была пара толстых защитных очков.

— Да, — согласилась она, — что-то в этом духе. Он выглядел так одиноко…

— Ну, так это ж просто прекрасно! — чуть не заорал я. — Но забудь про него — после того как я ему задал, он уж не вернется. Найдет себе какую-нибудь туземку либо китаянку. Он же не как я, для него — что в юбке, то и баба… А вот я однолюб. Нет, детка, тебе вовсе не стоит связываться с таким олухом, как он. Тебе просто необходимо водить компанию только с лучшим. Со мной, например.

— Думашь, я мошь и поболе того, — сказал он, пытаясь отвязать от рук несколько тонких кусков коры. — Как чудно с крыльями.

— Может, ты и прав, — ответила она, опустив глазки долу.

— Как ты выжил после такого? — спросила Тиффани.

— Еще бы, — скромно заметил я, — я никогда не ошибаюсь. А теперь пойдем-ка выпьем чего-нибудь. От этих разговоров ужасно пересыхает в глотке.

— О, я совсем не пью спиртного, — ответила она с улыбкой. — Если не возражаешь, идем в то кафе, там подают мороженое.

Очень маленький пилот попытался смерить ее взглядом снизу до верху, но смог смерить только снизу и так далее.

— Договорились. Только прежде позволь представить тебе Майка. Побивает собственный вес как в диких котах, так и в собачьих галетах.

Ну, Майк подал ей лапу, хоть и без особого восторга. Он у меня не шибко-то любит женщин и держится с ними вежливо, но холодно. После этого мы отправились в кафе с мороженым, и, пока глотали эту дрянь, я во все глаза разглядывал свою очаровательную спутницу. Без сомнений, она была прекрасна — вьющиеся русые волосы, огромные темно-синие глаза…

— Что это за мелкая большуха, что знашь так много об авиации? — спросил он.

— А отчего такая замечательная девушка работает в притоне типа «Драной Кошки»? — спросил я.

Она вроде как вздохнула и поникла головой.

Всяко-Граб кашлянул.

— Девушкам часто приходится делать то, что им вовсе не нравится. Я работала в первоклассном акционерном обществе, которое разорилось, так как управляющий захворал и его пришлось отправить домой, в Англию. Нужно было на что-то жить, а другой работы, кроме этой, для меня не нашлось. Когда-нибудь я вернусь домой. У моих родителей — молочная ферма в Нью-Джерси… Какая я дура, что уехала от них! Прямо перед глазами стоит: старый наш белый домик, зеленые луга, ручеек журчит, коровки пасутся…

Пожалуй, с минуту она всхлипывала, потом вздохнула и улыбнулась:

— Кажется, с тех пор прошла целая жизнь…

— Она карга, Хэмиш. Отродье Бабули Болит.

— Ты очень храбрая девушка, — сказал я, тронутый до самых подковок на башмаках, — и мне бы хотелось увидеться с тобой снова. Сейчас я должен идти: дерусь сегодня в «Американской Арене» с одним парнем. Как, не возражаешь против лучшего места в первом ряду, а после — поужинать и потанцевать? Я, правда, танцевать не силен, зато насчет ужинов — зверь!

— О, — изумилась она, — так это ты дерешься с Рыжим Тараканом?

На лице Хэмиша отразился ужас:

— Ну и имечко… Да, если он тот самый тип с «Хулигана».

— Я бы с удовольствием пошла, но у меня через полчаса еще один выход.

— Я берешь свои слова взад, хозяйка, — сказал он, попятившись. — Конечно, карга все знашь. Но это не так плохо, как глядишь, хозяйка. Я всегда шлеп на главу.

— Ну, — сказал я, — если я дерусь, так бой дольше трех-четырех раундов не затянется. Может, мне после матча подойти в «Драную кошку»? Если ты еще не освободишься, подожду.

— Это было бы здорово, — ответила она. И, видя, что я слегка расстроен, добавила: — Если бы знала, что тебе скоро драться, ни за что не заставила бы наедаться мороженым.

— Айе, мы на башку крепки, — сказал Всяко-Граб.

— Да нет, мне оно не повредит. Только бы еще выпить чего посерьезнее, для укрепления желудка.

Это правда, про моряков думают, будто им только дай дорваться до мороженого, и я сам видал ребят, поглощавших его в омерзительных количествах, но для моего желудка оно не годится. Майк — он дочиста вылизал свою вазочку, хотя тоже предпочел бы чего покрепче.

— Ты видел женщину с маленьким мальчиком? — требовательно спросила Тиффани: ей не очень-то понравилось «отродье».

— Только давай не пойдем в салун, — попросила Глория. — В портовых барах подают сущую отраву. А у меня есть неподалеку бутылочка редкого старого вина. Сама я к ней и не притрагиваюсь, держу для хороших друзей, и они очень хвалят. У тебя ведь есть еще немножко времени?

Хэмиш кинул на Всяко-Граба панический взгляд, и тот кивнул.

— Веди, сестренка, — согласился я. — На выпивку или чтоб услужить прекрасной девушке у меня всегда есть время!

— Льстец! — рассмеялась она, слегка хлопнув меня по руке. — Спорю, что ты говоришь то же самое каждой встречной!

— Да, я видашь, — сказал Хэмиш. — На черной лошади. Ехашь от Лоуленда и к чертям…

Словом, к немалому моему удивлению, мы подошли к какому-то ветхому дому, похожему на спортзал. Глория вынула из-под порога ключ.

— Я не сказала — со мной здесь младший братишка, — заговорила она в ответ на мой удивленный взгляд. — Приходится мне содержать и его. Бедняга, взял да поехал за мной… А мистер Салана, хозяин этого зала, позволил ему пользоваться снаряжением. Здорово пошло на пользу. Это его ключ. Вино у меня в одном из шкафчиков.

— Мы не говоришь плохих слов пред каргой! — прогремел Всяко-Граб.

— Это не здесь ли тренируется Тони Андрада? — с подозрением спросил я. — Ежели так, здесь не место девушке. Бойцы вообще встречаются разные, а уж Тони ни в чем доверять нельзя!

