Я все-таки поехала туда. Наверное, это был не самый простой момент в моей жизни. Я отчаянно хотела вернуться в детство и почувствовать тепло и любовь. Найти ответы на вопросы, которые меня беспокоили. Понять, почему меня так туда тянет. Увидеть могилу бабушки и поговорить с ней, спросить совета, что делать дальше и правильно ли я поступаю.

Нас везде сопровождал друг семьи, что важно – уроженец этих мест. На парковке перед гостиницей стоял огромный черный джип, взятый на время у знакомых специально ради нас.

– Ого! – удивилась я. – Зачем?

– Так будет проще, – ответил он.

Сама гостиница стояла полупустой. Администратор, официантки на завтраке – никто не улыбался. Все казались какими-то обезличенными, одинаково равнодушными. Я же прекрасно помнила, что в селе каждая женщина, каждый ребенок имел характер, свой стиль поведения. Ни одна семья не была похожа на другую. Все яркие, каждая по-своему, конечно. Здесь же все показалось… никаким, что ли. Или мы с супругом, туристы, для них были пустым местом? Едва появлялся наш друг, как все вокруг начинало двигаться в три раза быстрее – официантки вдруг выносили блюда, о которых их никто не просил. Администратор переселила нас в другой номер с видом на горы, а не на стену соседнего здания. Все смеялись, шутили.

Друг семьи возил нас осматривать местные достопримечательности. Много и интересно рассказывал. Мой супруг удивлялся, восторгался. Я же, видевшая все эти места много раз в детстве, молчала. Мне было нехорошо, физически. Тошнило, сердце стучало так, будто сейчас выпрыгнет из груди, и это не метафора.



Святой источник, к которому приезжали все – и местные жители, и туристы. Бабушка верила в его целебные свойства и, когда оказывалась в городе по делам, обязательно сначала ехала к источнику и только потом возвращалась в село. Я видела, как она умывалась, подставляя ладони под струю воды, как делала несколько глотков – тоже из ладоней. Замирала на мгновение и улыбалась. Будто и вправду молодела на глазах. У нее вдруг появлялись сила, энергия. Еще пять минут назад уставшая, измученная, бабушка становилась совершенно другой. Живая вода? Да, в ее существование я верила безусловно, поскольку своими глазами видела действие.

Сейчас же от магии и волшебства не осталось и следа – небольшой резиновый шланг с краном. Обманчивый аттракцион, ловушка для туристов. Автомобильная дорога, серпантин. Машины останавливаются на обочине. Повернуть кран – открыть, повернуть – закрыть. Рядом кто-то оставил упаковку с одноразовыми пластиковыми стаканчиками. Обычная вода. Без вкуса и запаха. Я сделала несколько глотков, умылась, как это делала бабушка. Ничего не ощутила. Вообще. Разве что чувство голода отступило, как всегда бывает, если выпить воды. Сейчас, в парке, рядом с которым мы живем, тоже есть святой источник. Точно так же приходят люди с пластиковыми бутылками, набирают воду. На них смотрят скорее как на тихих сумасшедших, верящих в целебную силу грязного ручейка, текущего по оврагу.

Монастырь… Подняться к нему – уже подвиг. Бесконечные ступени, узкие и скользкие. Того и гляди упадешь вниз. Туда ездили просить о чуде. У каждого свое: обрести долгожданного ребенка, выйти замуж, когда уже нет никаких шансов. Выздоровление, исцеление – если не души, так хотя бы тела.

Я поднялась по ступенькам. Зашла внутрь. Поставила свечи, помолилась, уж как могла, как умела. Наверное, неправильно, но искренне. От всего сердца просила. Ничего не отозвалось. Какая-то женщина меня отпихнула, грубо, резко. Казалось, что на меня все смотрят так, будто я здесь лишняя, неуместная, еще одна туристка, от которых уже спасу нет.

Фотографии из той поездки почти все удалила. Осталось лишь несколько. Во взгляде сквозит обреченность. Не свойственная мне покорность. Апатия. Будто я овца, которую куда-то ведут, и она видит перед собой только дорогу. Идет, куда гонят, не сопротивляется. На убой? Хорошо, значит, судьба. Вот и я на тех фотографиях – покорная овца. Повели, отвели, привезли, увезли. Я молчала. Даже отчасти наслаждалась этим состоянием, не смея в этом признаться, – когда за тебя решают абсолютно все, в том числе что ты будешь есть, что пить и когда. Где ты будешь ночевать, сколько времени проведешь в дороге. Я молчала. Меня укачивало. На каждой возможной остановке рвало. Мечтала лишь об одном – вернуться в отель и уснуть. Но не могла произнести это желание вслух. Потому что за меня давно все решили, и отель со сном в этих планах не значился.

Мы с мужем гуляли по главному городу республики. В детстве я в нем прекрасно ориентировалась. Сейчас – шла по главному проспекту и молчала. Вдруг в витрине магазинчика увидела куклу в национальном костюме. Таком же, в каком танцевала в детстве. Мне захотелось купить ее, но продавец сказала, что мне нужна другая – в свадебном наряде. Я не заметила, как муж расплатился и вручил мне куклу, которую я не хотела.

– Скажи спасибо, – велела продавец, будто я маленькая девочка.

– Спасибо, – покорно ответила я.

Потом мы зашли в ювелирный магазин. Мне понравились серьги с большими жемчужинами. Почти такие же носила Варжетхан, лишь одна во всем селе, где ценилось золото. Девочкам прокалывали уши, едва тем исполнялся годик. И с этого же времени начинался сбор приданого. Родственники дарили золотые цепочки, браслеты, сережки. На любой праздник лучший подарок – золотое украшение. От близкой родни в обязательном порядке. Не подаришь – обиду будут помнить годами.

Видимо, эта традиция имела те же корни, что и в других восточных странах. Женщина без золота – голая. Золото – возможность иметь крышу над головой, еду, одежду. Финансовая подушка безопасности. Конечно, никто не носил на себе все золото на случай, если муж вдруг решит развестись. Но, согласно неписаному правилу, все золотые украшения оставались у женщины, и мужчина не мог их забрать ни при каких обстоятельствах.

Продавщица показала серьги и тут же сообщила, что к ним есть еще кольцо, браслет и цепочка. Полный комплэкт. Поскольку я была не одна, а с мужем, она выложила все на прилавок и ожидала, когда мужчина кивнет в знак согласия – мол, берем. Я сказала, что мне нужны только серьги, и она сначала удивилась, а потом обиделась. Стала уговаривать купить именно комплэкт. Не меня – мужа. «Так красиво будет смотреться, так хорошо». Муж, собственно, не сопротивлялся и готов был купить мне хоть два комплэкта, но он понимал, что серьги – это что-то личное, навеянное воспоминанием. И сказал, что нужны только они, раз так решила жена.

После этого заявления продавщица выглядела даже не обиженной, а оскорбленной до глубины души. Прийти в ювелирный магазин и не купить комплэкт?

– Как ты будешь одни серьги носить? – спросила она у меня, будто речь шла о позоре. Будто я купила верх – блузку и буду ходить без низа – юбки.

Те серьги я так ни разу и не надела. Они оказались чересчур большими, даже громоздкими. Неуместными в столичной жизни. Я еще раз убедилась, что местность диктует и цвет, и модель. Это касается не только украшений, но и платков, одежды, обуви, макияжа. Тот свет предполагал яркие глаза, щедрую подводку, крупные украшения. Столичный же заставляет упаковаться в черный или серый минимализм. При этом там помада казалась не просто лишней, а пошлой. Бледные губы лишь подчеркивали глаза. Здесь же без красной помады я из дома не выхожу.

Не знаю, как работает подсознание… Почему вдруг всплывает заложенное в детстве, но давно забытое? Я горько рыдала, когда на рождение сына-первенца муж не подарил мне пресловутый комплэкт. Да ладно бы комплэкт, хоть какое-то украшение. Супруг же искренне не понимал, что происходит. Когда я ему объяснила, что на рождение сына положено дарить драгоценности, за сына – с бриллиантом, за дочь – можно просто золото, он решил, что у меня послеродовая депрессия. Я выходила замуж без обручального кольца, свадебного платья тоже не было. Искренне считала, что все это – пустые условности, не имеющие никакого отношения к реальной счастливой семейной жизни. А тогда вдруг что-то нахлынуло со страшной силой, местечковое сознание, сельское, со своими правилами. На рождение мальчика муж ничего мне не подарил. Это же… позор. Как людям в глаза после этого смотреть?

Впрочем, обручальное кольцо я получила в подарок на пятнадцатилетие свадьбы, а помолвочное – на двадцатилетие. Помолвочное помогала выбрать наша дочь. Думаю, на серебряную свадьбу я могу рассчитывать уже на полный комплэкт.



Мы медленно ехали по сельским дорогам. Я смотрела из окна по сторонам и не узнавала ни один куст. Улицы, избеганные вдоль и поперек, оказались совершенно чужими. Железнодорожный переезд, станция – я ведь знала там каждый закуток. Ничего не осталось в памяти. Неужели так бывает, что стерто абсолютно все?

Вдруг мне показалось, что я узнала улицу. Впрочем, другой, примыкавшей к железной дороге, в селе никогда и не было. Мы остановились. Я шла по улице и смотрела на ворота. Тишина, непривычная, даже зловещая. Никогда такого не было. В прошлой жизни ворота и калитки все время хлопали, из них выходили женщины, выбегали дети. Сейчас же целая улица казалась мертвой. Даже из дворов не доносилось ни звука. А ведь когда-то эта улица, казалось, и вовсе не замолкала. Идешь и слушаешь какофонию звуков – плач младенцев, визги детей, окрики женщин, собачий лай. Не говоря уже про кур, коров, овец, гусей, требующих корма, дойки. Объявлявших о снесенном яйце, вторжении в курятник… Но меня поразило другое – несмотря на праздничный, выходной день, на улице не было детей. Никто не возился в луже застывшего бетона, никто не скатывался с горы щебенки. Никто не несся по дороге на велосипеде так, что пыль поднималась густым облаком. Да и пыли не было. Все дороги заасфальтированы. Чистые, пустые. И что-то еще…

Наконец я поняла, что еще изменилось. Ворота. В моем детстве были другие ворота. Собственно, они считались главным строением. Иногда и дом еще не появился, а ворота уже стояли. Сам забор мог быть деревянным, кирпичным, да хоть из сетки-рабицы, но ворота непременно железные. Массивные, украшенные сверху узорами с копьями. Эти копья, точнее острые наконечники, были таким же обязательным атрибутом, как стоявшие в каждом доме на подносе два кувшина. Забор могли покрасить или нет, но ворота красили непременно – в зеленый цвет. Или в бирюзовый. Если в доме жил ветеран войны, на главном, самом большом, копье ворот обязательно высилась пятиконечная звезда. Если в доме жили два ветерана – две звезды на воротах. Ничего не осталось. Ворота были покрашены в цвет забора, добротного, высокого, массивного. Никаких пик и звезд. Европейский стиль. Почти одинаковый на всей улице. Раньше по воротам можно было ориентироваться, кто где живет, сейчас – нет.

Вдруг на улице рядом с одним из домов появились мужчины, человек шесть. Они стояли группой и тихо переговаривались. Я хотела пройти дальше по улице, надеясь узнать свой двор, но друг семьи сделал мне знак – возвращайся. Он подошел к группе людей, поздоровался. Они о чем-то говорили. К ним подбежал мальчик-подросток, услышал указания и убежал. Что ему велели передать? Наш друг вернулся к нам. Сказал, что мы уезжаем. Сейчас же. Мой супруг пытался что-то объяснить, но на него смотрели как на куст. Он был никем. Его слова не имели никакого значения и тем более веса. Я забралась в машину и, не сдержавшись, расплакалась. Это село не было селом моего детства. В нем не осталось любви к каждому встречному. Гостеприимства, когда можно войти в любой двор, зная, что калитка всегда открыта. В нем не осталось смеха и радости. Да, жизнь была тяжелая, но мы, дети, всегда смеялись, до упаду. В моем детстве в селе часто появлялись странные люди, и даже они находили приют, еду. Их не выгоняли так, как прогнали нас.

