— Может, у него снова отключен телефон.

— А может, лег поспать, — говорит Морин. — Я попробую еще раз.

Она берет в руки аппарат и крутит диск. На ней плотное эластичное облегающее платье на узких бретельках.

Когда четыре минуты спустя Чарли приносит поднос с напитками, Морин все еще держит трубку.

— Что ты делаешь, Морин? — спрашивает Чарли.

— Жду, когда он слезет с телефона. У него занято.

Чарли растерянно моргает.

— Слушай, ты хоть раз слышала, чтобы, когда занято, кто-то брал трубку?

— Что?

Томми и Лоррейн прислушиваются к их разговору.

— Тебе что, хоть раз отвечали во время сигнала \"занято\"?

Морин смутилась:

— Я не…

— Как ты узнаешь, что человек закончил разговор и повесил трубку? Ведь частые гудки все равно продолжаются. На том конце и понятия не имеют, что ты звонишь.

Чарли вдруг ловит себя на том, что подтрунивает над женой, он пытается исправить свою оплошность.

— Я понимаю, когда почти всю жизнь приходилось пользоваться телефоном-автоматом, то…

Но уже поздно: Томми разражается громким хохотом.

— Это все твоя новая микроволновка, Мо. Напускает всякие радиоволны. Заодно эта сука поджарила тебе мозги, как кусок ветчины.

Лоррейн ему подхихикивает. Морин вешает трубку и, ни слова не говоря, снова уходит на кухню. Чарли, сгорая от стыда, устремляется за нею.

— Морин, я…

Морин покусывает губу. Она никогда не кричит на Чарли, но она так умеет молчать, что это похуже любых упреков. Чарли пытается обнять ее за плечи, но она сбрасывает его руку. Он начинает оправдываться. Но тут раздается звонок в дверь. Морин, вздрогнув, начинает спешно поправлять волосы.

— Прости меня, детка.

— Лучше пойди открой.

Чарли знает, что его не простили, но все объяснения лучше отложить на более подходящее время. Когда он распахивает дверь, то видит на пороге какого-то типа в мотоциклетном шлеме и кожаном комбинезоне. Тип прижимает к груди несколько неуклюжих свертков. В первый момент Чарли никак не может сообразить, кто же это, черт возьми. Но тут Роберт снял шлем и расплылся в широкой улыбке:

— Ну и как я тебе, пап?

Лицо у него обветренное и какое-то одеревеневшее, как от холодного ветра. Но он улыбается, открыв редкие зубы.

— С чего это ты так вырядился? — изумленно спрашивает Чарли.

— Какой шикарный! Нарядный, как педик! Умереть — не встать! Весь в коже! — верещит из-за спины Чарли Томми, он уже тут как тут.

— Когда тебе велели прийти, а? — Чарли обличительно стучит по циферблату своих часов.

Роберт, уже не глядя на отца, вваливается в прихожую. Томми сгребает его в охапку и перекидывает через плечо, вниз головой, чуть не уронив. Роберт хохочет.

— Р-р-роскошный р-рыжий пидор-р!

Роберт пытается вырваться, но это нереально, учитывая габариты и железные мышцы дядюшки.

— Комбинезончик справил, а где же мотоцикл?

— Хватит, дядя Том!! А то меня сейчас вырвет!

— Эй, Лол, ну-ка поди пощекочи его. В детстве он обожал, когда его щекочут.

Лоррейн начинает щекотать его под мышками, и Роберт упоенно кричит:

— Нет… не надо… хватит… тетя Лол!

Чарли наблюдает за их возней с легкой обидой и грустью. Сам он еще даже не прикоснулся к сыну.

Наконец Томми ставит Роберта на пол. Тот никак не успокоится, продолжает хохотать.

— Томми, ты же сейчас лопнешь, жирный ублюдок.

— Прикуси язычок, рыжий-рыжий-конопатый. А то опять натравлю на тебя твою тетку.

— Ладно, дорогая Твигги[56]. Молчу, ты очень похудела, девочка моя.

Томми почему-то очень доволен его словами.

— Наверное, весишь сейчас всего тонны полторы, моя худышка!

Томми шутливо грозит ему кулаком, а Роберт со всего маху бьет его в брюхо, но рука его отскакивает.

— Ох, не живот, а какой-то мяч!