— Он всегда вел себя как подобает джентльмену, — ответила она. — Конечно, я здесь бываю изредка, только когда брат тренируется…

— Прошу прощения, хозяйка. Она ускакашь, — сказал Хэмиш, выглядя более робким, чем овца. — Но она узнашь, что я шпионил за ней и напустишь туману. Она пошла на другую сторону, но я думашь, я знаю, куда.

Глория отперла дверь, мы вошли, и она прикрыла ее за собой. К еще большему моему удивлению, я услыхал скрежет ключа в замке. Она зажгла свет, нагнулась за чем-то, повернулась ко мне и, — ничего удивительнее со мной в жизни еще не случалось! В руках ее оказалась увесистая спортивная булава, которой она и треснула изо всех сил по моей голове!

Я был так ошарашен, что только стоял и глядел на нее, разинув рот, а с Майком едва не сделался припадок. Я-то его всю жизнь учил, что женщин кусать нельзя, и теперь он не знал, что делать. Глория тоже смотрела на меня — да так, словно глаза ее вот-вот выскочат из глазниц. Словно бы в оцепенении, она опустила взгляд к обломкам булавы на полу, а затем краска вовсе исчезла с ее лица. Побледнела Глория — вылитый призрак!

— Это опасное место, другая сторона, — сказал Всяко-Граб. — Злые вещи там. Холодное место. Не место для мальца.

— Ну и ну! — укоризненно покачал я головой. — Хорошо вы угощаете друзей! Шутки шутками, но я чуть язык не откусил!

Глория прижалась спиной к стене и в мольбе протянула ко мне руки.

— Не бейте меня! — закричала она. — Пожалуйста, не бейте! Я должна была так сделать!

На холмах было жарко, но Тиффани почувствовала холод. «Как это плохо, — подумала она, — что мне надо туда идти. Я знаю: у меня нет выбора».

Ну, ежели я и видел когда перепуганную девушку, то именно в тот момент. Она прямо вся тряслась!

— Другая сторона? — спросила она.

— Вовсе не стоило так оскорблять меня, — со спокойным достоинством сказал я. — В жизни ни разу не ударил женщину, даже в голову не приходило!

Тут она заплакала:

— Да. Волшебный мир, — сказал Всяко-Граб. — Там… там плохие вещи.

— Ох, мне самой за себя стыдно. Но выслушай меня, пожалуйста. Я тебя обманула. Брат мой — тоже боксер, и он как раз должен был драться с Рыжим Тараканом, но устроитель передумал и предпочел тебя. А этот бой должен был принести нам достаточно, чтобы вернуться в Нью-Джерси, где коровки пасутся на журчащих лугах. Я… Когда ты сказал, что дерешься с Тараканом, я решила устроить так, чтобы ты не явился, и им бы пришлось выпустить Билли, то есть моего брата. Хотела оглушить тебя и связать, пока матч не кончится. Да, я понимаю, ты теперь ненавидишь меня, но я пошла на это от отчаяния! Я умру от такой жизни!

Понятное дело, я перед ней был ни в чем не виноват, но все равно почувствовал себя, точно конокрад.

— Чудища? — спросила Тиффани.

— Не плачь, — начал я утешать ее, — я бы тебе помог чем угодно, только все жалованье поставил, что выиграю нокаутом.

Она подняла заплаканное лицо:

— Такие плохие, как ты мошь придумать, — сказал Всяко-Граб. — Точно такие плохие, как ты мошь придумать.

— О, Стив, ты вполне можешь мне помочь! Просто останься здесь, со мной! Не ходи в «Арену»! Тогда тебя заменят Биллом, и мы сможем уехать домой! Пожалуйста, Стив! Прошу тебя, пожалуйста!

Руки ее обвили мою шею. Да, должен признаться, сердце у меня в отношении слабого пола мягкое, но все же…

Тиффани с трудом сглотнула и закрыла глаза.

— Господи Боже, Глория! Я для тебя хоть со Статуи Свободы спрыгну, но тут — извини. Товарищи поставили на меня все до последнего цента. Не могу я их так подвести.

— Ты не любишь меня! — зарыдала она.

— Хуже чем Дженни? Хуже чем Всадник без головы? — спросила она.

— Ну как же не люблю, — возразил я. — Но, пес меня съешь, я должен! Пожалуйста, не упрашивай. У меня сердце разрывается оттого, что приходится говорить тебе «нет». Погоди-ка! Идея! У вас ведь с братом есть какие-нибудь сбережения, верно?

— Да, немного, — прохныкала она, утирая глаза дурацким платочком с бахромой.

— Так слушай, вы можете их удвоить! Ставьте все на мою победу нокаутом! Лучшего вложения для монет не сыскать! Сегодня весь порт ставит.

— О, да. То были мелкие коты по сравнению с брюквами там. Это больная страна, что приходишь по зову, хозяйка. Это земля, где сны сбываются. Это мир Кроли.

— А если ты проиграешь? — спросила она.

— Я?! — Я фыркнул. — Не смеши! В общем, детка, делай, как я сказал, а мне пора — я уже сейчас должен быть в «Арене»! И, слышь, у меня после матча тоже образуются деньжата, так что вернетесь вы с братишкой к своим зеленым коровкам и журчащим домикам. Но сейчас мне пора!

Прежде чем Глория успела что-нибудь сказать, я вышиб ногой дверь — слишком спешил, чтобы ждать, пока она отопрет, и в следующий миг мы с Майком уже со всех ног летели к «Арене».

— Хорошо. Это тоже не звучит, — начала Тиффани.

* * *

Билл, меряя шагами раздевалку, рвал на себе волосы.

Потом она вспомнила некоторые из своих снов — некоторые из тех, когда вы были очень рады проснуться…

— А, наконец-то! Вот он ты, такой, растакой и еще вот этакий ирландский урод! — кровожадно заорал он. — Где тебя носит?! Хочешь, чтоб я заработал нервенный разрыв сердца?! Ты хоть понимаешь, что заставлять зрителей ждать целых четверть часа — непростительный грех?! Публика жаждет крови, а наши сидят в первом ряду и швыряют в этих кретинов с «Руффинана» сиденьями, чтобы не орали, будто ты смылся! Устроитель сказал: если тебя не будет на ринге через пять минут, он выпустит замену!