Как-то, я это точно помню, в селе появилась странница. Православная. Еще совсем нестарая женщина. Она шла в монастырь и перепутала дороги. В селе не имелось православной церкви, зато стояла старая, заброшенная мечеть. Муллы точно не было, никто не призывал к намазу, но мечеть удивительным образом сохранилась, хотя многие церкви были разрушены до основания. Странницу звали Катей. Она хотела прийти к Богу. Дойти до него своими ногами. Только вот ноги подводили и отказывались идти. Бабушка побежала за Варжетхан. Катя категорически отказалась идти в больницу. Просила отвести ее или в церковь, или в дом батюшки. Батюшки в нашем селе, как и церкви, не имелось, зато имелась моя бабушка, которая решила, что Бог – един, и отвела странницу в старую мечеть. Туда же из редакции принесли дежурную раскладушку, постельное белье. В редакции часто появлялись люди, приехавшие из дальних сел, так что для них всегда держали наготове не только спальное место, но и белье, какая-никакая одежда, предметы личной гигиены. Бабушка еще не успела ни о чем попросить, как в мечети появилась еда, вода. Принесли соседки, как делали всегда, если к Марии приходили с просьбой или жалобой люди. Никто не стал выяснять, почему не в редакцию, а в старую мечеть. Значит, так надо. Варжетхан прибежала почти сразу же. Размотала Катины ноги и ахнула. Даже она такого не видела – язвы, струпья, воспалившиеся, нагноившиеся.

– Как же так можно? – ахнула Варжетхан.

– К Богу иду, – ответила тихо Катя.

– Может, к Богу со здоровыми ногами пойти? – хмыкнула Варжетхан, гадая, с чего начать лечение. Странно, что еще сепсис не начался. Тогда бы точно пришлось ампутировать. Пальцы уже потемнели.

– Он и вылечит, – ответила смиренно Катя.

– Я вылечу, он нет, – сказала строго знахарка. – Хочешь до него дойти, дай мне возможность тебя вылечить.

– Хорошо, – улыбнулась Катя, – значит, он мне вас послал.

Варжетхан выругалась по-осетински.

Целый месяц знахарка выхаживала странницу. Бабушка сидела рядом и записывала рассказы – где Катя побывала, каких людей встречала, как Бог ее вел, когда уже дороги не видела. Рассказы были похожи на сказку, притчу. Они всегда заканчивались трагически. Не было в них счастливого финала. Катю обязательно обманывали, прогоняли, отбирали поданную крупную купюру. Нет, ей было не жалко денег, жалко, что свечки не сможет поставить. Пошла в церковь, рассказала все как на духу, очень просила дать ей хоть одну свечу, но и там ей отказали. Выпроводили, чтобы не пугала своим видом приличных прихожан.

– Бог их простит, я за них молюсь. – Этой фразой странница заканчивала каждый свой рассказ.

– Может, не стоит за таких молиться? – уточнила Варжетхан.

– А кто ж еще, если не я? За таких больше никто не попросит, – ответила Катя и улыбнулась.

Знахарка, приходя делать перевязки, твердила, что нужно в город, в больницу. Она не справляется.

– Значит, так тому и быть, – улыбалась покорно Катя и отказывалась ехать в больницу. Не позволяла поставить себе капельницу, не желала пить таблетки, не давала делать уколы.

– Надо бороться, – твердили ей и Варжетхан, и моя бабушка. Они обе смотрели на нее, как на ненормальную.

– Значит, в этом мое испытание, им посланное, – твердила странница, глядя в потолок мечети.

– Дорогая, это не испытание, а антисанитария и запущенная болезнь! – кричала Варжетхан. – Теперь твой Бог хочет, чтобы я чудо сотворила? Так передай ему, что и Варжетхан не всесильна. Вот умрешь тут на моих руках, так сразу же и сообщи – кто там вас в рай принимает? Павел или Петр? Не помню. Так ты им скажи, что Варжетхан сделала все возможное! Вот пусть твой Бог разум тебе вернет, чтобы ты от лечения не отказывалась, тогда и я в кого хочешь поверю! Воду в вино превращать… велика наука! У нас любая женщина в селе такое может, – хмыкнула знахарка. – Конечно, если три дня на свадьбе или юбилее гуляют, так никаких запасов не остается. Вот и приходится смешивать вино с водой.

Катя улыбнулась. А Варжетхан продолжала:

– Какие там еще чудеса? Воскрешение мертвого? Так и у нас такое было. Мария, помнишь Сослана, сына Залины?

– Как не помнить, – ответила моя бабушка.

– Сосланчик умер. Так умер, что совсем не дышал, – рассказывала Варжетхан, – лежал мертвый, холодный. До этого не падал головой, эпилепсией не страдал. Объявили мертвым. Если бы меня вызвали, так я бы сразу сказала, с чего он мертвый. Так нет же. Боялись, что слухи пойдут нехорошие – Сосланчик был обручен. Невеста из приличной семьи. Папа в горкоме работал. Молодым на свадьбу квартиру обещали. А то, что Сосланчик накануне упился до полусмерти, конечно, друзья знали, но молчали. Ладно бы араки выпил, так нет же – Сосланчик пил вино, настоянное на маковых головках. Конечно, он умер, я бы удивилась, если бы нет. Никто ж не спросил у друзей, что они такого делали, что Сосланчик умер. Меня побоялись позвать, знали, что я их сама убью или такое подмешаю в вино в следующий раз, что они вообще на него смотреть не смогут. Ну что с них взять – молодые и дурные. Думают, они первые такие и до них никто вино на маковых головках не пил на спор. Они ж поспорили, кто больше выпьет. Конечно, Сосланчик победил. А то я такая старая, что не помню, как сына тети Аллы не могли добудиться – двое суток спал. Или я не помню, как сама Соне вино такое сделала, чтобы она уже поспать могла. Бессонница ее так замучила, что она чуть с ума не сошла, бедная женщина.

Ну когда Сосланчик в гробу вдруг сел, так сразу за мной бросились. Хорошо хоть дома сел, а не при всех на кладбище. Тогда бы мне запасов настойки точно не хватило. Я спрашивала: а сердце слушали? Пульс проверяли? Нет, конечно. Умер и умер, лишь бы был сейчас здоров. Поспал Сосланчик хорошо, только и всего. Счастье, что проснулся заранее, а если бы уже под землей?

Какие еще чудеса? Исцеление косноязычного? Так это к логопеду надо. Иисус дотронулся до языка… все правильно. Массаж языка, специальные палочки, с помощью которых нужный звук можно извлечь. Тотик не говорил до пяти лет. Мычал, как тот теленок. А если говорил, то только я его понимала. Меня как переводчика вызывали. Сколько я его родителям про логопеда талдычила? Нашла специалиста в городе… Пришлось угрожать, что ребенок немым останется, если они меня не послушаются. Ох, какие я кары обещала наслать, лишь бы родители одумались. А что делать? У меня работа такая. Тотик через два месяца заговорил. Сейчас так болтает, что лучше бы уже помолчал. Слушай, вообще рот не закрывает! Обожаю его.

Про исцеление от бесов – это совсем просто. В любую женщину бесы каждый день вселяются, только успевай их прогонять. А как иначе, когда свекровь взглядом буравит – не так помыла полы, не так приготовила, не так подала. Дети уже до ручки довели – у младшего зубы режутся, средний опять не пойми где носится, домой не загонишь, приходит грязный, вся одежда порвана, проще выбросить, чем зашить и отстирать. А старшая, мамина помощница, вообще не в себе. Сидит, уставившись в стенку, не докричишься, не дозовешься. У нее любовь, видишь ли. То рыдает, то смеется. Как только стук в ворота – несется, будто все, конец света наступил. А муж? Опять гуляет где-то. Уголь привезли, дрова. А кто кучи будет разгребать? Вот пусть только появится – взять бревно и по голове. От всей души. Еще свекровь заладила, что плохо за детьми смотрит и дочь упустила – не пойми где ходит и не пойми с кем. Как замуж выдавать, если опозорится? Но ведь известно и где, и с кем. Вон Алик уже перед воротами всю траву вытоптал. В калитке что ни день – то тюльпан, то ветка сирени торчит. Алик свой палисадник весь ободрал. Как можно запрещать? Они даже за руки не держатся. Только смотрят друг на друга. Им больше и не надо. Радоваться надо, когда первая любовь у детей случается. Да еще такая сильная. И когда уже мочи нет и терпение закончилось, так все бесы по углам заранее прячутся, а то им тоже достанется. У каждой женщины такие бесы внутри живут, что лучше не подходить. И изгнать их невозможно. Да и зачем? Если женщина может свои эмоции проявить, так это хорошо. И мужу иногда полезно.

Когда в Нину вселяются бесы, так ее муж потом еще месяц ходит шелковым. Нина так умеет смотреть, что лучше добровольно пойти и утопиться в Тереке. Великая женщина. Зачем я буду из нее бесов изгонять? Слушай, она даже свекровь так построила, что та шелковой стала. Прибегает по первому зову, еду готовит, с детьми сидит. Нина быстро всем сказала, кто что должен делать. Без ее ведома муха в дом не залетит, а если залетит, то сто раз извинится и улетит. Ее так все боятся, что очень любят, уважают и берегут. Понимают, что без Нины дом рухнет. Молодец она. Всем девушкам ее в пример ставлю. Свекровь ее тоже приходила ко мне, спрашивала, может, в Нине бесы живут? Была такая покорная, а потом вдруг как подменили. Так я ей сразу ответила – радуйтесь, что подменили. Вон, Нина и ремонт в доме сделала, и детей родила, и муж по струнке ходит, и дети гении. Все как часы работает. Даже огород плодоносит согласно расписанию. Тоже боится, что хозяйка грядку зароет и новую посадит. Такая семья – загляденье! Пусть будут счастливы!

А чудо исцеления кровоточащей женщины? Да это моя каждодневная боль. Не знаю, как там у Иисуса было, но у нашей Беллы что ни месячные, так она умирает. Уже взрослая женщина, двоих сыновей родила. Муж ей достался понимающий. Они уже взрослые, какие там месячные, уже пора успокоиться, а у нее – каждый месяц, регулярно. Да еще так обильно, что, глядишь, кровью истечет. И боли такие, что до слез. Ходить не может, стоять не может! Она ж скрывала, стыдно было признаться. Вот зачем сразу не сказала? Пила отвары, но какие уже отвары в ее возрасте? Таблетки нужны. Все же есть, только спроси. Нет. Пока муж ко мне не прибежал и не привел в дом – окна настежь, Белла лежит и прямо сейчас умрет, от боли чуть ли не кричит. Вся кровать в крови. Зачем, спрашиваю, страдала? Белла говорит, думала, на ней проклятье какое. Никто ж так не мучается, как она. Да и вдруг про нее плохое подумают? Начала пить таблетки гормональные, так сразу все хорошо стало. Никаких болей. Кровотечения не по неделе, как раньше, а всего три дня. Все счастливы. После Беллы ко мне столько женщин пришли с такой же проблемой. До сих пор приходят. Я у них спрашиваю – зачем раньше не пришли? Зачем молчали и терпели? Вот этого не могу понять.

– К Богу тоже многие не сразу приходят, – заметила Катя.

– Да уж, я вижу, – рявкнула Варжетхан. – Хочешь жить – живи. Хочешь ходить – ходи. Только Бог тут твой ни при чем. Твое решение.

– Иисус настоящие чудеса творил, – стояла на своем Катя.