Но вот все эти щенячьи игры закончены, и Роберт стаскивает с себя комбинезон. Лоррейн ему помогает. На Роберте камуфляжные брюки, армейские башмаки, футболка с орлом, под которым выведено по-немецки: \"Бундесвер\". Одежка грязная. В бензиновых пятнах и в пятнах жира.

— Мотоцикл никак не мог завести.

— Да, эти гребаные шикарные мопеды, с ними нахлебаешься по горло, — усмехается Томми.

— У меня \"Кавасаки-800\", — сообщает Роберт.

— Моделька что надо. — Томми одобрительно кивает. — Сколько отдал?

— Почти семь с половиной.

— Откуда у тебя такие деньги? — спрашивает Чарли, не веря собственным ушам.

— Накопил, — говорит Роберт. — Откуда ж еще?

— Ясно, — говорит Чарли, но в голосе его звучит сомнение, если не сказать подозрение.

Он бросает взгляд в окно: рядом со сверкающей \"астрой\" Томми стоит теперь сверкающий \"Кавасаки\". А рядом с ними — его старенький \"толедо\", такой грустный и нелепый.

— Роберт… — Морин приближается к своему сыночку, к своему единственному.

— Быстро бегает-то? — спрашивает Томми.

— Сто двадцать за шесть секунд, — не моргнув глазом отвечает Роберт.

Морин обнимает его и не хочет отпускать.

Томми выразительно присвистывает.

Морин так и ест сына глазами. Его переезд стал для нее трагедией, самой большой в жизни. И теперь каждый его визит она воспринимает как чудо, сказочное чудо.

— А этот кожаный комбинезон — прелесть, — говорит Лоррейн. — Смотрится шикарно. Ну что, про-, катишь тетку?

Он пожимает плечами:

— Какие проблемы? Хоть сейчас.

— Ну, вы даете! Я смотрю, ей не терпится, чтобы ее размазали по асфальту. Как клубничный джем, — комментирует Томми.

Роберт целует мать.

— Мам, с Рождеством тебя. Ты классно выглядишь.

— Ты тоже. Этот талант у тебя от матери, — говорит Лоррейн.

Роберт выходит из квартиры, Лоррейн, схватив свое пальтишко, выпархивает следом.

Чарли успел перехватить взгляд, которым они обменялись, тетушка и племянничек. А Томми уже на улице, оглядывает \"Кавасаки\". Роберт забирается на сиденье, Лоррейн усаживается сзади, раскинув ноги и обхватив Роберта изысканно-худыми руками. Они трогаются, Лоррейн заливается смехом. По мнению Чарли, Роберт похож на тощего крысенка. Зубы отвратительные, одного не хватает, хотя в прошлый раз был на месте. И вообще — откуда у него деньги на мотоцикл?

Когда Роберт и Лоррейн отъезжают совсем далеко, прочерчивая воздух красными вспышками, Томми оборачивается к брату:

— Я знаю одного деятеля, который может достать такой же за полцены. Железно. Ни один хрен не подкопается.

5

Морин листает инструкцию к микроволновке. По настоянию Чарли. По каким-то непонятным причинам ему очень важно, чтобы она все это прочла. Такое ощущение, что теперь, из-за этой печки, рождественский обед — это главным образом его заслуга, а не ее. Морин чувствует, что это недостойная мысль, мелочная, ей вечно приходится бороться вот с такими мелочными мыслями. \"Я обязана, — в который раз внушает она себе (а может, ее просто приучили так думать), — сделать мир лучше, чем тот, каким он был до меня\". Это непременное условие благополучной состоявшейся жизни.

Поэтому она отбрасывает мелочную обиду, предпочтя ей более комфортный для себя вывод: в конце концов, Чарли заботится о ней, хочет облегчить ей жизнь. Однако этот спасительный вывод слегка ее раздражает, она понимает, что если это и не совсем ложь, то и не совсем правда. Но за эти свои сомнения в искренности Чарли она винит только себя, свой гадкий характер. Самой не хватает доброты, а на других обижается, чего-то от них требует.

Морин с пристрастием изучает микроволновку. Как все просто, слишком просто. Даже не верится. Запихиваешь индюшку, нажимаешь пару кнопок, и через двадцать минут получайте — птица готова.

Индюшка, как ни странно, без проблем помещается в очень компактной по виду печке. Морин вспоминает объяснения Чарли: продукт греется изнутри, потому что там бегают какие-то атомы или какие-то частицы, поэтому сохраняется сок. И вроде бы должно получиться даже вкуснее, чем в духовке.