— Мы не говорим о хороших снах, не так ли? — спросила она.

— А я размотаю его за ноги и пущу в бухту, — рыкнул я, садясь и сбрасывая башмаки. — Нужно же человеку хоть дух перевести! Слушай, а насчет Свеновой девчонки мы ошиблись! Такая красивая, и вдобавок не про…

Всяко-Граб покачал головой:

— Заткнись и надевай трусы! — взвыл Билл, исполняя воинственный танец на только что снятой мною фуражке. — Тебе хоть кол на голове теши! Послушай, что творится в зале. Если нас не линчуют — считай, повезло!

— Нет, хозяйка. Другие.

Да, обезумевшие зрители шумели, словно стая голодных львов, но это меня нисколько не волновало. Едва я закончил с переодеванием, дверь в раздевалку распахнулась и на пороге появился управляющий «Арены», весь бледный.

«И я со своей сковородкой и «Болезнями овцы», — подумала Тиффани. Она представила Вентворта среди ужасных монстров. У них, наверное, вообще не было конфет. Она вздохнула.

— Я нашел человека вместо Костигана, — начал он, но, увидев меня, умолк.

— Хорошо, — сказала она. — Как мне туда добраться?

— В сторону! — прорычал я, отталкивая его, и тут увидел парня в трусах, выходящего из соседней раздевалки.

К моему изумлению, это оказался Тони Андрада, и даже руки у него уже были забинтованы. При виде меня у него отвисла челюсть, а его менеджер, Эйб Голд, взвыл. С ними были еще двое головорезов — Салана и Джо Кромвель, эти прохиндеи всему Гонолулу известны.

— Ты не знашь путь? — сказал Всяко-Граб.

— Ты чего это здесь делаешь? — зарычал я, глядя Тони в глаза.

— Меня хотели выпустить против Таракана, потому что ты смылся… — начал было он.

Такого она не ожидала. То, что она ожидала, больше походило на: «Ах, ты не мошь сделать это, дорогая, ты же еще маленькая девочка!». Она скорее не ожидала этого, а надеялась. Но вместо этого они действовали так, как будто это была разумная идея…

Билл увидел, что я отвожу правую для удара, и тут же сгреб меня за плечи.

— Ради Господа Бога! После матча с ним разберешься, идем!

— Здорово забавно, что он именно в это время появился здесь, — проворчал я. — Я-то думал, ежели не явлюсь, драться будет Билли Флинн…

— Нет! — сказала она. — Я не знашь ничего вообще! Я этого раньше не делала! Пожалуйста, помогите мне!

— Какой еще Билли Флинн? — спросил Билл, таща меня за собой по проходу, среди взбешенной толпы.

— Младший братишка моей новой девушки, — ответил я, перелезая через канаты. — Если они с ним что-нибудь сделали, я…

— Это правда, Граб, — зашумели Фиглы. — Она плохо знашь каргованье.

Мои рассуждения были прерваны воплями зрителей — приветственных, так как я наконец-то явился, и ругательских, так как появление мое вышло запоздалым.

По одну сторону ринга расположились наши ребята с «Морячки». От их криков крыша едва не взлетела в небеса! С другой сидели эти грубияны с «Хулигана», встретившие меня непристойностями, неприличными звуками и невежливыми замечаниями.

Геть ее к кельде.

Глянув в противоположный угол, я в первый раз увидел Рыжего Таракана. Надеюсь, больше никогда в жизни его не увижу! Он оказался высоким, костлявым и таким уродом — никогда еще подобного не встречал. Веснушки размером с блюдце по всему телу, нос совсем сплюснутый, а поверх низкого, покатого лба — просто до скандалезности рыжая челка! Когда он поднялся с табурета, оказалось, что он еще и кривоногий, а когда мы вышли на середину — вроде как выслушать напутствия рефери, — я с отвращением отметил, что Таракан вдобавок ко всему косоглаз. Сперва думал, он публику разглядывает, так что был малость ошарашен, когда сообразил, что смотрит-то он на меня!

Мы снова разошлись по своим углам, ударил гонг, возвещая начало боя, и тут меня ждал еще один удар.

— Но даже Бабуля Болит никогда не ходишь в пещеру к кельде! — оборвал их Всяко-Граб. — Это не…

Таракан двинулся ко мне, правая рука и правая нога — вперед. Левша! Я был так разозлен, что едва не взорвался. Рыжий, косоглазый, да еще и левша! Да вдобавок — лучший из левшей, с которыми мне доводилось встречаться на ринге!

— Тихо! — прошипела Тиффани. — Разве вы не слышите?

Забыл сказать: я весил сто девяносто, а он — сто девяносто три. К тому же он был всего на три дюйма выше меня, но ручищу мог вытянуть фатомов[1] на пятнадцать. Я думал, он еще так далеко, что и веслом до меня не достанет, как вдруг — бац! — его правая угодила мне в подбородок. Я взревел и бросился вперед, намереваясь закончить бой поскорее. Хотелось сокрушить этого немыслимого урода, пока я от его вида не начну нервничать.

Но все усилия пошли псу под хвост. Левша ведь все делает наоборот: прикрывается правой, а бьет левой и уходит от удара влево, а не вправо. Этот парень выделывал все, на что способен левша, да вдобавок применял множество самолично выдуманных приемчиков. Его прямой правой был силен и быстр, а уж свинг с левой!.. Ох, братцы, как он работал левой! Как ни старался я, он мгновенно достал правой мой глаз, нос и губы, а пока я занимался ею, подоспевшая левая едва не снесла мне башку.

Фиглы заозирались.

Ну да, верно. В такого тощего да долговязого раз попади — пополам переломится. Но мне никак не пробиться было сквозь этот прямой правой с дальнего расстояния! Свинги мои неизменно оказывались слишком короткими, а мой левый хук он неизменно парировал правой. Как я ни старался завязать обмен ударами, разница в длине конечностей сводила все усилия на нет. А я привык работать хуками, прямой левой у меня сильный, но недостаточно точный.

К концу первого раунда мое правое ухо едва не превратилось в клочья. Во втором его хук правой почти закрыл мне глаз, и на лбу моем образовалась глубокая рана. В начале третьего он сбил меня с ног таким левым хуком в корпус — я думал, дыру пробил! Его однопалубники с каждой секундой все больше сходили с ума, а наши ребята взывали к кровавой мести. Но я не волновался: для меня и не такие колотовки привычны, так что ни чуточки не ослабел.