– Да кто ж против? Я ж только за! – воскликнула знахарка. – Это ж репутация, что я, не понимаю? Меня, например, гадалкой считают. Верят, что я могу будущее предсказать на бобах. Или на кофейной гуще. В отвары мои верят больше, чем в таблетки. Так на здоровье. Что мне, сложно таблетку с ромашкой или чабрецом смешать? Людям нужна вера. Кто-то верит в чудо, кто-то в таблетки. Какая разница? Лишь бы действовало, лишь бы болезнь ушла. Веришь в то, что тебе меня твой Бог послал, так я ж не против. Только давай мы будем вместе действовать, сообща. Ты молись, но позволь мне себя лечить. Не хочешь в больницу – не надо, я тебе здесь походный госпиталь организую. Вылечись сначала, потом пойдешь с богом дальше.

– Хорошо, я согласна, – сдалась Катя.

Я приносила страннице еду, воду, забирала постельное белье и одежду, чтобы постирать. Меняла повязки на ногах, как велела Варжетхан. Следила за капельницами, выдавала таблетки – знахарка действительно оборудовала в заброшенной мечети выездной госпиталь. Я жутко злилась на странницу. Варжетхан едва держалась на ногах. Из-за Кати она не всегда успевала принимать остальных женщин – от мечети до ее дома было достаточно далеко. Бабушка тоже места себе не находила. Садилась писать, но застывала над листом, вставленным в печатную машинку. Не знала, с чего начать. Она тоже металась между редакцией, домом и мечетью. Я знала, что она хотела написать репортаж о страннице, но не получалось. Слова не шли.

Да и я была измучена беготней. После школы к Варжетхан за лекарствами, потом в мечеть, оттуда в музыкалку или на танцы. Я засыпала до того, как домой возвращалась бабушка.

В мечеть стали приходить женщины, желавшие попасть на прием к знахарке. Знали, что там ее точно застанут. Бабушка организовывала доставку стульев, раскладушек, одеял. Приемная знахарки переместилась в здание разрушенной мечети. Я бегала между ее домом и мечетью, принося отвары, мази и все, что требуется.

Каков был итог? Странницу Катю вылечили, чудом сохранив ей пальцы на ногах. Но она не пошла дальше к Богу. За то время, что провела с другими женщинами, также нуждавшимися в помощи, послушав их истории, она потеряла веру. Если Бог забирал младенцев, детей, молодых женщин, посылал страшные болезни и страдания тем, кто этого вовсе не заслуживал, тогда как можно верить в его любовь, спасение, чудеса и милосердие? Катя собственными глазами видела, как Варжетхан каждый день совершает чудо, возвращая к жизни женщин, которые могли умереть в родах, потерять ребенка в утробе. Как моя бабушка всеми правдами и неправдами доставляет в мечеть необходимое оборудование, лекарства. В мечеть приводили и детей с растяжениями, переломами, пожилых людей, почти потерявших зрение.

В нашем селе имелась участковая больница, в которой периодически появлялся новый, присланный из города, фельдшер. Однажды даже врач появился. Но местные жители в больницу идти не спешили. Не верили они «чужим» целителям. А те не стремились завоевать доверие пациентов. Работа в сельской больнице для них была временной. Она давала возможность пойти дальше по карьерной лестнице. Эти доктора считали дни до своего отбытия. Так что всех пострадавших, кого не могли спасти собственными силами, везли в город. Но если кто-то ломал руку или подворачивал ногу, сразу направлялся в дом к дяде Алану. Он умел вправлять любые вывихи, сломанные кости видел без всякого рентгена и накладывал гипс так, что все срасталось быстро и правильно. Его калитка не закрывалась ни днем, ни ночью. За женские болезни, от «нервических» до бесплодия, отвечала Варжетхан. Она же, можно сказать, вела все беременности и принимала роды. Моя бабушка наладила связь между городом и селом – Варжетхан брала кровь, которую отправляли в город на анализ. Из города же дядя Алан получал все необходимое для гипсования. Впрочем, Варжетхан отвечала еще и за головные боли, скачки давления, колики у младенцев и отравления всех видов. То есть за все. Вместе с дядей Аланом работала «скорой помощью» – когда что-то случалось, вызывали их обоих. Им верили безоговорочно. А как иначе? Варжетхан половину жителей села, можно сказать, родила. Кесарево – нет, не делала. Но могла руками перевернуть ребенка с тазовым предлежанием. Она была настоящим гением, акушеркой с умелыми, умными руками. Если знахарка принимала роды, можно было не сомневаться – родовой травмы не случится. И мать, напоенная отварами, не станет страдать от боли. Но если случай оказывался слишком тяжелый, Варжетхан первой кричала – надо в город, срочно, только кесарево. Кесарево тогда считалось тоже чем-то вроде позора. Как женщина не может родить сама? Зачем резать? Никогда в роду никого не резали! За роженицу принимали решение родственники со стороны мужа. И тогда Варжетхан брала бобы, кофе, карты… И обещала наслать такое проклятие на семью, что еще три поколения будут расплачиваться. Нет, не три – пять! Родственники сдавались, и тут в дело вступала бабушка, вызывая редакционную машину, поскольку кареты «скорой помощи» в селе не имелось. Роженицу отвозили в город, успешно кесарили, вынимая мальчика, которого предсказала Варжетхан, и вся семья дружно плакала от счастья.

Точно так же дядя Алан отправлял пострадавших в город, если видел, что гипс не поможет и требуется операция. Даже если его умоляли «быстро вправить», наотрез отказывался. Варжетхан и Алану не требовалось собирать анамнез. Всех жителей села они знали иногда лучше, чем самих себя. Про болезни, которыми те переболели в детстве, про наследственность. Уникальные специалисты, не имевшие даже права на медицинскую практику. Но они не были равнодушны. Для них каждый пациент был родным, близким. Бились за каждого. Да, смерти случались, но никто не смел их упрекнуть. Скольких людей они вернули с того света?



Сейчас многие врачи-акушеры вешают на стену фотографии детей, которые появились на свет с их помощью. Тогда фотографии делали только по исключительному поводу – свадьба, годовщина, день рождения. Варжетхан собирала гербарий – по месяцам и дням рождения детей. Она помнила каждого. В тот день зацвела липа… А тогда расцвела сирень… В ее доме на подоконнике цвела пуансетия, или рождественская звезда, и азалия, распускавшаяся в феврале. Для декабрьских первенцев Варжетхан заводила каланхоэ и гортензии. Для каждого младенца был свой цветок. Ей не требовались медицинские карты. Достаточно было открыть свой гербарий и вспомнить, когда ребенок родился на свет. Она будто погружалась в транс – могла безошибочно перечесть, сколько раз ее вызывали на поднявшуюся температуру, прорезавшиеся зубки, понос и ночные крики.

Для моей истории болезни Варжетхан сохранила два цветка – маргаритку и календулу. Оба цвели в октябре. Мама дома называла меня Марго, что мне ужасно не нравилось. А бабушка очень любила цветы лечебной календулы.

Точно так же дядя Алан помнил, кто и в каком возрасте сломал или вывихнул руку или ногу. Он помнил по ощущениям. Если один раз трогал руку ребенка, узнает ее спустя многие годы. Если один раз срастил перелом, запомнит его на всю жизнь. Уже сам ребенок, ставший юношей, не вспомнит, когда сломал нос, а дядя Алан напомнит – в шесть лет. Врезался на велосипеде в почтовый ящик. Или в двенадцать, угнав отцовский мотоцикл и не вписавшись в ворота. В четырнадцать, врезавшись на том же мотоцикле в дерево. В шестнадцать…

За животных в селе отвечал Борис. Его вызывали, если корова начинала телиться, если куры ходили вялыми, а петухи вдруг принимались клевать всех кого ни попадя. Он принимал роды, точнее окот, у коз, решал, какого барашка можно зарезать к празднику. Борис вершил судьбы животных. Он мог спасти слепого котенка и пустить под нож молодого барашка. К нему приводили гусей, утят, индюшат. Он помогал коровам отелиться, кастрировал быков. Борис, не имея специального образования, был великим ветеринаром. От одного его прикосновения животные переставали мычать, лаять и мяукать от страха и боли. Борис их чувствовал, они ему доверяли. Скольким телятам он помог появиться на свет? Скольких котят и щенят спас? Никто не считал. Да и он тоже.

Бабушка отвечала за техническое обеспечение – комбикорм, препараты, машина, если срочно требовалась госпитализация в городскую больницу. И в самой больнице она оставалась рядом с пострадавшими – до тех пор, пока не убеждалась, что все хорошо, не уезжала. Она доставала любые лекарства буквально из-под земли, пользуясь статусом редактора районной газеты и ветерана войны.

Они работали в неразрывной связке. Люди знали, что они спасут, вернут к жизни. Поэтому и приходили в ту самую мечеть, зная, что там помогут сразу же. Дядя Алан тоже приходил в мечеть рано утром и уходил поздним вечером. Тетя Марина приносила еду из привокзального кафе, а Валя – хлеб и сладости из сельпо. Борис утром нальет свежее молоко, только из-под коровы, а тетя Лика перестелет белье. И оно будет пахнуть липой, свежим ветром, солнцем, теплом и уютом.

– Все-таки надо с этим что-то делать, – каждый день твердила бабушка. – Есть же больница. Там и свет, и палаты, и приемная. А здесь?

– Люди сюда идут, – пожимала плечами Варжетхан, – как ты их заставишь в больницу идти?

– Надо что-то придумать, – мучилась бабушка. Она всегда предпринимала решительные действия, когда видела очевидную проблему. Не могла смириться с ситуацией.

– Вот Катю вылечим, и все закончится, – говорил дядя Алан, который тоже чуть ли не переселился в мечеть.

– Аланчик, ты такой умный, что такой глупый? – смеялась Варжетхан, показывая на филиал больницы, в которую превратилась старая мечеть. – Как закончится?

Катю вылечили, но люди продолжали идти в мечеть, а не как раньше – в дом Алана, в дом Варжетхан, в редакцию к бабушке.

– Конечно, так удобнее, – говорила Варжетхан. – Тут тебе и терапевт, и гинеколог – это я про себя, – и хирург – Алан, ты все-таки гений! Как ты вправил вывих маленькому Аркаше, он даже не успел ойкнуть. И решение всех проблем в твоем лице, Мария. А еще еда и стационар. Сколько ты сюда раскладушек притащила? Три полноценные больничные палаты.

– Ой, а что тут делает Залина? – Бабушка увидела молодую мать, которая лежала на дальней раскладушке. – Она заболела? Почему я не знала?

– Не переживай. Не заболела. Пришла немного выспаться. Совсем на ногах не держалась, – объяснила Варжетхан. – Еще Софа приходит и Венера. Им хоть два часа в покое побыть, выспаться. А то еду приготовить, пеленки перестирать, белье погладить, а потом всю ночь к детям вставать. Они же до сих пор младшие невестки. Пусть хоть здесь отсыпаются.

– А дети где? – спросила бабушка.

– Так здесь, где ж еще? – улыбнулась знахарка.

Во дворе за мечетью соорудили песочницу, чтобы дети могли лепить куличики в свое удовольствие. Дядя Алан повесил качели. Борис притащил старые автомобильные покрышки – уже подросшие дети прыгали на них, переползали, прятались. За детьми следили мы, девочки, по очереди. Это было легче, чем таскать воду, стирать бинты, помогать с перевязками. И уж куда приятнее, чем выносить горшки. Мы увлекали малышей, обучая их варить суп из цветков, лепить пироги из песка, плести венки из одуванчиков. Матери детей знали, что дети под приглядом, поэтому спали спокойно.

– Надо с этим что-то делать, – твердила бабушка, – всех перевести в больницу. Устроить детский сад при ней, чтобы не разлучать детей с матерями. Надо оборудовать отдельную палату, чтобы матери могли спокойно отоспаться. Алан, тебе нужен помощник. Молодой и крепкий. И еще нам нужен терапевт, настоящий. Чтобы Варжетхан занималась только женскими проблемами и беременностями, а не соплями и кашлем. И детский врач. Да, точно нужен детский врач.