Раз она такая дорогущая, эта штуковина, то все получится как надо. Какой Чарли все-таки щедрый… не пожалел денег, спасибо ему, теперь у нее появится гораздо больше свободного времени, можно заняться чем-то другим.

Только вот чем? Морин все острее осознает, что, кроме домашней возни, в ее жизни, в сущности, ничего нет. Ей совсем не нравится заниматься готовкой, уборкой и прочими домашними радостями, не нравится гораздо сильнее, чем думает Чарли, просто она не позволяет себе откровенно ему в этом признаться. Но эти рутинные хлопоты заполняют брешь, держат в привычном тонусе, дают видимость движения. Все эти современные приспособления, экономящие время женщины, постепенно формируют одну пока не очень хорошо понятую проблему, головоломку. Что же делать с неуклонно растущими запасами времени? Куда это время тратить? Вот она, коварнейшая головоломка для женщины среднего возраста.

Она не из \"этих феминисток\". Это выражение она подцепила у Чарли, и все же… и все же, если уж женщин решили освободить из кухонного плена, надо, чтобы им было куда из этого плена бежать.

Работа в \"Чародейке\" неожиданно стала для нее отдушиной. Мари-Роз очень довольна, не устает всем ее расхваливать. А Морин обожает все эти аккуратные столбцы цифр, то, как идеально они сопрягаются друг с другом, все четко, все предопределено. Такие-то доходы, такие-то расходы, все под контролем, никаких сюрпризов. Мари-Роз считает, что ей не мешало бы поступить на какие-нибудь бухгалтерские курсы. Есть вечерние, есть заочные. Морин только демонстративно фыркает в ответ, давая понять, что для нее подобные высоты недостижимы. Но втайне ее уже зацепила эта идея. Деньги, которые ей платит Мари-Роз, воспринимаются совсем не так, как те, что дает Чарли. Морин искренне считает, что все доходы в семье должны быть общими, однако свои деньги она держит отдельно от тех, которые зарабатывает Чарли.

Она с опаской нажимает кнопку на панели, и микроволновка отвечает тихим гудением. В окошке загорается неяркий свет. Ну что ж, возможно, все окончится благополучно. А пока можно заняться овощами. Ей помогает Лоррейн, чистит морковку, со скучающим видом глядя на нож.

— Ну и как вы с Томми поживаете? — спрашивает Морин.

— Все мужчины одинаковы, — усмехается Лоррейн. — Они как большие дети.

— Все женщины тоже одинаковы, — заявляет Роберт, входя в кухню. — Прокатишь их с ветерком на мотоцикле, и они уже тают, как масло \"Анкор\". Особенно тот кусочек, который между ног.

Лоррейн хохочет:

— Ах ты, маленький мерзавец.

— Роберт, почисть брюссельскую капусту, хорошо?

Роберт берет нож, встает рядом с Лоррейн и начинает отсекать мелкие кочешки. Морин, пригнувшись, смотрит сквозь сервировочное окошко на сидящих в гостиной Чарли и Томми, они что-то увлеченно обсуждают.

— Ты не сказал отцу, откуда у тебя взялись деньги на мотоцикл?

— He-а. По-моему, он думает, что я их украл.

— Пусть думает что угодно, лишь бы не думал о том, о чем ему не нужно думать.

— О чем это ты, Мо? — спрашивает Лоррейн. Ее бок слегка касается бедра Роберта.

— Чарли не нравится, что я даю Роберту деньги. Он говорит, что Роберт должен научиться стоять на собственных ногах.

— Значит, это ты оплатила мотоцикл?

— Частично. Мы договорились, что к каждому заработанному им фунту я прибавляю еще один. Так что ему пришлось здорово потрудиться, чтобы получить этот мотоцикл.

— Да, вкалывал по-черному, — жалуется Роберт. — На двух работах. Охранником и грузчиком. Но попробуй ему об этом скажи. Папа уверен, что я непрошибаемый лодырь.

— Не представляю тебя в роли охранника, Роб, — говорит Лоррейн.

— Эта работенка как раз мне нравится. Клевая форма, и вообще. Люди смотрят на тебя, слушают, что ты скажешь. Нормально. Гораздо приятней, чем таскать разные тяжести.