— Слышишь, что? — спросил Хэмиш.

Раздражало только, что Таракана никак не достать. Пока что он не получил ни одного толкового удара. Замечательный был боксер — рядом с ним даже Демпси казался бы стариком-обойщиком с ведерком в единственной руке.

— Это суссурус!

Он ухитрялся все время держать меня на расстоянии и притом здорово избивать, но дело было не в проворстве и не в силе ударов. Уродливая, непривычная внешность — вот что мешало драться! Черт побери, от его взгляда можно было спятить, а я никак не мог заставить себя не смотреть ему в глаза. Пробовал следить за линией пояса или за ногами, но всякий раз мой взгляд невольно возвращался к его несусветным буркалам. Какое-то роковое влечение! Пока я старался понять, куда он нацелился, — бац! — его левая била в совершенно неожиданном направлении, и все начиналось сначала.

Короче, поднимаясь после этого нокдауна в третьем раунде, я был в бешенстве. А потом, гоняясь за ним по всему рингу и поимев с этого только синяк под другой глаз, пришел в отчаяние. А когда до конца раунда оставалось с полминуты, привел публику в восторг, потому что зажмурился и ринулся в атаку, работая бешеными, бестолковыми свингами.



Он, конечно, здорово прошелся по мне, но плевать: пока я не видел его рожи, она не путала моих расчетов, и почти сразу же я попал, без всяких сомнений, в челюсть. Тут с публикой случилась прямо истерика; я открыл глаза и оглянулся в поисках свежего трупа.

И — да, на глаза мне сразу попалось безжизненное тело, но это оказался не Таракан. К вящей своей досаде, я увидел, что под один из моих наугад посланных свингов подвернулся рефери. В тот же миг Таракан послал свинг с левой мне в челюсть, я рухнул, но в падении успел-таки попасть Таракану чуть выше пояса, и удар гонга застал нас всех троих на ковре.

Это почувствовалось, как будто торф задрожал. Небо выглядело, как если бы Тиффани была внутри алмаза. И запахло снегом.

Наши достопочтенные секунданты растащили нас по углам, кто-то окатил рефери ведром воды, и он кое-как смог продолжать встречу, держась за канаты.

Сидя в углу, нюхая вонючую соль и наблюдая, как секунданты Таракана массируют его пострадавшее брюхо, я глубоко задумался, что со мной во время боя случается крайне редко. Я вообще-то не верю, что от размышлений бойцу может быть польза — от них только голова болит. Однако же, хоть и ныла после Тараканова удара челюсть, хоть и двоилось в глазах от его жуткой хари, я почесал Майку нос и принялся соображать. Левша все делает наоборот.

Хэмиш вытащил из жилета свисток и дунул в него. Тиффани ничего не услышала, но в вышине раздался ответный крик.

Девять раз из десяти его прямой правой парирует твою левую. Если, боксируя против обычного бойца, встать в правостороннюю стойку, его левая сделает из тебя фарш. А вот против левши такое должно сгодиться — вы будете на равных.

Словом, в четвертом раунде я не стал рваться вперед, а начал действовать осторожно, не обращая внимания на вопли придурков с «Хулигана», что я, мол, испугался ихнего парня. Рыжий сделал ложный выпад правой, но так неуклюже, что даже я все понял и в тот же миг выстрелил с правой изо всех сил. Перешиб его левый свинг и попал — хорошо, только слишком высоко.

— Я гляну, что там! — крикнул он другим пиксти и помчался через торф.

Он зашатался, и мой молниеносный левый хук под сердце поставил его на четыре кости. На счете «девять» он встал и встретил мою атаку отчаянным левым свингом, от которого малость «поплыло» в голове, но я продолжал наступать и всякий раз, как он шевелил левой, бил с правой. Порой я попадал первым, порой — он, а иногда выходило одновременно, однако мои удары были сильнее. Таракан, как всякий левша, когда «плыл», совсем забывал о правой, поставив все на хороший свинг с левой.

На бегу он поднял руки над головой.

Я погнал его через ринг, но он внезапно остановился и ударил. Увесистый левый хук выбил меня из стойки и раскровянил физиономию, но в тот же миг я сам нанес ему сильнейший хук с левой под сердце. Таракан задохнулся, колени его дрогнули, однако он удержался на ногах и еще раз ударил левой — одновременно с моим ударом правой. Бац! Что-то взорвалось в голове, а затем я услыхал, как рефери считает секунды. Я обнаружил, что лежу на ковре, однако Таракан устроился рядом!

Он двигался быстро, но ястреб, камнем рухнувший с высоты, летел еще быстрее, он подхватил пиксти и аккуратно поднял в воздух. Пока птица махала крыльями, поднимаясь все выше, Тиффани видела, как Хэмиш карабкается вверх по перьям.

Колени рефери до сих пор дрожали, одной рукой он держался за канаты и, не спуская с нас остекленелого взгляда, вел отсчет. Но я-то умудрился встать на счете «шесть»! Мы с Рыжим в одну и ту же секунду попали друг другу прямо «в пуговку», однако моя челюсть оказалась крепче. Он и при счете «десять» даже не шелохнулся — пришлось секундантам уносить его в раздевалку.

А мне, чтобы опять словно заново родиться, хватило соли, воды да нашатыря. Я едва дождался, пока Билл обработает мои раны, живо оделся, забрал у бармена, пришедшего в «Арену» под конвоем ребят с обоих судов, свой выигрыш и шмыгнул в дверь черного хода. Даже Майка оставил на Биллово попечение — он на улицах постоянно грызется со встречными собаками, а я очень спешил.

Оставшиеся Фиглы окружили Тиффани и подняли мечи.

И не только затем, чтобы посмотреть, последовала ли Глория моему совету. Я выиграл полторы сотни монет, что вместе с моей ставкой составило триста. Да полтораста получил за бой. Всего, значит, в кармане моей куртки собралось четыре с половиной сотни зелененьких крупными бумажками. Я был намерен отдать Глории все до цента, если только возьмет. Пусть возвращается в Нью-Джерси, к своим коровкам! Приличной девушке, понятное дело, не место в порту, и я, должен признаться, на бегу мечтал о том времени, когда брошу плавать и, может статься, переключусь на молочный бизнес в Нью-Джерси.