– Мария, я знаю, что ты любую дверь ногой можешь открыть и достать луну с неба. Но то, что ты сейчас говоришь, невозможно, – сказал дядя Алан. – Это, знаешь, будто ты в другой мир попал. Да и кто нам разрешит работать в больнице? Сама понимаешь, мы без образования, а чиновникам нужны дипломы.

– О, а то я не знаю, как эти дипломы покупаются и продаются! – возмутилась бабушка. – Так, я все поняла. Еду в город, думаю, на неделю точно. Присмотрите за Машей.



В этом мои бабушка и мама были похожи. Они могли мгновенно принять решение и сорваться с места, чтобы спасать человечество. «Присмотрите за Машей» – это я слышала с раннего детства. Только в селе за мной действительно присматривали. Я уже изнывала от опеки и ждала, когда бабушка наконец вернется. Меня закармливали на убой, шагу не давали ступить – а вдруг что случится. В отсутствие бабушки я делала все уроки, регулярно ходила в музыкалку и не прогуливала занятия по танцам. На пять минут опоздаю – уже все соседки в панике сбегаются. А в городе – те женщины, которые должны были за мной присмотреть, вообще забывали о моем существовании. На второй день уж точно. И я была предоставлена сама себе.

В детстве я думала, что бабушка спасает мир, а мама что-то без конца отвоевывает: сарай, квартиру, полуразрушенный дом, сколько-то там квадратных метров. Что-то мелкое, несущественное. И не понимала, как вообще такое можно сравнивать. Конечно, я хотела спасать мир, как бабушка.

У странницы Кати, видимо, было такое же ощущение. Она осталась в деревне. Теперь у нее были другие святые – моя бабушка, Варжетхан, дядя Алан, Борис и все жители села, которые ее кормили и поили. Село стало для нее конечной целью. Ее монастырем, ее послушанием. И кем она оказалась в прошлой жизни? Кто бы мог подумать?! Хирургом-стоматологом! Тут даже Варжетхан ахнула. Выяснилось это, конечно, случайно. Малыш Темурик упал с дерева и прикусил губу. Крови было много. Как он на ветку смог забраться? Только вчера ходить научился! То ли зубки нижние сломал, то ли прокусил губу.

Его принесли в мечеть. И тут Катя встала со своей раскладушки и пошла смотреть ребенка, отодвинув Варжетхан и дядю Алана. Смотрела профессионально, движения были тоже профессиональными, отточенными – это стало понятно сразу. Сказала, что ничего делать не надо. Зубы на месте.

– Может, мочой промыть? – уточнила мать ребенка.

– Ну можно и мочой, – ответила Катя серьезно.

Спустя два дня она опять подскочила, услышав, как Борис, тоже практически поселившийся в мечети (туда приводили и животных), пытается справиться с человеческим флюсом. Если у кого-то в селе начинали болеть зубы, шли к Борису. Он умел вырывать быстро.

– Не надо рвать, – крикнула Катя, подбежав к пациенту. – Надо полоскать. Можно справиться травами. Я напишу рецепт.

За время, проведенное в мечети, Катя удаляла молочные зубы детям, устраивая настоящие аттракционы – привязывала нитку к дверной ручке, но вынимала зубик ваткой так, чтобы ребенок ничего не почувствовал. Вылечивала флюсы, включая гнойные.

– Нам нужен стоматологический кабинет, – решила бабушка, глядя на работу Кати.

– И кресло гинекологическое заодно, – хмыкнула Варжетхан.

Спустя год в нашем селе появилась полностью оборудованная больница, травмпункт, стоматологический, гинекологический кабинеты. Отдельный хлев для животных. Комната для детей. Про комнату отдыха, где могли отоспаться молодые мамочки, оставив детей под приглядом, нигде не говорили, но именно эта комната пользовалась повышенным спросом. К нам приезжали из других сел – слух о том, что в больнице принимают Варжетхан, дядя Алан, Борис и Катя, разнесся молниеносно. К Кате всегда стояла огромная очередь. Она была счастлива.

– Бог меня привел сюда, – то и дело твердила бывшая странница.

– Кать, может, отдохнешь? – волновалась Варжетхан.

– Нет, если Господь дал мне второй шанс, не забрал к себе, я должна работать, – отвечала Катя.

– А если твой Господь дал тебе еще один шанс на счастье? Ты совсем не смотришь на Мурата. Тот вокруг тебя уже такие круги наматывает, что я волнуюсь за него. Как бы голова не начала кружиться.

Мурат был тем самым терапевтом, которого бабушка «потребовала» из города. Молодой специалист, вдруг оказавшийся душевным, понимающим, сразу завоевавшим сердца и доверие жителей села.

– Он на семь лет меня младше! Зачем ему такая старая женщина? – отмахивалась Катя.

– Я сейчас тебе скажу то, что никому не рассказывала. Мой последний муж, пусть покоится там, где ему хорошо, был на десять лет меня младше. И я тебе признаюсь – это был мой самый счастливый брак. Зачем ты себя такого лишаешь? – ответила Варжетхан.

– Люди не поймут… осудят… – сказала горько Катя.

– Люди… пока ты их спасаешь, они тебе все простят. А ты их спасаешь. Женщины завидовать будут, это да. Кто не хочет молодого, красивого мужа? Да к твоему Мурату уже очередь из невест стоит. Значит, ты ему нужна. Никого, кроме тебя, не видит. Он хороший человек. Вы с ним похожи. Добрые, бескорыстные, честные. Я бобы на вас бросила – он твой мужчина, по судьбе тебе предназначен.

– Не могу… я для него – обуза… может, я не смогу ему родить детей…

– За детей тут я отвечаю, – рассмеялась Варжетхан. – Захочешь родить, я от тебя не отойду!

– Не знаю. Я привыкла одна. Не знаю, не помню, как с кем-то жить, – призналась Катя, – мне страшно. Вдруг не смогу? Он ведь правда очень хороший. Смешит меня все время. Я так часто смеюсь, как никогда и ни с кем не смеялась. Легко мне с ним.

– Вот и наслаждайся этой легкостью! Я зачем тебя с того света вытащила? Давай, девочка, ничего не бойся, и мне радостно будет, – улыбнулась Варжетхан.

Кто бы сомневался, что еще через год Катя родила здорового прекрасного сына – Варжетхан принимала роды. Мурат с жены пылинки сдувал и смотрел так, как смотрят только влюбленные. Будто и не было у них года семейной жизни.

Из «пришлых» был еще дядя Леван. Как и когда он появился в селе, никто не помнил. А те, кто помнил, – молчали. Леван, сколько его ни спрашивали, не говорил о своем происхождении – где родился, вырос, кто были родители, деды и прадеды. Поселился на берегу Терека, купив, не торгуясь, старый дом. Чем зарабатывал – никто не знал, но деньги имелись. Леван восстановил старый дом, обнес кирпичным забором, купил мотоцикл. Пил в меру, ничего дурного о нем сказать не могли, сколько ни искали червоточины. Лишь одно огорчение: сколько ему девушек ни сватали – никого замуж не взял. Жил один. Справлялся отлично, не хуже женщины. Готовил прекрасно, гнал араку, вино. Такую речную форель ловил, какую никто не мог поймать. Выходил на базар рано, сразу после рыбалки. Рыба еще трепыхалась. Ее тут же разбирали, он и часа не успевал простоять. Ловил и продавал рыбу не для заработка, для души. Смеялся, когда его спрашивали, зачем на базаре стоит: «Я один столько не съем». Его и так, и сяк пытались разговорить – откуда приехал да почему именно это село выбрал? Дядя Леван отшучивался и отвечал: «Вам лучше не знать». И этим еще больше подогревал к себе интерес. Иногда уезжал на несколько дней, на неделю, две. Никто не знал куда. На преступника похож не был, на торгаша тоже. Всегда был приветлив, умел и с женщинами разговаривать, и с мужчинами. Детей вроде бы тоже любил. Чермена вытащил из реки, когда того уже течением понесло. Откачал, а потом уже по-отечески подзатыльник дал. Чермен после того случая как приклеился к дяде Левану. А тот и рад был – брал мальчишку на рыбалку, удочку подарил, учил, как подсекать, как вытаскивать. Всем местным детям разрешал огород свой обносить. Еще и учил, как картошку в углях запекать, как костер правильно разжечь. Потом горох стал на участке выращивать, так к нему за этим горохом на завтрак, обед и ужин прибегали. Самый сладкий считался. Без подарков из поездок дядя Леван не возвращался – детям сладости, мужчинам редкую араку, женщинам – вино на пробу. Вот поди знай, что у человека в голове творится. Вроде идеальный с виду, но так же не бывает!

Единственное, в чем никогда не участвовал дядя Леван, – не приходил ни на свадьбы, ни на поминки, ни на какие общественные мероприятия. Подарки молодоженам, деньги на поминки, на общественные нужды – всегда пожалуйста. Мог из города привезти все, что требовалось, от красной ткани на стол в сельсовете до гвоздик – гостям вручить и на памятник Ленину положить. Вроде бы и поводы для его отлучек всегда находились уважительные.

Но то ли дядя Леван расслабился и больше не мог скрывать свою страшную тайну, то ли так тому и было суждено случиться. Началось все с председателя сельсовета Георгия Георгиевича, который больше остальных сблизился с дядей Леваном. Они, можно сказать, дружили. Дядя Леван шел мимо общественного склада – там хранились мешки с комбикормом, мукой, которые в качестве премии раздавали передовикам производства, почетным жителям села и особо отличившимся. Георгий Георгиевич стоял посреди склада, обхватив голову руками. Слегка раскачивался, и со стороны могло показаться, что он сейчас оторвет себе голову.

– Георгий, что-то случилось или я дальше пойду? – спросил дядя Леван.

Тот в ответ смог только промычать и снова попытался оторвать себе голову.

Дядя Леван тяжело вздохнул и вошел в сарай-склад. Мешки с комбикормом и мукой были вскрыты. Дядя Леван заглянул в один, другой, третий. Понюхал. Взял горсть из мешка, насыпал на стол, разровнял. Посмотрел, кивнул, будто в подтверждение своей догадки.

– Клещ, – сказал дядя Леван Георгию.

Тот опять что-то промычал.

– Везде? – уточнил дядя Леван.

Георгий отказался от попыток оторвать себе голову и решил биться головой о стол.

– Значит, везде, – резюмировал дядя Леван. – И что делать?

Георгий ударился головой о стол.

– Здесь завелись или уже привезли такой? – уточнил дядя Леван.

И именно этот вопрос заставил Георгия вернуться к действительности.

– Привезли. Сегодня утром. Я же всегда проверяю. Но кому я что докажу? Меня сделают бараном отпуска! – закричал Георгий.

– Козлом отпущения, – поправил дядя Леван.

– Да кем захотят, тем и сделают! Я крайним окажусь! Я же кто? Село! Не комбинат! Кто будет комбинат судить? Леван, что мне делать? Меня же посадят, да?

– Кто еще знает про клещей? – спросил Леван.

– Никто, – признался Георгий.

– Иди к Марии в газету, она напишет. Все знают, она честная, за правду будет биться, – посоветовал дядя Леван. – Позвони на комбинат. Расскажи все как есть. Что тут еще поделаешь?

– Леван, ты хочешь меня в тюрьму? Я не хочу! Так не хочу, что совсем! – закричал Георгий. – Ты знаешь, за что посадили Валерия Казбековича?

– А кто это?

– Бывший председатель сельсовета! Двадцать лет председатель. Уважаемый человек. Такой уважаемый, что я по сравнению с ним – младэнэ́ц! – Георгий говорил именно так и с ударением на третий слог. Леван улыбнулся, но решил не поправлять друга. – За гвозди́ки посадили! – продолжал кричать Георгий. – И где теперь Валерий Казбекович, скажи мне? Ты не знаешь? Вот и я не знаю! А что он сделал? Ничего не сделал!