— А почему ты не расскажешь об этом своему папе?

— Он хочет, чтобы я стал нейрохирургом. Или, на худой конец, терапевтом. У одного его сослуживца сын выучился на врача. Вот папе и обидно, что я так его подвел.

Картошка и пастернак уже тушатся. Неотвратимо приближается момент, когда микроволны доведут до кондиции индюшку. Морин очень смущает отсутствие запаха, аромата поджаристой корочки; видимо, плотно прилегающая дверца не пропускает запахов. Слышится все то же мягкое равномерное гудение, но Морин оно кажется зловещим. А вот запах картошки и пастернака из духовки становится все ощутимей. Горошек и капуста уже в кастрюльках, осталось только поставить на конфорку, Роберт швыряет в кастрюлю последние кочешки. Морин смотрит на часы, стоящие на холодильнике, потом на таймер микроволновки. Вроде бы все идет по плану. Роберт замечает тревогу на ее лице.

— Мам, не переживай. Все будет нормально.

— Да-да. Успокойся, Мо, — говорит Лоррейн. — Давай-ка я разложу хлопушки[57].

Морин наливает себе второй бокал \"Шерри-бренди\". Вообще-то она не хотела смешивать его с триптофаном, который она регулярно принимает, все-таки транквилизатор. Но сегодня Рождество, сегодня все можно. Да, нервы у нее что-то здорово расшалились. Ей не верится, что индюшка получится нормальной, потому что в глубине души она не верит, что муж сделал все как надо. Именно поэтому ей потребовался второй бокал. Заодно можно и покурить, она так редко себе это позволяет. К духоте и жару прибавляется дым от ее сигареты. На Морин вдруг накатывает жуткая усталость.

Проходит еще двадцать минут, прежде чем Морин, собравшись с силами, раздвигает пестрые пластиковые полоски, заменяющие кухонную дверь, и оперным речитативом объявляет:

— Все к столу!

Уже расставлены мисочки с горячими, дымящимися овощами: брюссельская капуста, морковка, горошек, пастернак, картошка. Чарли садится во главе стола, стул Морин стоит с другой стороны, напротив. Томми усаживается рядом с Лоррейн и начинает оглаживать ее ляжку широкими размеренными движениями. Его физиономия, багровая от выпивки и возбуждения, багровеет еще больше от нагрянувшей эрекции. Чарли от волнения роняет свою рождественскую хлопушку, так как уверен, что скоро Том доберется до трусиков Лоррейн и начнет ее щупать. Чарли чувствует ощутимый укол зависти. Чтобы как-то отвлечься, он встает, решив помочь Морин. Лоррейн расстегнула три верхние пуговки, так что стала видна ложбинка между грудей, соблазнительно поблескивающая… Роберт сидит напротив Томми и Лоррейн, потягивая виски \"Карлинг блэк лейбл\". Глаза его устремлены на ложбинку Лоррейн. Все ждут главное блюдо, индюшку.

Чарли бредет на кухню. Там Морин с каменным лицом смотрит на извлеченную птицу. От нее поднимается пар, кожица слегка потемневшая, но не поджаристая. Однако выглядит индюшка нормально, только аромата почти не чувствуется и он не такой уж соблазнительный.

— Я же сказал, что ты зря нервничаешь, — говорит Чарли, обнимая жену за талию. Ему хочется, чтобы она простила его за тот эпизод с телефоном.

— Надеюсь, что ты прав, — отвечает Морин, голос ее дрожит.

Она с каким-то отчаяньем вонзает в индюшечий бок большую вилку для разделки. Чарли вздрагивает.

Из бока течет сок. Он прозрачный, и у Морин отлегает от сердца. Она кивком велит Чарли нести ее на стол, а сама ставит на сервировочный передвижной столик стопку нагретых тарелок. Это ее лучший сервиз \"Авалон\"[58], расписанный крупными оранжевыми и желтыми цветами.

Чарли торжественно вносит в столовую блюдо с огромной, но несколько анемичной индюшкой. Он ставит блюдо в самую середку. Приходит Морин, несколько взбудораженная, но на губах ее счастливая улыбка. Оказывается, смешивать алкоголь с транквилизаторами очень даже хорошо, что бы там ни говорили врачи.

— Потрясающе. Всего за двадцать минут, — говорит Чарли.

— Какая, ты сказал, м-модель? — слегка запинаясь, спрашивает Томми. Они с Чарли успели уже хорошенько промочить горло.