Я направлялся к «Драной кошке», но, пробегая мимо спортзала Саланы, увидел свет в окошке комнаты, служившей чем-то вроде кабинета. А когда подлетел поближе, изнутри до меня вдруг донесся голос Глории. Я остановился и хотел было постучать, но тут же услышал еще голоса — Саланы, Эйба Голда, Джо Кромвеля и Тони. Это заставило меня подкрасться вплотную к двери и прислушаться, хотя я вообще-то подслушивать не люблю.

— У тебя есть план, Граб? — спросил один из них.

— Ты, сестренка, трепаться-то брось, — говорил Голд со своей мерзкой, режущей ухо хрипотцой. — Ты сказала: «Предоставьте это мне!» Мы и предоставили. И что вышло? От тебя требовалось убрать Костигана с дороги, чтобы мы смогли в последнюю минуту подсунуть им на замену Тони. Сама помнишь: устроитель из «Арены» уже согласился организовать матч Тони с Тараканом, но тут в порт вошел корабль Костигана, этот жирный боров передумал и из-за идиотских матросских раздоров выпустил проклятого ирландца. Наш итальяшка разложил бы этого Рыжего за раз — он левшами на завтрак закусывает, и всем фраерам в городе это известно. Все заложились бы за Тони. Мы же собирались поставить последнюю рубаху на Таракана, а Тони лег бы к концу третьего раунда. После чего все мы смогли бы уехать из этой дыры и отправиться в Австралию. Тебе было поручено убрать Костигана. И что вышло, я спрашиваю? Тони уже переоделся, чтобы выйти вместо него, и тут— здрасьте-пожалте — вот он! Чтоб тебя…

— Хорош, парни, мы вот что сделашь. Как только что-то вишь, геть его. Так?

— Ну, я в этом не виновата, — заговорила Глория, да так жестко, я аж оцепенел от удивления. — Я сделала все, что могла. Подцепила этого шведа с «Морячки», настропалила как следует и отправила драться с Костиганом — пусть, думаю, разделает проклятого ирлашку. Или чтобы Костиган, по крайности, хоть руку об него сломал. Но эта сволочь уложила парня, даже пальца не оцарапав, и явилась в «Драную кошку» по мою душу. Я подумала, что он пришел размазать меня по стенке за то, что натравила на него шведа, но этот твердолобый бугай хотел только сказать, что тот остолоп не сможет явиться на свиданку. Представляете? И естественно, тут же клюнул на меня. Я заманила его сюда, чтобы оглушить и запереть до конца матча. Но у этой дубины не череп, а корабельная броня! Я сломала о его башку пятифунтовую булаву, а он даже глазом не моргнул! Ну, скажу вам, надеюсь, никогда больше не придется такого пережить. Когда он и не пошатнулся после моего удара, я думала — мне конец. Уже представила, как он сворачивает мне башку и скармливает ее этому отвратительному людоеду, которого зовет своим бульдогом. Однако никогда не известно, что взбредет в голову этакому крутому с виду драчуну. Он меня пальцем не тронул. Тогда я наврала ему про младшего братика, которому очень нужно выступить в этом матче, чтобы мы смогли уехать домой. Он купился на это так легко — я думала, удастся упросить его смыться по доброму согласию, но он уперся. Посоветовал ставить на него, сказал, что уже должен быть в «Арене», вынес дверь, вякнул что-то насчет встретиться после боя и был таков!

Это вызвало одобрение.

— Складно звонишь! — ухмыльнулся Салана. — Все устроила — лучше не надо! Ладно. Мы нарисовали крупное дело…

— Тоже мне, деловые выискались! — огрызнулась Глория. — С вами на люди совестно показаться, фраера дешевые! «Крупное дело», надо же… Чего вам теперь-то от меня надо? Плакать мне, что ли?

— Да, план хорош, — сказал Псих-Вулли.

— Нам надо, чтобы ты вернула сотню, заплаченную тебе вперед, — зарычал Салана. — Не вернешь — тогда вправду наплачешься.

— Что-о? Думаешь, я ради вас, дешевок, буду за бесплатно жизнью рисковать? Ни единого цента не полу…

До меня донесся звук удара, и Глория закричала было, но крик тут же оборвался, сменившись коротким хрипом.

На земле появлялся снег. Он не падал… это было противоположностью таяния, он поднимался так быстро, что вскоре был уже Нак Мак Фиглам по пояс, а потом и по шею. Некоторые из самых низких начали исчезать, и в тех местах из-под снега раздавались придушенные проклятья.

— Дай ей, Джо, — проскрипел Салана. — Будет тут всякая…

А потом появились собаки, несущиеся к Тиффани с определенно плохими намерениями. Они были большими, черными и очень грузными, с оранжевыми бровями, а их рычание она слышала даже отсюда.

В общем, неважно, как он ее назвал. За подобные слова убивать следует. Вышибив дверь, я шагнул внутрь и тут увидел такое, что глаза мне заволокло багровым туманом.

Она засунула руку в карман передника и вытащила жаба. Он замигал на ярком свету.

Глория сидела в кресле, Салана завернул ей руки за спину — казалось, вот-вот сломает, а Джо Кромвель, впившись левой пятерней в ее белоснежное горлышко, замахнулся правой, чтобы ударить по лицу. Тони с Эйбом смотрели на все происходящее с бесстрасстными презрительными ухмылками.

Все они обернулись на шум. Увидев меня, Салана побледнел и отпустил бедную девушку, но, прежде чем он успел сжать кулаки, я ударил с левой, расплющив ему нос и выбив четыре зуба. Следующий удар снес Джо Кромвелю ухо, так что оно повисло на жилах. Еще один удар отправил его в угол со сломанной челюстью. Почти в тот же миг Эйб Голд едва не достал меня парой бронзовых кастетов, а Тони крепко вломил мне по уху. Но я распрямился и нанес удар правой, после чего Голд улегся поперек Саланы с переломанными ребрами, и продолжил дело левым свингом, начисто обезглавившим бы Тони, кабы я не промазал.