Действительно, была такая история.

Цветы, которые нужно было возложить к памятнику Ленину, долго везли, стояла жара, они потеряли товарный вид, подувяли. Ну, какие были, такие и положили Ленину. А из города, как назло, ожидалась делегация, для нее уже со всех палисадников тюльпанов нарвали. Про Ленина совсем забыли. И кто-то из горсовета потом доложил куда следует – у Ленина гвоздики увядшие лежат. Будто на кладбище. А Ленин – он всегда живой!

– Кто-нибудь разбирался? – Георгий был в отчаянии. – Нет! Валерий Казбекович даже не понял сначала, за что его забрали. А комбикорм и мука с клещами – это не цветочки!

А за что посадили Рустама? Он, кстати, был одноклассником Георгия. Настоящий талант. Так рисовал, что его картины в город на выставки отправляли. А как из глины лепил? Смотришь – и даже страшно становилось. Курица глиняная в его руках чуть ли не кудахтать начинала, как живая. Рустамчик окончил училище в городе, его на руках носили. Все уже мечтали в Москву поехать на его выставку. И гордиться, что наш, местный. Очередь выстроилась из тех, кто первый его талант обнаружил. А отдельная очередь из тех, кто знал Рустамчика с пеленок.

Когда к нему Валерий Казбекович обратился – сделать скульптуры пионера и пионерки, чтобы поставить перед Домом культуры, тот не смог отказать. Как потом себя Валерий Казбекович корил, как все волосы на голове вырвал! Так и не простил себя. Виноватым себя считал. Рустамчик сделал две скульптуры. Белые, гипсовые. Посмотришь и аж вздрогнешь – как живые пионеры стояли. Взрослые женщины мимо них ходить боялись – думали, что дети сейчас спрыгнут и пойдут в школу. Кто-то вспомнил, как креститься надо, себя и заодно пионеров осеняя крестом. Кто-то на колени падал и в сторону заброшенной мечети земные поклоны совершал. А кто-то без соли мимо скульптур не проходил, разбрасывал щепотки за левое плечо и на пионеров тоже. Устроили торжественное открытие – Дом культуры как раз покрасили, внутри ремонт сделали. Для пущей убедительности и по случаю праздника гипсовым пионерам повязали настоящие пионерские галстуки. Гостей из города позвали, делегацию из райкома вызвали, чтобы отчитаться о проделанной работе, проявленной инициативе и так далее.

Так хорошо все начиналось – дети пели, танцевали, сеанс одновременной игры в шахматы организовали, рукоделие демонстрировали. Всех напоили, накормили, как положено. Один из членов делегации – большой городской чиновник – все хвалил статую пионерки, восхищался. Увести не могли. Так кто бы знал, что в этой же делегации была его любовница из горсовета, которая приревновала к гипсовой пионерке. На нее он так никогда не смотрел, как на эту пионерку. Эта самая из горсовета написала отчет о мероприятии, указав, что пионерка, так сказать, сверкает прелестями, будто не пионерка, а развратная женщина. И груди такой у пионерок, как на этой скульптуре, быть не может. Слишком уж выдающаяся и впечатляющая. Не на тот лад настраивает подрастающее поколение, а, можно сказать, на прямо противоположный. Мысли не о пионерской клятве и верности партии вызывает, а совершенно чуждые советскому человеку мысли. А то, что красный галстук на статую повязали, так это не просто кощунство, а настоящая диверсия. Издевательство над партийными ценностями в чистом виде. Глумление. Этого мало? Так вот еще факт. У подножия памятника лежат конфеты, пряники. Это как расценивать?

А как расценивать, если Валерий Казбекович лично каждый день убирал с постамента подношения от особо впечатлительных, но совершенно несознательных в партийном смысле жительниц села. Пожилые женщины, что с них взять? Он уже и собрание провел, и категорически предупредил, потом несколько раз категорически запретил. Но женщины клали пионерам то конфетку, то сушку. Дети ведь, как их сладеньким не угостить? Или верили в примету: поедят – не будут по ночам по селу шастать. Откуда такие слухи пошли, никто не знал. Валерий Казбекович спрашивал Варжетхан, та только плечами пожимала. Люди иногда верят во что хотят. Но к приезду гостей председатель сельсовета лично проверил памятник на предмет подношений и ничего не нашел. Когда только успели положить?

Сигнал был получен и принят к рассмотрению. Пионерку признали не соответствующей канонам. Рустамчика арестовали в тот же день. Какое было предъявлено обвинение? Глумление над коммунистическими ценностями. Пропаганда разврата, а значит, чуждой советскому народу идеологии. Валерий Казбекович обивал пороги чиновничьих кабинетов, пытаясь взять вину на себя – с галстуками ведь его была инициатива, а конфеты – так что взять с неразумных сельских женщин? Моя бабушка тогда написала огромную статью в защиту молодого таланта. Ничего не помогло. Рустамчику дали большой срок и отправили на другой конец страны, туда, где не жар до костей пробирает, а холод. Где солнца месяцами не видно. Чтобы не мог писать картины и лепить скульптуры.

Бабушке долго не давала покоя судьба Рустамчика. Она писала обращения во все инстанции, искала его по всем тюрьмам. Журналистское чутье подсказывало, что дело не в нем и даже не в скульптурах, а в чем-то другом. Лишь спустя много лет она добилась, чтобы ей показали дело Рустамчика. Она смотрела на листок с отчетом о мероприятии, из-за которого завели дело. Видела подпись. И не понимала: имя, отчество, фамилия женщины ей ни о чем не говорили. Мало ли в их селе, считавшемся передовым и прогрессивным, было делегаций? Да каждую неделю, только успевай встречать и отчитываться.

Тогда, наверное, впервые за все время бабушка позвонила моей маме, своей дочери и попросила разгадать загадку. Какая связь?

– Любовная, – хохотнула мама, в то время уже успешный юрист-хозяйственник, адвокат, специализирующийся на бракоразводных делах, вопросах наследства и имущественных спорах. – Кому сдались скульптуры и галстуки? Баба пишет донос только с одной целью – отомстить. Бывшему любовнику или мужу. Ревность. Вот тебе и связь.

Тогда-то бабушка и припомнила, как одного чиновника, уже сильно пьяного, еле отлепили от статуи пионерки и как женщина из делегации бросала на того взгляды. Но тогда она подумала, что женщине стыдно за поведение коллеги, и никак не связала взгляды с адюльтером. И когда до нее все это дошло, стало еще больнее и обиднее. Рустамчик просто стал «бараном отпуска», как говорил Георгий. Талантливому мальчику сломали жизнь ни за что ни про что. И невозможно ничего доказать, и ничего не поделать.

Рустамчик в село так и не вернулся. Бабушка, приезжая в Москву, всегда ходила на выставки в музеи и картинные галереи в надежде увидеть среди разных работ его картины. Она отчаянно верила, что такой талант невозможно убить и сломать. Что даже в тюрьме найдутся люди, которые заметят эту уникальную искру, человека, поцелованного богом. Но нет. Рустамчик сгинул. А его статуи разломали и вывезли за пределы села. Только постаменты остались. И на них каждый день появлялись то конфеты, то пряники. Женщины приносили сладости в память о детях, которые ушли и не вернулись. Валерий Казбекович больше не убирал их, оставлял, иногда и докладывал то конфету, то бутылку ситро ставил. Дети же. Не водку же им наливать в граненый стакан. Председатель сельсовета ненадолго застывал перед постаментом, смахивал слезу и шел на работу…



– Что мне делать? – заломил руки Георгий.

Дядя Леван не ответил. Ушел. На следующий день склад-сарай сгорел. Что-то случилось с проводами, во всем селе вырубило свет. А в общественном сарае замкнуло проводку, и тот сгорел еще до того, как успели вызвать пожарных. Сгорел дотла, будто и не было.

Георгий стоял, глядя на пепелище, и плакал. Это были слезы счастья. Будто само провидение вмешалось и сожгло сарай, уничтожив и комбикорм, и муку с клещами. Теперь можно запросить новую партию, а за старую отвечать не придется.

– Не благодари, – сказал тихо дядя Леван, стоя рядом с Георгием и разглядывая, как последние поленья превращаются в угли.

– Что? – не понял тот.

– Не надо спасибо, – грустно улыбнулся Леван.



Когда из города пришло постановление – сделать мост через реку, чтобы машины, автобусы и мотоциклы могли ездить, сокращая путь, Георгий схватился за голову. Сколько ни пытались построить мост, ничего не получалось. Будто сама река сопротивлялась постройке. То берега подтапливало после ливней, то после разлива уже сооруженный мост оказывался в воде. Или после засухи висел так высоко над рекой, что становилось страшно не то что ехать – ступать на тот мост. Все только радовались – никто из жителей не хотел, чтобы село превращалось в перевалочный пункт. Чужакам там были не рады. И каждый раз благодарили святого Георгия, что размыл реку, устроил засуху и защитил село от пришлых. Но город хотел видеть мост. Его выстроили в кратчайшие строки, чтобы предъявить высокой комиссии. Опять сделали все как положено – дети танцевали, пели, вино лилось рекой, резали баранов, пироги подавали, торт вынесли. Пошли перерезать ленточку. Дядя Леван тогда впервые появился на сельском празднике. И ленточку заранее, по просьбе Георгия, привез из города. Все было не просто хорошо, а прекрасно. Ленточку красиво повязали, торжественно перерезали. Первыми пустили детей – побегать. Пятилетний Сосик с кудряшками, как у девочки, улыбчивый, всегда радостный, побежал по мосту. Сосика на все важные мероприятия приводили – малыш тут же вызывал у всех улыбку. Актер прирожденный. Играл свою роль блестяще. Обаяния ему за троих бог отмерил. Сосик приносил тюльпанчик, и все тут же млели. Рассказывал стишок, и все плакали.

Мама Сосика, Земфира, была против.

– Георгий, сколько нужно заплатить, чтобы Сосик не участвовал? – спрашивала в отчаянии она. Георгий закатывал глаза, обещал манну небесную, клялся, что мальчик участвует в последний раз.

Сосик после всех встреч делегаций возвращался таким перевозбужденным, что приходилось звать Варжетхан с настойками. Он и во сне продолжал выступать, а днем переодевался в платья, наматывал платок на голову и считал себя девочкой. На встречах, если не хватало девочек-танцовщиц в ансамбле, Сосика обряжали в женский наряд и ставили в первую линию. Он танцевал так хорошо, что нам, девочкам, хотелось наступить ему на ногу, чтобы не позорил.

Сосик побежал по мосту, и под ним проломилась деревянная доска. Позже все местные клялись, что такого не могло случиться. И того, что произошло дальше, тоже. Не бывает. Ни по каким законам – ни физики, ни инженерии. Явно святой Георгий вмешался. Другого объяснения нет. Да Георгий – который не святой, а председатель сельсовета – и сам видел, как кладут мост, сто раз по нему ходил туда-обратно. Дядя Леван на мотоцикле ездил туда-сюда. Машину с кирпичом отправляли, чтобы проверить, какой вес мост может выдержать. А тут от ноги ребенка проломился. Как объяснить такое, если не вмешательством святого?

Сосика вытащили. Про идею моста забыли. Даже высокие начальники поверили про святого Георгия, который не хотел эту дорогу. Тут же вспомнили прошлые попытки соорудить мост, все безуспешные. Так что председателю сельсовета за это ничего не было.

Дядя Леван появился в доме Георгия поздно вечером. Тот допивал графин араки, закусывая сладким лавашом из абрикоса. На столе давно остыли блюда, приготовленные для делегации.

Дядя Леван, налив себе в стакан араку, оторвал сладкий лаваш.