— \"Креда\" сорок — сто тридцать один.

— Т-тебе надо б-было посмотреть японские. Д-да, японские.

Груди Лоррейн вот-вот сорвут петлю с четвертой пуговки. У Роберта слегка отвисает челюсть.

Чарли кивает, пытаясь взять себя в руки.

— \"Мицубиси\". Они с автоматической системой регулирования, — объясняет Томми.

— Значит, ты опять на три лунки обскакал. Трус не играет в гольф, — ввертывает Роберт, он же Рыжик.

Томми пропускает эту реплику мимо ушей.

— Напрасно смеешься. Автоматика необходима. Чтобы никаких сюрпризов.

— Выглядит аппетитно, — говорит Роберт, не отрывая взгляда от ложбинки Лоррейн.

— Очень славная и сочная, — говорит Лоррейн, пристально посмотрев на Роберта.

— Бледноватая, — сокрушается Морин, — Хотелось, чтобы с корочкой.

— Просто принципиально другой способ, — успокаивает Чарли. — Микроволновки почти не изменяют цвет продукта.

— Ну ладно, нельзя судить о книге только по обложке, — говорит Лоррейн.

— Чарли, а ты уверен, что пташечка мертвая? — говорит Томми, изобразив волчий оскал, то есть улыбнувшись. — У нее такой видок, будто она сейчас вскочит и даст деру.

Лоррейн медленно облизывает губы. Роберт роняет свой нож. Чарли старается ничего этого не замечать, полностью сосредоточиться на разделывании индюшки, Морин раздает тарелки, чтобы гости могли наложить себе овощей. Нож для разделки у Чарли электрический, поэтому все разговоры из-за шума прекращаются. На блюдо падают срезанные куски мяса. Чарли уверен, что индюшка его не подведет, хотя могла бы, конечно, выглядеть поаппетитнее. Ладно, главное, что все сделано строго по инструкции.

И вот уже от индюшки остается только остов. Все по очереди передают Чарли тарелки, и он кладет на каждую по куску. Пока не наполнены все тарелки, никто не приступает к трапезе. Морин наконец тоже усаживается. Все наливают себе белое \"Вино Верде\".

— Перед тем как мы приступим, — говорит Чарли, — позвольте произнести тост в честь Морин, приготовившей нам это чудесное угощенье.

— Морин!

— За тебя, Морин!

— Мам, за тебя!

Морин вспыхивает.

— Скорее ешьте. Пока не остыло.

Первым пробует индюшку Роберт. Его лицо вдруг каменеет и становится совершенно непроницаемым. Морин тоже кладет в рот кусочек, но едва не выплевывает — очень горячо. Но странное дело, сверху мясо горячее, а внутри — холодное. Оно одновременно и передержано и недодержано. Часть куска горячая, часть — абсолютно холодная. А главное — мясо очень жесткое, его почти невозможно жевать. Морин пытается не выдать своего разочарования.

— Это… — начинает Роберт и тут же замолкает, беспомощно глядя на дядю.

Томми старательно пытается жевать. Он ободряюще кивает Морин, но выдавить из себя фальшивую похвалу он не в состоянии.

— Это ужасно, — бормочет Морин.

— Ничего подобного, — говорит Чарли, жестоко сожалея о том, что решил сэкономить тридцать фунтов и не купил печь с автоматической настройкой. Он отрезает большой кусок от грудки и демонстративно запихивает его В рот. И сразу убеждается в том, что мясо несъедобно, но изображает довольную улыбку.

— Потрясающе. В обыкновенной духовке мясо никогда не получается таким сочным.

Лоррейн молчит, но достаточно и того, что она вообще не прикасается к своему куску. Морин отпивает большой глоток вина и придает своему лицу выражение веселой бесшабашности.

— Нет-нет. Это ужасно. Я сейчас.

Она убегает в кухню, возвращается с пластмассовой миской и начинает складывать туда куски индюшатины, отлепляя их от тарелок.

Чарли смертельно оскорблен.

— Господи боже мой, Морин… говорю же тебе, все отлично. Не смей трогать мою тарелку.

— Прекрати, Чарли, давай ее сюда.

— Нет. Это прекрасная печь, и она прекрасно работает. И стоит целых двести пятьдесят фунтов.

— Пап, цена еще ничего не значит.