— Ква-как?

Некоторым, чтобы как следует драться, непременно надо разозлиться. Я не из таких, но уж если вправду зол — все вокруг разнесу. Может, на ринге, в обычной обстановке, Тони раздолбал бы меня в пух и перья, но здесь у него шансов не было. Я, даже не чувствуя градом сыпавшихся на меня ударов, промазал несколько свингов подряд, а затем мой всесокрушающий правый, нанесенный едва не от самого пола, угодил ему в челюсть. Тони крутанул полное сальто и, упав, так ударился головой о стену, что рассек себе скальп и наверняка потерял бы сознание, кабы не отключился еще в воздухе.

Тиффани развернула его так, чтобы он все увидел:

В общем, на ногах остался только я, а ведь полутора минут не прошло, как ворвался в комнату. Замер, обозревая учиненное побоище, и надо было мне лишь одного — чтобы вся прочая сволочь, сколько ее ни есть в Гонолулу, явилась защищать дружков. И тут заметил Глорию — забилась в угол, вжалась в стенку, точно хочет об нее расплющиться, лицо — бледное, глаза полыхают ужасом…

— Кто это? — спросила она.

Увидев, что я смотрю на нее, она отчаянно закричала:

— Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Ой, квак тебя! Псы Мрака! Плохо! Огненные глаза и зубы как бритва!

— Чего «пожалуйста, не надо»? — слегка раздраженно спросил я. — Или ты не усвоила с того раза, что я женщин не бью? Я пришел, спас тебя от этих жуликов, а ты меня оскорбляешь!

— Прости, — взмолилась она, — я боюсь и ничего не могу с собой поделать: ты же вылитая горилла…

— Что мне делать?

— Что-о?!

— Исчезнуть?

— То есть ты так ужасно дерешься… — поспешно поправилась она. — Идем прочь отсюда, пока их дружки не подоспели!

— Хоть бы и подоспели… Это им всего-то вроде как урок был… Пес побери, вот так всегда — если разозлит кто-нибудь, я за себя ручаться не могу и обязательно кого-нибудь да покалечу.

— Спасибо! Очень помог! — Тиффани уронила его в карман и вытащила из мешка сковородку.

В общем, вышли мы с ней на улицу, совершенно пустынную и едва-едва освещенную, и Глория сказала:

— Спасибо, что спас меня. Был бы здесь мой брат…

Ничего хорошего не будет, она знала это. Черные псы были большие, их глаза пылали огнем, и когда они при рычании открывали рты, она видела отблеск стали. Она никогда не боялась собак, но эти псы были запредельным кошмаром.

— Глория, — устало перебил ее я, — может, хватит врать? Я стоял за дверью и все слышал.

— Ox! — только и ответила она.

— Ну да, — кивнул я, — пожалуй, с женщинами я всегда дурак дураком. Видимо, втюрился в тебя и недопетрил, что ты собираешься меня надуть. Даже выигранные четыре с половиной сотни приволок, чтобы отдать тебе…

Их было трое, но они кружились так, что как бы она не поворачивалась, она могла видеть одновременно только двоих. Тиффани знала, что первым нападет тот, который позади нее.

С этими словами я вытащил стопку бумажек, укоризненно покачал ею перед глазами Глории и спрятал обратно в карман куртки. В тот же миг она зарыдала:

— Стив, мне стыдно за себя! Ты такой славный, такой благородный…

— Скажи мне о них что-нибудь еще! — крикнула она, поворачиваясь вокруг себя, чтобы не терять их из виду.

— Верно, — ответил я, приосанясь, — ничего не могу с этим поделать. Натура такая.

— Мне так совестно, — всхлипнула она. — Салана заплатил мне сто долларов, чтобы помогла избавиться от тебя. Но, Стив, эта минута перевернула всю мою жизнь! Я не прошу простить — это, наверное, слишком много, а ты и так достаточно сделал для меня. Но завтра я еду домой! То, что я рассказывала про молочную ферму в Нью-Джерси, — единственное! — не было ложью. Я отправляюсь домой, чтобы впредь вести честную жизнь, и хочу один-единственный раз поцеловать тебя. Ведь это ты показал мне всю неправедность моего жизненного пути…

— Говорят, часто бывают на кладбищах, — квакнуло из ее передника.

Тут она обняла меня и крепко поцеловала — я, понятно, и не подумал возражать.

— Я возвращаюсь к простой и чистой жизни, — сказала она. — К зеленым лугам и журчащим коровкам!

— Почему снег на земле?

И как припустила прочь!

Я смотрел ей вслед. На душе было так тепло! «Все же, — подумалось мне, — я понимаю женщин. Даже самых ожесточенных из них смягчает мое сильное, честное и мужественное сердце!»

— Это место стало землей Королевы. Там всегда зима! Когда она насылает чары, приходит зима.

Глория скрылась за углом, а я, устремившись к «Гиберниан бару», запустил руку в карман. И взвыл — да так, что все в округе проснулись в холодном поту. Вот зачем ей понадобилось обнимать меня — деньги исчезли! Любила… Хрен там она меня любила!

Но Тиффани видела зелень неподалеку за кругом снега. Думай, думай…

Страна Королевы. Волшебное место, где чудовища становились реальными.

ДИКАРЬ В ГОРОДЕ

Некоторых вы видели в кошмарных снах. Собаки с огненными глазами и зубами-бритвами, конечно. В реальном мире их не найти, они там не смогут существовать…

Юность на смену детству шаг за шагом приходит, Но так же кошмар кровавый ночью мной верховодит: Цепких когтей захваты со временем все сильнее, И челюстей жутких оскалы день ото дня страшнее. (Перевод И. Мостового)
Теперь они пускали слюни с красных болтающихся языков, наслаждаясь ее страхом. Краешком сознания Тиффани подумала: «Удивительно, что их зубы не ржавеют…» — …и взяла ноги в руки. Она нырнула между двумя собаками и помчалась к отдаленной зелени. Сзади послышалось триумфальное рычание и хруст лап на снегу. Зеленый цвет, казалось, не становился ближе. Она услышала за спиной вопли пиксти и рык, закрутившийся волчком, но что-то последовало за ней, когда она, перепрыгнув через край снега, покатилась по теплому торфу.