Дядя Леван решил расширить огород к реке и построить на участке сарай. За огород заплатил сразу же, а на сарай не хватало. Тогда он пошел к Артуру, который считался местным ростовщиком. Его никто не любил, но, если срочно требовались деньги на свадьбу, поминки и ремонт, шли к нему. Больше не к кому. Артур выдавал кредит под процент. Драл нещадно. Никакие уговоры на него не действовали. Ни копейки не выдал бы даром. Если заемщик умирал, Артур ходил и донимал вдову, требуя выплаты долга с процентами. Нужны деньги на свадебный подарок – пожалуйста. Только потом отдай в два раза больше, чем стоило то кольцо. Не можешь отдать деньгами – отдай бараном. Если кто-то взывал к совести или состраданию, Артур пожимал плечами. Уже на следующий день у заемщика была проломлена крыша дома или разворочен огород. Или мотоцикл оказывался разбит так, что не подлежал ремонту. Действовали не местные ребята – из других сел. Обращались к старейшинам, но те пожимали плечами – знал, на что шел, когда расписку Артуру давал, в следующий раз умнее будешь. Жена Артура Лиза, напротив, ходила по селу и раздавала подарки: деньги на крышу, саженцы, семена на огород, выгадывая из того, что выделял ей муж на хозяйство. И сколько он ни пытался контролировать расходы, Лиза умудрялась откладывать, копить, а потом раздавать. Она пыталась хоть как-то загладить вину мужа, за что он отвешивал ей пощечины, о чем тоже все знали. Лиза плакала, но твердила, что Артур хороший, только слишком хорошо умеет считать. У него детство было трудное, голодное, вот он таким и вырос. Она оправдывала мужа как могла. И верила в то, что говорила. Лизу жалели и терпели Артура из последних сил. А откуда еще взять деньги, если нужно срочно?

Взял у Артура и дядя Леван, хотя все прекрасно знал про него. Лиза, поднося кофе, взглядом умоляла его этого не делать. Но дяде Левану этот новый сарай уже снился – так его хотел, что сил нет. Артур тут же выдал наличными столько, сколько требовалось.

Если бы он тогда знал про удивительную способность дяди Левана, можно сказать, талант, он бы ему просто так деньги дал. И не вписывал бы его имя в амбарную книгу, где значились все заемщики, суммы, даты, расписки. Но Артур не знал, да и никто еще не знал.

После того, как дядя Леван получил кредит, все и случилось. Артур слег с неизвестной болезнью. Даже Варжетхан не могла поставить диагноз. То ли нервное расстройство, то ли депрессия. Артур впал в апатию. Лежал целыми днями на кровати, отказывался от еды. Не мылся, не брился. Но что самое страшное – не хотел работать. Заемщики приходили и уходили ни с чем. Лиза не знала, как помочь мужу, который вдруг стал с ней нежен и ласков. Называл Лизонькой, целовал руку. Жена, знавшая, что делать с Артуром-ростовщиком, которого жалела, уважала за работоспособность, удивительные математические способности и ненавидела за жадность, беспощадность, вспышки неконтролируемого гнева, не понимала, что делать с ласковым и нежным мужем. Один раз он встал, оделся, как обычно, уехал в город и вернулся с роскошным комплектом – серьги, цепочка, кольцо. Золото высшей пробы, бриллианты. Лиза, которую муж не то что бриллиантами, вообще никакими украшениями не баловал, считая их бессмысленной тратой, побежала к Варжетхан. Артур после поездки и вручения подарка опять лег на кровать и не двигался.

Никакие настойки Варжетхан ему не помогали – ни те, которые для успокоения, ни те, которые «для головы», как называла их знахарка, – стимулирующие мозговое кровообращение. Артура отвезли в городскую больницу. Но и там развели руками, исключив инсульт, опухоль мозга и прочие заболевания. Артур безучастно лежал на кровати, отказываясь от еды и питья. Не узнавал ни медсестер, ни лечащего врача. Реагировал только на жену, которая кормила его с ложечки и вытирала с подбородка пролитый суп. Он опять целовал ей руки и просил прощения. Лиза уже не знала, куда кидаться. Она пыталась поговорить с мужем, узнать, о чем он думает, часами разглядывая стену или потолок. Тот не отвечал.

Артура выписали из больницы. Лиза ухаживала за мужем как за маленьким ребенком. Детей у них не было, как ни пытались они зачать. Варжетхан разводила руками. Дело не в здоровье, а в голове. Или Артур не хочет детей, или Лиза. Иногда так бывает. Лиза кивала, соглашаясь. Она не хотела детей от Артура и знала, что он тоже не хочет. Она боялась, что муж будет жесток с детьми, а Артур боялся, что они проживут такую же жизнь, как он, постоянно испытывая страх, голод, ущербность. Боялся, что они с женой умрут, как случилось с его родителями, и дети останутся сиротами, попадут в детский дом.

– Что мне делать? – плакала Лиза в доме Варжетхан.

– Не знаю, дорогая. Честно. Не на всё есть ответы.

– А что говорят бобы? – Лиза приходила к Варжетхан погадать.

– Сама посмотри. – Варжетхан показывала на брошенные на стол бобы, в которых только она могла прочитать знаки. – Молчат. Иногда только от человека зависит, как сложится его судьба.

Лиза не знала, как вернуть мужа к жизни, и использовала старый, проверенный способ. Она приходила к Артуру каждый вечер – а ведь они давно спали в разных комнатах – и радовалась, что он ее узнает, откликается. Даже в супружестве он изменился: стал мягче, ласковее, смотрел на нее – все ли хорошо, доставил ли ей удовольствие? Лиза же вдруг почувствовала то, что никогда не испытывала, – она могла управлять мужем и каждую ночь испытывала наслаждение. Он радовался, когда она его целовала и обнимала. Когда оставалась до утра в его постели.

Личная жизнь Лизы изменилась кардинально, но в остальном Артур оставался безучастным. Нет, не овощем, конечно, но точно не нормальным человеком.

Артур очнулся в тот день, когда Лиза узнала от Варжетхан, что беременна. Ей было сорок два года. Артуру – пятьдесят шесть. Когда Лиза вернулась домой, не зная, как такое вообще возможно и что делать дальше, Артур – чисто выбритый, в костюме – сидел в своем кабинете над амбарной книгой. Яростно черкал в ней ручкой.

– Артур, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Лиза.

– Казбек дочь замуж выдает. Свадьба на следующей неделе. Надо им подарок купить, – ответил Артур. – Возьми деньги, купи что-нибудь хорошее. Пусть молодые порадуются. И вот еще. У Заура ребенок болел. Он брал деньги, чтобы в санаторий его отправить на лечение. Возьми деньги, отдай им. Пусть еще раз отправят. И еще Варжетхан отнеси деньги – пусть купит все, что ей нужно для настоек. Я уехал.

– Куда? – Лиза не могла прийти в себя от шока.

– В город. По делам. Зачем спрашиваешь? – удивился Артур тоном прошлого Артура-ростовщика.

Из города он привез электрическую пишущую машинку, поставил ее на стол в редакции газеты и ушел. Моя бабушка поблагодарить не успела. Где только достал? Бабушка мечтала об электрической машинке, как… Леван о собственном огороде и сарае. Она ей во сне снилась. Мама говорила, что такая стоит дорого и не достанешь. Огород дяди Левана, кстати, колосился и цвел. Сарай строился. Его хозяин такой счастливый был, каким его никто никогда не видел.

Дальше стало еще хуже и совершенно непонятно. Лиза все пыталась найти удобный случай, чтобы сообщить мужу о беременности, но такая возможность никак не обнаруживалась. Артур ходил по заемщикам и объявлял, что долг не надо выплачивать. Все, конечно, решили, что ростовщик после болезни тронулся умом, но кивали, благодарили. Артур сделал шикарный подарок на рождение первенца Батраза, преподнес на свадьбу золотой комплект дочери Казбека. Простил всем долги. Когда дядя Леван пришел, чтобы вернуть долг с процентами, Артур замахал на него руками и сказал, что ни копейки с него не возьмет. Вот в гости к нему придет с радостью и горох оборвет, как делают мальчишки на его огороде. А если Леван ему картошку запечет в костре, так вообще счастье. Леван посмотрел на Лизу, та пожала плечами. Мол, сама не знаю, что и думать. А думать она могла только о ребенке. Беременность, несмотря на волнения Варжетхан, протекала легко. Так молодые не носят. Все в селе знали о случившемся чуде, только мужу Лиза не могла признаться, что вот такое произошло. А он и не замечал. Леван заметил сразу же.

– Мальчик, – сказал он тихо.

– Варжетхан тоже говорит, что мальчик, – ответила она шепотом.

Лиза родила точно в срок здорового мальчика. Три килограмма восемьсот граммов. Богатырь. Родила спокойно, даже кесарево не пришлось делать.

Когда Артур взял сына на руки, признался Лизе: когда болел, видел ребенка, себя маленького. И отца, которого не помнил. Этот ребенок сидел на коленях у отца, играл у его ног. Он болел так долго, потому что не хотел возвращаться в реальный мир. Там, в его забытьи, с этим малышом, ему было хорошо и спокойно. И тот ребенок, играя, порвал его амбарную книгу. Разорвал на мелкие клочки. Артур после этого и очнулся. Понял, что нужно делать. Теперь у него есть сын, посланный Богом, судьбой, святым Георгием, маленький Артурчик, как решила назвать его Лиза, а Артур не посмел спорить. И есть Лиза, его жена, мать его ребенка, и он готов благодарить ее каждый день за такое счастье и просить прощения тоже каждый день за все, что сделал.

Не знаю уж, кому пришла в голову идея сопоставить все факты счастливого провидения с участием в них дяди Левана – подозреваю, что без бабушки и Варжетхан не обошлось, – но уже в моем детстве дядя Леван имел прозвище Бузныг – «спасибо» по-осетински.

Надо старое дерево срубить, не дай бог упадет и кого покалечит, а рука не поднимается – его еще прадед сажал. Позови Левана, который Бузныг. Он мимо пройдет, и дерево само упадет. Моя бабушка, когда злилась на какого-нибудь чиновника в горсовете, говорила Левану:

– Давай ты со мной поедешь. Пусть ему кирпич уже на голову упадет!

– Я готов, – отвечал дядя Леван.

– А можно, чтобы кирпич был маленьким? Чтобы только до человека дошло, что нам нужны медикаменты! Пусть несильно упадет, а? – уточняла бабушка.

– Не знаю, – улыбался смущенно дядя Леван.

Бабушка хохотала.

Если в доме начинались скандалы – невестки со свекровями, мужья с братьями, и уже сил никаких нет, надо звать дядю Левана в гости. Он придет, а после этого крыша дома обрушится. Тогда точно все помирятся, про все склоки забудут. Объединятся, чтобы дом восстановить.

Только Варжетхан удалось разговорить дядю Левана. Он где только не жил. Но из каждого места его выгоняли. Устроился на завод работать, так все машины вдруг встали. Запчасти там бракованные оказались. Но до его появления работали. Хотел в школе труд вести, так весь флигель, где мальчики табуретки должны были делать, сгорел. Выяснилось, что бывший трудовик в нем мебельную фабрику оборудовал. Продавал столы и стулья частным заказчикам. Мальчишки были бесплатной рабочей силой. Левана из всех городов и сел выгоняли, пока он не добрался до нашего села. А тут все случилось по-другому.

– Слушай, потому что они глупые! – хохотала Варжетхан. – Тобой пользоваться надо! Ты же кадр!

Про кадр Варжетхан узнала от бабушки. Она про каждого человека говорила, что он – бесценный кадр. И верила, что у каждого есть особенные таланты. У дяди Левана, которого все называли Леван-Бузныг, был талант разрушать то, что не должно существовать.