Роберт протягивает Морин свою тарелку. Томми и Лоррейн следуют его примеру.

— Это лучшая рождественская индейка в моей жизни, — упорствует Чарли, запихивая в рот очередной кусок.

Морин возвращается на кухню. Там она останавливается и делает несколько глубоких вдохов. Из-за этой проклятой индюшки праздник безнадежно испорчен, но транквилизаторы помогают ей сохранить остатки душевного равновесия. Только она совершенно не представляет, что же делать дальше. И тут в дверном проеме возникает Томми. Он обнимает Морин, притискивая к своему огромному телу.

— Не переживай, Мо. Было бы из-за чего! Подумаешь, жратва. Ты не виновата. Тебе нужна такая печка, чтобы регулировала эти хреновы волны… не бери в голову! Знаешь, я кое-что придумал. Тут поблизости есть один гребаный придурок, местный Ганди. Устроим рождественский ланч по-бомбейски!

— Я даже не знаю, Томми…

— Да ты не сомневайся. Ну что, действуем? Одной неприятностью больше, одной меньше, подумаешь! Я всегда смогу выкрутиться. Не хрена кукситься, выше нос! Томми все устроит в лучшем виде.

Отвернувшись, он нацепляет белую бороду, потом снова поворачивается к Морин:

— В конце концов, Санта-Клаус я или хрен собачий?!

Через полчаса весь стол уже был заставлен лоточками из фольги, а еще — \"поппадумы\"[59], чатни[60] и разные хлебцы. Вся комната мигом пропиталась ароматами специй и тушеных фруктов. Все тут же наполняют тарелки, кроме Чарли. Он упрямо нахваливает загубленную индюшку. Его тарелка пуста, — пока все ждали Томми, он в одиночестве завершил праздничное пиршество.

— Классно, — бормочет Роберт, набив рот сочной душистой бараниной.

— Еще бы не классно, черт возьми. Я сунул повару лишнюю десятку, чтобы изобразил для нас что-нибудь оригинальное. Эти ребятки дело свое знают, уж поверьте старому Томми. О, ч-черт, горячо. Но это их \"виндалу\" — просто охренеть, фантастика. Ну а как тебе \"тикка масала\", Мо?

— Великолепно. Очень вкусно. — Ей становится весело, нет, Томми все-таки молодчина, выручил.

— Лучший индийский ресторанчик на западе Лондона, супер-пупер, рекомендую… Лолли, передай-ка нам три горяченьких \"поппадумки\".

Чарли сверлит взглядом свою пустую тарелку.

— А я, пожалуй, поем еще индюшечки.

— Лучше попробуй вот это, \"бхана гошт\", — говорит Лоррейн. — Язык проглотишь.

— Индюшка тоже очень хороша. Пойду себе положу.

Чарли уходит и через минуту возвращается с тарелкой, полной коричневатых кусков, над тарелкой вьется пар — ее только что вынули из микроволновки. Томми, выразительно взметнув брови, переглядывается с Робертом. Тот украдкой кивает: да, папаша у него известный упрямец.

— Я слышал, ты на работу устроилась, вкалываешь в поте лица, — говорит Томми, поворачиваясь к Морин. Он опускает веки, изображая крайнюю усталость.

— Не так чтобы вкалывает, — говорит Чарли.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Морин.

И алкоголь, и таблетки как-то разом перестали действовать. Она чувствует раздражение, вспомнив, как ее унизили, лишили законных лавров, на которые она рассчитывала за свои хлопоты. Пожелание, спрятанное в доставшейся ей хлопушке, тоже оказалось бездарным, совсем не смешным.

— Я хотел сказать, что ты там на полставки.

— Значит, по-твоему, это не работа? — злым голосом спрашивает Морин.

— Ну почему же, — бормочет Чарли, — работа, конечно.

— Теперь тебе есть чем себя занять. Это хорошо, — говорит Лоррейн, — теперь одной проблемой у вас дома будет меньше, — она подмигивает Роберту.

— Я там не для того, чтобы убить время. Это серьезная работа, — говорит Морин. — На мне все подсчеты.

— Живые-то денежки перепадают? — интересуется Томми.

— Это парикмахерская, — объясняет Морин. — Салон \"Чародейка\".

— О-о! В парикмахерских полно наличности. Тут главное — не зевать, действовать по-умному. Я думаю, ты могла бы много чего порассказать, гораздо больше, чем хитрожопый малец Джеканори![61]

Морин заговорщицки улыбается.