Когда его семья приобрела дом в Кросс Плэйнс, Роберту Говарду было тринадцать лет. Он еще мог ходить в школу Баркетта, но поселившийся у них племянник миссис Говард — Эрл Ли Комер по возрасту должен был посещать высшую школу, отсутствовавшую в этом местечке. Об этом родственнике будущего писателя нам известно лишь то, что он несколько лет проживал вместе с Говардами. Роберт ни разу не упоминает в письмах к Лавкрафту о своем кузене, чье присутствие рядом, несомненно, должно было тем или иным образом влиять на него — мальчики делили спальню на веранде, ели за одним столом, посещали одну и ту же школу. Поэтому достаточно загадочным представляется тот факт, что упоминания о Ли Комере отсутствуют в корреспонденции как Роберта, так и его отца.

Расспросы бывших учителей школы в Кросс Плэйнс не позволили пролить света на этот вопрос. Все, что нам удалось узнать, это то, что, закончив курс высшей школы, Ли Комер уехал из города, устроившись на службу в одну из нефтяных компаний в штате Даллас. Возможно, никто никогда не узнает, как относился Роберт к своему родственнику, а также о том, что думал этот осиротевший юноша о своем тринадцатилетнем кузене.

Пес Мрака прыгнул за ней. Она резко откатилась, потому что тот бросился на нее, но тут же пожалел об этом.

Первая электростанция была построена в Кросс Плэйнс в 1919 году; однако огромные сельскохозяйственные равнины Техаса электрифицировать было довольно сложно. До начала 30-х годов лишь в пятую часть всех домов было проведено электричество. Остальные освещались масляными лампами, в качестве отопления использовались дровяные печи. Подавляющее большинство женщин кипятили белье в огромных котлах, использовали при его стирке старинные стиральные доски и гладили тяжелыми железными утюгами. Телефоны имелись примерно у половины семей, радио было большой редкостью, а единственной книгой в домах большинства была Библия.

Никакого огня в глазах, никаких зубов-бритв. Не здесь, не в реальном мире, на обычной земле. Здесь он был слепым, а кровь уже капала изо рта.

Но почти все семейства имели в своем распоряжении автомобили, поскольку надежды, связанные с развитием общественного транспорта, быстро угасли, а удаленность поселений друг от друга требовала иметь какое-либо средство передвижения.

* * *

Нельзя скакать с бритвами во рту…

Новый дом Говардов стоял на участке величиной более четырех акров. Окруженный изгородью дом располагался по южной стороне шоссе N 36, где замощенная, но не покрытая асфальтом дорога изгибалась от Кросс Плэйнс к западу. За домом простиралось огромное поле, открывавшее широкий, хотя и не особенно привлекательный обзор. Высокий раскидистый кедр затенял северо-западный угол дома.

Роберту досталась маленькая комнатка с четырьмя окнами, три из которых были обращены к лужайке, находившейся позади дома. Она стала той обителью, в которой Роберт Говард провел остаток своей жизни.

Тиффани почти пожалела его, потому что он скулил от боли, но снег начал подползать, и она ударила собаку сковородой. Та рухнула и осталась лежать неподвижно.

Эта комната, выделенная из части задней веранды, стала после отъезда кузена личным владением Роберта. Здесь, напротив застекленной стены, отделявшей ее от комнаты матери, стояла его узкая кровать. Поскольку обычно это окно оставалось незанавешенным, у Роберта не было никакой возможности для уединения. Нетрудно представить, какую роль в жизни подростка сыграл этот — аквариум. Ханжество родителей, подаваемое под видом традиционного полового воспитания, усугубленное их запретом на посещение дома людьми, пользующимися плохой репутацией, заставляло Роберта подавлять в себе эмоции и устремления, свойственные периоду возмужания. Это еще в большей степени сжимало пружину его внутреннего напряжения и заставляло искать возможности для разрядки.

Позади в снегу продолжалась борьба. Все было в тумане, но она видела две темные фигуры, крутящиеся и лающие. Она постучала по сковородке и закричала, пес Мрака возник из кружащегося снега и упал перед ней — на каждом ухе висело по Фиглу.

Некоторые из знакомых Роберта открыто утверждали, что он посещал публичные дома. Нам понятно их желание укрепить в сознании мужественный образ создателя Конана, однако известные факты свидетельствуют об обратном. Роберт Говард был на редкость благопристойным молодым человеком. Его привязанность к больной матери и уважение к отцу исключают возможности подобного поведения в родном городе, даже если бы бордели и существовали в Кросс Плэйнс после того, как пошел на убыль нефтяной бум.

А в путешествия Роберт почти никогда не отправлялся без матери — даже тогда, когда у него появилась собственная машина. Неприязнь молодого Говарда к вульгарным женщинам времен нефтяного бума проявляется в его письмах, а также в неопубликованном автобиографическом романе. Хотя не исключено, что во время его посещений Браунвуда вне материнского общества друзья водили Роберта в «Дом Сэл» (так именовался один из трех местных борделей). Однако имеющиеся у нас многочисленные свидетельства говорят скорее о том, что знаменитый писатель прожил свою жизнь, ни разу не вкусив наслаждений секса.

Снег стремился к Тиффани. Она пошла назад, смотря на оставшуюся собаку и держа сковороду, как летучую мышь.

Из этого вовсе не следует, что Говард был в той или иной степени половым извращенцем. Он был человеком с нормальной половой ориентацией, выражению сексуальности которого мешало неблагоприятное окружение. Если бы он прожил дольше, его мужественность, вероятно, преодолела бы то давление, которое он испытывал в юности. Мы никогда не узнаем, как бы это отразилось на его фантазиях и на его творчестве. Вполне возможно, что герой-варвар с легкостью одерживал свои победы как в схватках, так и в любви, потому что его создатель вынужден был сдерживать свои собственные мечты и желания.