* * *

Кувшины. В каждом доме на круглом подносе должны стоять два кувшина. Один – высокий, с узким носиком. Если посеребренный – шикарно. Предназначался для араки – местного аналога самогона. Второй кувшин – непременно глиняный, пузатый, с широким горлышком – для пива. У бабушки были только один кувшин и поднос. После ее смерти мама забрала и то, и другое. Когда мы переезжали с места на место, из города в город, она всегда возила за собой эти кувшин и поднос. Нет, не потому что они ей были дороги как память о бабушке, – мама была уверена, что они серебряные. В случае необходимости можно продать или отнести в ломбард. Во всяком случае, мне она это объясняла именно так. Мама могла забыть мои книги и учебники, одежду, даже самую необходимую, другие вещи, но кувшин и поднос всегда укладывала на дно чемодана в первую очередь. Обычно они так и оставались лежать в чемодане, засунутом на антресоли. Мы никогда ими не пользовались. Они лежали много лет, завернутые в несколько слоев обычных кухонных полотенец. Когда мама наконец устала от переездов и решила вернуться в Москву и больше никуда не ездить, она достала из чемодана кувшин и поднос. Они были покрыты зеленым налетом.

– Странно, – заметила она. – Серебро вроде бы чернеет, а не зеленеет.

И отнесла кувшин и поднос ювелиру, который вынес вердикт – мельхиор. Хорошего, просто отменного качества, но не серебро. Если его натереть, будет сверкать, как серебряный. Но не представляет особой ценности. Мама тогда заплакала. Она ведь верила, что эти поднос и кувшин смогут спасти ее и меня. Держала их на черный день. А оказалось, что и в черный день прожить не на что. Или она плакала вовсе не из-за этого? Я тогда не спросила, не понимала. Я хотела оттереть кувшин с подносом и поставить в шкаф, чтобы было красиво. Но мама не разрешила. Она завернула их в полотенца и убрала на антресоли. Больше не доставала. Почему? Я не спрашивала.

Сколько вопросов я бы хотела задать сейчас. О стольких вещах спросить бабушку, Варжетхан, маму. Но я была ребенком. А дети живут одним днем, будущим. Не прошлым. Когда я задаю маме вопросы, она отмалчивается. Ни на один не ответила. Говорит, что не хочет вспоминать прошлое, да и вспоминать особо нечего. Память, как назло, подбрасывает самые тяжелые воспоминания. Вот такая особенность. Не оставила ничего светлого. Видимо, все радостное, счастливое досталось мне. Я, как ни пыталась, не могла припомнить ничего плохого. Ни одной своей слезинки, ни одного разочарования. Только счастье, радость, беготню по селу, бабушку – всегда улыбчивую, нежную.

– Бабушка редко улыбалась и почти никогда не смеялась, – рассказывала мама.

– Нет, это не так. Она умела хохотать по пустякам! – твердила я.

– Бабушка уставала от своей работы. Мечтала о пенсии, чтобы не писать каждый божий день, – твердила мама.

– Неправда. Она жила своей работой, неслась в редакцию как на праздник. Только там ей было по-настоящему хорошо. Она не умела не писать, – возражала я.

– Она так и осталась чужой в том селе. Ее не приняли…

– Ее все любили, на руках носили!

* * *

Я искала аллею. Ту, по которой так любила гулять бабушка, делая дополнительный крюк. Аллея – единственная во всем селе. Маленькая, затерявшаяся между улицей Ленина и улицей Кирова. Оазис в жаркий день. Там были высажены акации и каштаны. Они создавали тень. Лавочки поставить не догадались. Но можно было медленно пройти эти двести шагов в тени, наслаждаясь запахами. Бабушка ходила по этой аллее туда и обратно чуть ли не часами. Говорила, что только там ей хорошо думается. И только там она может придумать заголовок или новую тему для статьи. Если бабушки не было дома, в редакции, у Варжетхан, значит, она точно мерила шагами аллею.

Мне же нравилось сидеть под абрикосовым деревом. Оно росло во дворе рядом с редакцией. Здоровенное. На нем уже не вызревали плоды. Абрикосины оставались зелеными и мелкими. Но дерево было невероятным – старым, с толстым стволом. Под ним поставили стол, сколоченный из грубых досок, и скамью. Под деревом проходили редакционные летучки, стихийные совещания, там принимали гостей, играли в нарды и шахматы. Там же отмечали праздники. За столом всем всегда хватало места. Он будто умел расширяться. Сколько тарелок ни поставь, найдется место для еще одной. Сколько дополнительных стульев ни вытащи, еще один обязательно встанет. За этим столом всегда было вкусно и весело. Да, от стола многое зависит. Бывает, и стол щедрый, и блюда в три ряда, а сидеть не хочется, есть не хочется. А за тем столом всем хотелось рассказывать шутки и байки, смеяться, веселиться, идти танцевать. Барабанов, конечно, не было. Но всегда находились палки, которыми стучали по столу, отбивая ритм. Тот стол и звучал по-другому. Весело. Так, что все шли танцевать.

Этот звук я помню до сих пор и не перепутаю ни с каким другим. Стук палок по столу, отбивающих ритм. Появлялась тетя Тая с осетинской гармошкой. На гармони, похожей на баян, но с другими клавишами, играли только девушки. Исключительно женский инструмент. Меня тоже учили на нем играть, но я скоро перестала заниматься. Хотя одну мелодию могла бы сыграть и сейчас. Тетя Тая окончила местную музыкальную школу, поступила в училище в городе. Все считали ее невероятно талантливой, уникальной. Ее умоляли продолжить обучение, не бросать. Но тетя Тая вышла замуж и не стала учительствовать в музыкальной школе, куда ее звали каждый день. Она пошла работать в редакцию – машинисткой-стенографисткой и заведующей отделом писем. И стала не менее талантливой, чем в игре на национальном инструменте. Тетя Тая и печатала, и стенографировала с невероятной скоростью, разбирая самые нечитаемые записи, почерки и любые речевые обороты. Когда за столом собирались люди, неважно по какому поводу, Тая выносила гармонь, хранившуюся в редакции, и начинала играть. Закрывала глаза, и теперь уже стук палок становился тише, поддерживая ритм, который задавала гармонь. Это было… чудом, наверное. Тем самым мгновением, когда у всех заходилось сердце. Переставало стучать. Все замирали, когда Тая выводила на гармошке знакомые осетинские мелодии, только по-другому, пронзительнее, искреннее. Будто каждый раз рассказывала новую историю знакомства, любви…

Этот звук я, наверное, больше никогда не услышу. Сколько ни прислушивалась, сколько ни искала записи в Интернете, так и не нашла. Но забыть его невозможно.

Однажды к столу присоединился дед Сослан. Проходил мимо, услышал, как играет Тая, и вернулся с инструментом, который я видела впервые. В музыкальной школе нам рассказывали про традиционные музыкальные инструменты, но я ничего не помню. Видимо, не особо и слушала. А кто слушал? Сбежать бы поскорее… Если бы можно было отправить самой себе послание в прошлое, я бы написала – слушай и записывай, запоминай! Но меня больше волновал предстоящий набег на ореховую плантацию – грецкие орехи были еще зелеными снаружи, но уже мягкими внутри. Если снять пленку, получишь настоящее лакомство.

Дед Сослан сел, устроил на коленях инструмент и начал играть. И вот в тот момент я поняла, что означает настоящая музыка – транс, отключение от настоящего, наслаждение. Дед Сослан играл на фандыре, или дала-фандыре, как его называют, – это нечто похожее на лиру. Если русские сказители играли на гуслях, рассказывая свои истории, то у осетин для этого был фандыр. Под него рассказывались древние предания. Щипковый инструмент, выдолбленный непременно из цельного куска дерева. На нем могло быть пять струн или три, больше и не нужно.

– Я помню этот звук, – сказала я бабушке.

– Да, тогда умер Казбек. Ты впервые услышала фандыр.

– Я не помню Казбека, только звук, – призналась я.

– Раньше существовало поверье. Ты же знаешь, что у гроба покойного родные должны сидеть ночь… – начала рассказывать бабушка.

– Да, знаю, мама говорит, что, когда ты умрешь, она наконец выскажет тебе все, что думает. И только тогда вы нормально поговорите.

– Родственники, согласно традициям, должны сидеть у гроба покойного. А еще сидел человек, который всю ночь играл на фандыре. Не останавливаясь. Считалось, что звуки инструмента упокоят душу усопшего, которому страшно переходить в иной мир.

– Ой, Мария, зачем ты забиваешь голову девочки не пойми чем? – возмутилась Варжетхан. – Дидина, послушай (в селе меня называли Дидиной – цветочком, чтобы не путать с именем бабушки, в чью честь я была названа) – фандыр мог предсказывать погоду. Если ожидался ливень, снегопад или разлив реки, фандыр звучал по-другому. С его же помощью раньше находили людей под снежными завалами на дорогах. Сейчас отправляют на поиски спасателей со специальной техникой, а раньше – музыканта с фандыром. Он шел и играл. На том месте, где находились погребенные под снегом люди, фандыр звучал по-другому. Менялась тональность. Там и начинали рыть. Многих спасали.

Да, у каждого своя память. Можно перенестись в другое время благодаря тактильным ощущениям. Потрогать край стола, перила, ткань и вдруг вспомнить, что из точно такой же ткани был сшит сарафан. У меня так часто случается… Бабушка специально к демонстрации на Первое мая как-то заказала для меня платье из шифон-бархата, или панбархата. Это было что-то невероятное – зеленого цвета, не яркого, а слегка приглушенного, совсем простое, с рукавами-фонариками. Но оно так блестело на солнце… Да и саму ткань я тогда увидела впервые – мягкая, легкая. Подол и рукава украшала кружевная тесьма. Я вспомнила про это платье, оказавшись в магазине тканей с дочкой. Она хотела сшить юбку и фартук, а я стояла, замерев. Гладила полотно, будто провалилась в прошлое.

– Мам, что с тобой? – спросила обеспокоенно дочь после того, как я дважды не ответила на ее вопрос.

– Платье. У меня в детстве было платье из такого материала, – призналась я.

Дочь потрогала ткань, но не впечатлилась. Ее завораживали шифон, органза, шелк. Все воздушное, летящее.

У кого-то развита вкусовая память – тот самый вкус пюре или пирожного из детства. Те самые котлеты, пусть не такие, как делала мама, но немного, пусть и отдаленно, похожие. Я этой памяти лишена. В моем детстве было намешано столько вкусов, что невозможно выделить какой-то один. Пробую тутовник, кизил, которые так любила в детстве и… ничего. Никаких воспоминаний. Варю варенье, пеку пироги – опять ничего. Это уже мой нынешний вкус. Надеюсь ли я передать его своим детям? Возможно, но вряд ли. Они не настолько привязаны к домашней кухне, как мы когда-то. Для них еда – это всего лишь еда. Не запах бабушкиных рук, не любимая тарелка, не какой-то особый ритуал – зайти на кухню, снять со стола салфетку, под которой уже стоят сваренное яйцо, домашний творог, варенье в моей любимой розетке под гжель, здоровенный ломоть свежего хлеба, намазанный маслом. В доме уже никого нет – все ушли по делам, а завтрак стоит, ждет.

Мои дети не знают, что самое вкусное – еще горячий хлеб. Бежишь из магазина и отламываешь по кусочку. Запиваешь ледяной водой из колонки. Домой приносишь едва половину.

Есть память обоняния. Мне кажется, самая сильная из всех. Я в детстве и отрочестве собирала цветки ромашки, липу, чабрец. Мы с подружками отправлялись за край села, чтобы насобирать травы. Приносили васильки, другие полевые цветы. Из репейника делали брошки и украшения на голову. В каждом доме – свой запах, тот, что доносится на улицу, прорываясь сквозь все двери. Нет, это не ароматерапия, намного сильнее. То, что пробивает в глубины подсознания, вытаскивает самые давние, совсем ранние воспоминания. И вот их я храню для себя. Самый сильный? Запах только что нарезанной зелени – тархуна, мяты, базилика, петрушки, смешанной с молодым чесноком. Чеснок раздавить ножом и мелко нарезать. Не давить, именно резать.