— Морин никогда не позволит себе ничего такого, правда, Морин? — вмешивается в разговор Чарли. — Не для того она туда пошла.

— Ладно, не свисти, — говорит Томми. — Наша Мо своего не упустит, правда, Мо?

— Ну… в общем, я стараюсь действовать по обстоятельствам.

— Эту стрижку я сделала только на прошлой неделе. \"Сассун\"[62], — вдруг сообщает Лоррейн, — как она тебе, Роберт?

— Нормально, — говорит Роберт, стараясь не смотреть тетке в глаза.

— Очень хорошая прическа, — говорит Чарли.

— А моя? — спрашивает Морин.

— Твоя — что?

— Прическа. Я тоже сделала ее только на прошлой неделе, а ты мне ни слова не сказал.

— Качество обходится недешево, — ворчит Томми, расправляясь с последней \"пешаварской\" булочкой одной рукой, так как другая у него занята: массирует промежность Лоррейн.

— А у тебя все еще дешево? — спрашивает Роберт, изучая свои ногти.

— У меня — дешево?

Томми вытаскивает из-под стола руку, автоматически продолжая поигрывать пальцами.

— У меня не может быть никаких дешевок, — говорит Томми. — Я стою тридцать фунтов в день. Вот как надо платить настоящему специалисту.

Чарли фыркает:

— А я думал, ты поможешь мне подновить жилище, — говорит Роберт.

— Для любимого племянника — все что угодно, даже если он \"рыжий-рыжий-конопатый\" и похож на девчонку. А какое у тебя жилище?

— Апартаменты в \"Хилтоне\", — комментирует Чарли.

— Это нора, — говорит Роберт.

— Звучит романтично, — мурлычет Лоррейн.

— Ночлежка, — уточняет Чарли.

— Но ты же ни разу там не был, — говорит Роберт.

— Но ты же ни разу меня не приглашал, — парирует Чарли.

Наступает неловкая пауза. Чарли протягивает брату хлопушку:

— Ну-ка, Томми, рвани.

Чуть помедлив, Томми дергает за кольцо, но хлопка не получается, бумага просто бесшумно лопается. Хлопушки куплены дешевые, на норт-эндском придорожном рынке.

— Смотри, что у меня есть, — говорит Роберт, протягивая Лоррейн дужку от индейки. Она обхватывает тоненькую косточку мизинцем и резко дергает. Ей достается маленький обломок, значит, выиграл Роберт.

— Загадывай желание, — говорит Лоррейн.

Роберт крепко зажмуривает глаза и через несколько секунд снова их открывает.

— Что же ты загадал? — спрашивает Лоррейн.

— Тебе — не скажу, — говорит Роберт, вид у него очень таинственный.

— Никому нельзя говорить, правда? — улыбается Морин и треплет Роберта по подбородку. — Иначе не сбудется.

Роберт слегка отшатывается от ее руки, отворачивается:

— Я уже не мальчик.

— Да, ты уже совсем мужчина. Большой и сильный, — улыбается Лоррейн.

— Чарли, а как там твои игрушки, твои паровозики? — вдруг спрашивает Томми.

— Это не игрушки, — с обидой говорит Чарли. — Не пора ли приступить к рождественскому пудингу?

— Папа избавился от них, — говорит Роберт.

— Что-что? — недоумевает Томми.

— Администрация считает, что \"налицо риск возгорания\".

— Вот сволочи, шла бы она подальше, эта греба-ная администрация, — ворчит Томми.

— Не понимаю, как вы все это терпите, — говорит Лоррейн, смотрясь в маленькое зеркало и подкрашивая губы. — То ли дело иметь свою собственную парадную дверь в собственном доме…

— У нас есть собственная дверь, — перебивает ее Морин.

— Ну да. Такого же цвета, как все остальные. Нельзя даже почтовый ящик поменять. Не думай, что я что-то из себя изображаю. Я просто хотела сказать, как хорошо жить в собственном доме, только и всего.

— А нам просто не хочется влезать в долги, — говорит Морин. — Правда, Чарли? Вот такие мы с ним отсталые!

— Это точно, — замечает Роберт. — Мистер Тихоход и миссис Черепаха.

— Тише едешь — дальше будешь, — парирует Морин.