У выходящего на юг трехстворчатого окна, из которого открывался приятный для созерцания вид, стоял письменный стол Говарда. Этот стол был не просто красивым и удобным предметом мебели, но чем-то большим, по крайней мере для Роберта. Толстая столешница из красного дерева удерживалась двумя парами ножек, сходившимися с каждой стороны в одну большую тумбу. В столе был ящик, в котором Роберт, хранил карандаши, резинки и прочие письменные принадлежности. Когда он начал писать ради заработка, обстановку довершили пишущая машинка «Ундервуд» и солидный плоский сундук, служивший ему в качестве архивного шкафа.

— Ну, давай! — прошептала она. — Прыгай!

Со временем узкий комод с ящиками, где хранилась его одежда, был выдворен из комнаты и перемещен в прихожую. Для гардероба Говарда, состоявшего из его любимых брюк цвета хаки, рубашек и рабочих ботинок, хватило небольшого сундука. Об обстановке веранды в конце коридора, использовавшейся в качестве спальни, нам известно немного — там стояли две железные кровати, составленные вместе. На одной из них Роберт провел последние несколько часов своей жизни. Поскольку дверь в ванную открывалась из этого узкого застекленного закутка, можно признать, что в нем было не так уж много привлекательного.

* * *

Глаза сверкнули на нее, а затем собака посмотрела вниз, на снег… и исчезла.

Неизвестно, приехали ли Говарды в Кросс Плэйнс до того, как было завершено переустройство дома, или нет. В письме к Лавкрафту Роберт писал, что ему было почти четырнадцать, когда он впервые обосновался в более-менее крупном городе. Из этих слов можно предположить, что семья перебралась в Кросс Плэйнс в конце 1919 года и что именно здесь Роберт пошел в восьмой класс. Поскольку школа Кросс Плэйнс тогда была десятилетней, Роберт, вероятно, должен был закончить ее весной 1922 года.

Хотя он был новичком в городе, перед Говардом не возникло серьезных трудностей, чтобы привыкнуть к жизни в школе Кросс Плэйнс. Его отношение к школе не изменилось: он по-прежнему ненавидел ее, хотя восьмой класс был им закончен с отличием. Роберт приобрел здесь несколько новых друзей. Среди них был Линдсей Тайсон, оставшийся близким другом Говарда на всю его жизнь. Тайсон был сыном одного из шести практиковавших в городе врачей. Возможно, что эта дружба первоначально была инициирована доктором Говардом, который всегда пытался знакомить своего сына с отпрысками коллег. Она окрепла благодаря совпадению пристрастий обоих мальчиков к спортивным состязаниям и походам на охоту.

Снег растаял до самой земли. Изменилось освещение…

Вообще, отношения между ними были достаточно странными. Несмотря на то что Линдсей был частым и желанным гостем в доме Говардов, Роберт никогда не знакомил его с другими своими друзьями и не посвящал в свои сокровенные мысли. Линдсей Тайсон и не предполагал, что Говард способен покончить с собой. Он никогда не понимал причин некоторых необычных поступков Роберта и того гнева, что постоянно кипел в глубине души его приятеля. Он не мог ни разделить, ни одобрить пристрастия Роберта к сочинительству. Однако Линдсей, который не смог закончить колледж из-за затянувшейся болезни его отца, требовавшего его постоянной заботы, оставался единственным человеком, с которым Роберт предпочитал бродить по лесам, обсуждать достоинства стрелкового оружия и посещать футбольные матчи.

Тиффани и Вольный Народец остались на холмах одни. Фиглы поднимались с земли вокруг нее.

В Баркетте Роберт продолжал поддерживать отношения с Эрлом Бэйкером, но с Остином Ньютоном они несколько отдалились. Молодой Ньютон стал проявлять интерес к командным видам спорта и вскоре сделался профессиональным тренером. Еще одним близким другом Говарда стал Том Рэй Уилсон, живший в Кросс Плэйнс до 1924 года. Будучи учеником высшей школы, он иногда возил доктора Говарда к его пациентам. Время от времени Боб ночевал в доме Тома. Позднее Уилсон утверждал, что опасался Боба, всегда носившего с собой охотничий нож или пистолет. Не меньшие его опасения вызывали ночные кошмары, мучившие его друга. Их проявления были столь серьезны, что Тому приходилось привязывать Боба к кровати, чтобы во сне тот не смог подняться и напасть на своего соседа по комнате.

— Ты как, хозяйка? — спросил Всяко-Граб.

К участку Говардов примыкал дом Батлеров. В их семье Роберт нашел еще одного товарища для игр — Лероя, который был на два с половиной года старше его. Два огромных дерева — древний вирджинский дуб на заднем дворе Батлеров и тутовник на границе владений — стали кораблем с поднятым «Веселым Роджером» и берегом для «пиратов», карабкавшихся по их ветвям в повязках, закрывающих глаз. Вельветовые бриджи до колена поддерживали яркие, обернутые вокруг талии шарфы, взъерошенные головы мальчишек украшали красные косынки либо черные шляпы с мягкими загнутыми полями.

Иногда, когда кто-нибудь из компании был вооружен ружьями, выструганными из сосновых досок и заряженными резиновыми полосками, — пираты превращались в «индейцев». Те, кто не обладал «огнестрельным» оружием, становились «негритянскими стрелками» — стреляли из рогаток. Многие мальчишки научились удивительно метко стрелять из них и могли сбить в воздухе птицу или подстрелить кролика. Вся детвора, включая девочек, стремились добиться совершенства в стрельбе из рогаток. Они считали, что этим оружием Давид победил Голиафа и, как библейский герой, хотели достичь с его помощью мировой славы.

— Да! — сказала Тиффани. — Это легко! Если убрать их со снега, они всего лишь собаки!

Роберт все еще увлекался сочинением небольших пьес и распределением ролей в них между своими приятелями. Зачастую луки «индейцев» становились норманнскими арбалетами, вирджинский дуб превращался в Шервудский лес, где веселые стрелки Робин Гуда приводили в ярость «шерифа Ноттингемского», а Пестрик носился вокруг с оглушительным лаем.

Роберт любил рассказывать приятелям выдуманные им истории. Его мастерство как рассказчика все возрастало. Новый автомобиль отца давал ему возможность ездить в Кросс Кат и Баркетт, а также привозить оттуда друзей. Иногда Роберт приглашал к себе на выходные Эрла Бэйкера и Остина Ньютона.