Шеф-повара знают, что сыр пармезан раскрывается, лишь если его натереть на очень мелкой терке. Тереть требуется нежно и терпеливо. И тогда эта пыль в глубокой миске отдаст все свои запахи. Особый запах у только что нарубленного, парного мяса. Его невозможно описать. Но нюхаешь и сразу понимаешь, что можно уже даже не жарить. Или лишь слегка, чтобы в середине осталось розовым и чтобы сок вытекал. Рыба, речная. Ничего не требует. Посолить, перчить не стоит – рыба не любит перец, – бросить на угли, обжарить слегка и есть. Можно, нужно руками. Вытаскивая мелкие косточки и давясь нежным мясом. Уже от запаха можно язык проглотить. Сейчас я говорю, что ищу рыбу, «которой могу смотреть в глаза». Домашние надо мной смеются. Но это так – надо посмотреть рыбе в глаза, чтоб понять, насколько она свежая. Если взгляд «незамутненный», можно брать. Я нюхаю все – помидоры, фрукты, мясо, зелень, травы. Встряхиваю, растираю на ладони. Так, как делали все женины в нашем селе.

– Дорогая, ты меня сейчас обижаешь! – возмущается торговец специй на рынке. Я придирчиво нюхаю уже готовую смесь для мяса.

– Я уважение проявляю. К продукту, который ты продаешь. Но ты его не делал, а делали другие руки. Передай этим рукам, пусть меньше паприки добавляют, – отвечаю я. В следующий раз в смеси действительно меньше паприки.

Анжела, торгующая фруктами… Рассказывает про плантацию мандаринов, которой владел ее дед, а сейчас уже ни деда нет в живых, ни плантации во владении. Про сына, который уехал и теперь не пойми где. Про то, что дочь осталась там, уже двоих детей родила, надо бы приехать, проведать, бабушка ведь. Младшего внука только на экране телефона и видела. А все времени нет. Помогает, конечно, каждый месяц деньги высылает. Как иначе? Работает, лишь бы внуку подарок отправить на день рождения да внучке платье на выпускной в детском саду. Каждый день, да, разговаривают. Внук уже научился сам звонить. Такой умный ребенок. Спрашивает, когда бабушка подарок пришлет. А ей и то радость. Видео прислали – внучка танцует на празднике в садике. Счастье. Чего еще желать?

– А разве не дети вам должны помогать? – спрашиваю я.

– Дорогая, ну если я стою за этим прилавком столько лет, они же привыкли, что мне не надо, а им надо, – отвечает горько Анжела.

– Да, к хорошему быстро привыкаешь…

– Ну а как по-другому? Дочь, внуки… как я откажу? Как попрошу?



В нашем селе жила Елена Ивановна – русская женщина, вышедшая замуж за вдовца-осетина. Общих детей у них не было. Мужа Елена Ивановна похоронила спустя года два после свадьбы, но четверо его детей всегда при ней были. Всех подняла, всех вырастила. Потом уже внуки приезжали – кто на месяц, кто на все лето. Все знали, что дети так и не приняли мачеху. Не были ей благодарны за заботу, относились к ее стараниям как к должному. Но та никогда обиды не держала, хотя и сама все понимала. Тоже повторяла: «Ну а как по-другому? Как я откажу?» Только средняя внучка, Наташа, Тусечка, уже тоже взрослая, звонила, спрашивала, беспокоилась, называла бабулей. Мало ли что – восемьдесят три года…

– Бабуля, ну ты где? Опять дозвониться до тебя не могу! – кричала Наташа в трубку так, что у тети Маруси, отвечавшей за вызовы по межгороду, уши закладывало.

– Тусечка, зачем ты беспокоишься? Я в лес ходила. Смерть пришла за мной домой, а я в лесу. Она пошла за мной в лес, а я уже дома, – отвечала, смеясь, Елена Ивановна.

* * *

– Нас отправляли за хмелем и черемшой, – вдруг начала рассказывать мама. – Я ненавидела и то, и другое.

Да, хмель и я собирала. Но чаще все-таки травы. За хмелем нужно было идти на Терек. Хмель – это такие похожие на шишки цветы. Их высушивали и добавляли при варке пива. А пиво в нашей деревне варили часто и много.

Черемшу – ее еще называют медвежьим луком – собирать было сложно, а отмыться от характерного чесночного запаха еще сложнее. Нет, это не те жалкие тонкие палочки зеленого цвета, перемотанные ниткой в вялые пучки, которые продаются на рынке вместе с малосольными огурцами и капустой. Молодая черемша похожа скорее на стручковый лук – такая же ярко-зеленая, задорная. Листья же напоминают листики ландыша – острые, аккуратные, чуть продолговатые, не разлапистые.

Запах черемши молниеносно вытесняет остальные ароматы. Как, впрочем, и хмель. Даже не знаю, как это объяснить. Ну представьте, будто вы оказались в пивной бочке и там тонете. Выныриваете и снова погружаетесь. И так… ну не знаю, сколько раз вам потребуется, чтобы утонуть. Хмель проникает в каждую пору, забивает нос и рот… Чем пахнет настоящий хмель? Фруктами, сосной, травой, землей, пряностями и цитрусами. Даже сейчас в любом напитке, масле, духах я сразу же чувствую ноту хмеля.

А черемша имеет особый запах. Он не отстирывается, не выветривается. Никогда. Ничем. Это остро, едко, горько, солоно. Все сразу. Остальные вкусовые ощущения отсекает немедленно. После черемши даже сахар может показаться солью. Ничего не чувствуешь. Вкусовые рецепторы бьют тревогу. Сильнее вкуса и запаха я так и не узнала за всю свою жизнь.

Еще в обязанности девочек входила колонка – требовалось натаскать чистой воды. Несколько ведер. Удивительно, что у нас с мамой в этом похожие воспоминания. Все ведра, корыта и тазы были цинковыми. Очень неудобными. У этих ведер была слишком тонкая ручка, которая больно впивалась в ладонь. Я на ручку и тряпку наматывала, и полотенце – ничего не помогало. Все равно рука горела, ладонь приобретала равномерный красный цвет. На сгибе образовывались сначала ссадины, а потом мозоли. За руками никто не ухаживал, не было принято. Намазать руки кремом никому и в голову не приходило. Если за волосами ухаживали, как за драгоценностью, то руки у девочек всегда были в цыпках, с мозолями на ладонях. Да и взрослые девушки и женщины делали маникюр разве что на свадьбу. В отличие, кстати, от грузинок, которые без свежего маникюра и педикюра из дома не выйдут. И не важно – есть повод или нет. Руки и ноги всегда должны быть в порядке. Я помню лишь одну женщину в селе с маникюром – тетю Тамару. Грузинка, непонятно как оказавшаяся в селе. Ее руки меня всегда завораживали. Тете Тамаре было уже много лет, семьдесят точно, а руки как у девушки. На ногтях перламутровый лак. И обязательно украшения – кольца, браслеты. Но не обычные золотые, как у всех, а с камнями, необычного плетения, массивные. Пальцы и запястья тети Тамары казались в них совсем тонкими, изящными.

Моя бабушка подстригала ногти маникюрными ножницами. Чуть ли не до мяса срезала.

– Бабушка, почему ты не делаешь маникюр, как тетя Тамара? Попроси, пусть мама пришлет тебе перламутровый лак, – сказала я однажды.

Бабушка не ответила и вдруг заплакала. Я просила прощения, не понимая, что произошло. Говорила, что у нее самые красивые руки и пальцы без всякого маникюра. Обещала, что тоже больше не буду клеить себе лепестки цветов на ногти – у нас, девочек, был свой маникюр: найти подходящий лепесток розы или другого цветка, послюнявить, приклеить на ноготь и ходить, растопырив от восторга пальцы.

– Мам, а почему бабушка никогда не красила ногти? Не делала маникюр? – спросила я у мамы недавно. Ведь бабушка даже в Москве наотрез отказывалась идти в парикмахерскую, хотя мама сто раз ей предлагала.

Бабушка, уходя на войну, взяла с собой из дома флакон с лаком. Этот флакон ей подарила ее мама на окончание школы. Настоящий взрослый лак, ярко-алого цвета, подарок невероятно дорогой. Бабушка лишь однажды открыла флакончик, полюбовалась кисточкой и закрутила обратно. Накрасить ногти у нее не хватило дерзости. А потом началась война. Бабушка носила этот флакончик всегда, как оберег. Загадала: как только война закончится, в тот же день накрасит ногти. Она верила – пока флакон с ней, ничего не случится. Такая вот простая девичья мечта, вера в будущее, защита. Да и бабушка была совсем девчонкой, во что ей еще оставалось верить? Только во флакончик с лаком, в котором заключалась вся жизнь – и прошлая, мирная, в родительском доме, и грядущая, мирная, в которой все станет по-прежнему: станут цвести кусты сирени, по вечерам можно будет бегать в кино, гулять в парке и есть мороженое. В легком красивом платье зябнуть от теплого ветра, смеяться по пустякам, заводить грохочущий на весь дом будильник на семь утра. Накручиваться на бигуди, бежать куда-то, перескакивая через лужи.

В то утро бабушка не нашла в вещмешке заветный флакон. Перерыла все, но лак исчез. Днем же их полевую редакцию – она работала фронтовым корреспондентом – обстреляли. Она очнулась уже в госпитале. Потом ей рассказали, что ее едва отрыли из-под завалов. Думали, что мертвая, но дышала. Легкая контузия, осколочные ранения, разрыв барабанной перепонки – с тех пор бабушка ничего не слышала правым ухом, но наотрез отказывалась устанавливать слуховой аппарат. Говорила, что ей хватает одного уха, чтобы услышать собеседника и узнать о его проблемах.



Бабушка шла по коридору госпиталя, всматриваясь в лица раненых. Ей хотелось узнать, кто еще уцелел из ее редакции. Хотела найти друзей. Никого. Ни одного знакомого лица. Неужели никто не выжил? Только она? И вдруг она увидела женщину. Точнее, ее руку, которая висела плетью. Бабушка подошла и застыла на месте. Рука была не такая, как у всех женщин, – на ногтях сверкал алым цветом лак. Свежий, даже не потрескавшийся. Будто только сегодня нанесли. Бабушка подошла ближе и все же нашла в себе силы посмотреть на женщину. Лариска. Ее все называли Крыской. Работала машинисткой. Совсем молоденькая. Детдомовская. Сразу после выпуска пошла добровольцем на фронт и попала в штат газеты. Про себя рассказывала мало. Но вроде как из приличной московской семьи. Отца расстреляли в тридцать седьмом. Мать сгинула в лагерях. Вроде бы имелась тетка, но та отказалась забирать к себе племянницу. Лариска воровала мастерски. Но всегда по мелочи, на что закрывали глаза. Банка тушенки, еще какие-то припасы. Однажды украла сережки, но вернула, когда ее вызвали на общее собрание. Бабушке она рассказывала, как мечтает оказаться на настоящем поле боя, а не в редакции.

– Ты хочешь воевать? – уточнила бабушка.

– Не, воевать не хочу. Но можно ведь снять часы, сапоги хорошие, – ответила спокойно Лариска, будто говорила о чем-то бытовом. – Вот убьют какого-нибудь важного немца, тогда мне все достанется. Может, и перстень какой… Говорят, фрицы любят всякие цацки.

– Зачем тебе? Продать?

– Не, я носить буду. Красиво же…

– Ты хочешь обирать умерших? – Бабушка не верила своим ушам.

– А чё такова? Им же все равно, – ответила удивленно Лариска.

Бабушка подошла и открыла больничную тумбочку. Сверху лежал ее флакон с лаком. Лариска его украла и успела накрасить ногти…

– Ты чего здесь бродишь? Врач велел тебе лежать. – К бабушке подошла медсестра.

– А что с ней? – спросила бабушка, показывая на Лариску.