Чарли чувствует, как его вдруг обдало жаром… Он замечает, что рука Томми снова оглаживает коленки Лоррейн, а другая рука гладит модно подстриженные волосы. На улице \"Кавасаки\" и \"Астра\", он глубоко уязвлен их сияющей новизной, их прямо-таки кричащей дороговизной. Он весь кипит от злости, как только подумает о том, что его заставили демонтировать железную дорогу. Микроволновка у него хреновая, без автоматического регулирования протонов. Индюшка загублена. Причем по его собственной вине. Спасибо Томми, выручил, что и говорить, Томми сегодня главный герой. Вот какие неизвестно откуда нагрянувшие мысли крутятся в голове Чарли, когда он вдруг произносит:

— Да, Морин, ты у нас действительно человек старомодный, это твоя слабость. Но лично я себя отсталым не считаю.

Морин потрясена. Она была уверена, что он ее поддержит.

— Это я-то старомодная, Чарли?

— Слушай, Мо. Рождественский сюрприз. Я уже сходил и взял все бланки.

— Какие еще бланки?

Чарли замолкает, прикидывая, нельзя ли замять эту тему. Но давать задний ход уже поздно.

— Чтобы оформить кредит. Сорокапроцентная скидка. Дело верное. Там по процентам получается меньше теперешней нашей квартплаты. А со временем выплатим основную стоимость.

— Вот это ты хорошо придумал, Чарли, — говорит Томми без тени улыбки.

Он пару раз хлопает в ладоши, изображая аплодисменты. Перед ним стоит тарелка с дымящимся рождественским пудингом, он с азартом уплетает заварной крем и коньячную заливку.

Морин пытливо смотрит то на мужа, то на Томми. Она в легком шоке. Чарли запросто открыл всем сугубо семейный секрет, а ей даже словечком не обмолвился, ей, его собственной жене.

— Ты что, смеешься? — спрашивает Роберт, искренне изумленный.

— И не думаю. — Чарли с оскорбленным видом поджимает губы.

Роберт криво усмехается:

— Да хватит тебе. Ты просто решил всех нас поразить.

— Еще чего.

Чарли стыдно и обидно, что сын его раскусил. В новом году, сразу после праздников, надо срочно бежать и оформлять кредит.

— Давай-давай, греби к нам, гребаным собственникам, — балагурит Томми. — Хорошая штука собственность.

— Да, рынок растет, — глубокомысленно констатирует Чарли.

— Надо бы и мне что-нибудь приобрести, — с невозмутимым видом бросает Роберт. Но в душе он потрясен смелостью отца, это совсем не в его характере.

— Ну-ну! — говорит Морин. — Вы как те три мудреца в одном тазу[63].

--

Быстренько помыв посуду, приступили к раздаче подарков. По традиции, главный распорядитель на этой церемонии — Чарли. Все остальные расселись рядом уютным полукругом. От еды и горячительных напитков всех немного разморило. А у Чарли начинает побаливать живот. Но он надеется, что протоны вещь безобидная, они не могли превратить индюшачье мясо в отраву.

— Начнем. Это подарок Роберта его тетушке Лол.

Лоррейн берет сверток и начинает его разворачивать. Внутри — футболка. На груди огромными буквами выведено: \"Счастье не в деньгах, а в больших деньгах\". Лоррейн хохочет, потом подходит к Роберту и громко чмокает его в губы.

— Очень верная мысль, — говорит она.

— Лолли лижет леденец, — лукаво усмехается Роберт.

— Эта сластена не пропадет, она у нас \"моэн-про\", — говорит Чарли.

— Это что еще такое? — спрашивает Томми.

— В газете прочел. Это означает \"молодой энергичный профессионал\".

Чарли наугад тащит очередной сверток.

— Лол от нас. Везучая, все ей да ей.

— Возьми другой, Чарли. Я подожду.

— Удача есть удача. Давай открывай.

Лоррейн с улыбкой вскрывает пакетик. Там золотой браслет, в виде веревочки с узелками. Она украдкой смотрит на клеймо с пробой. Восемнадцать карат.

Она пытается скрыть свое разочарование, но это ей плохо удается. Наступает неловкое молчание.

— Если тебе не нравится, можешь поменять, я сохранила чек, — говорит Морин.

— Ну что ты, мне очень нравится.

— Знаешь, очень трудно выбирать драгоценности, — говорит Чарли.