То, что последовало далее, больше напоминало сон, нежели реальность. Я знал, что погребен глубоко под землей. Вокруг меня не было ничего, кроме земли и песка. И тем не менее меня не терзали душевные и телесные муки. Меня окутало тепло и покой, а затем ощущение удивительной ясности в мыслях. Я слился с землей, словно с утробой, что меня породила.
До меня доносился голос, подобный шелесту морских волн, столь спокойный и тихий, что приглушил даже мою звериную ярость. Я знал, что ко мне обращается сама Земля, и ощущал свою принадлежность к бесконечному круговороту всех ее созданий, одушевленных и неодушевленных.
— Ты дитя земли, Гор. Набирайся же от меня сил.
Я хотел что то сказать, спросить, но не мог. Мой разум напоминал сосуд, который она должна была наполнить пьянящим вином истины. Я ощущал вкус Земли, ее запах, слышал ее шепот.
— Я погрузила тебя так глубоко в себя, чтобы боги не услышали ничего из того, что я скажу. Боги! Как же они используют моих несчастных детей! — продолжал голос. — Как же они используют тебя, Гор, в своей бесконечной войне! И они рассказали тебе так мало — лишь намеки, разрозненные фрагменты единой мозаики, не более того. Они посылали тебе видения, которым надлежало вести тебя по пути, уже предначертанному ими. И тем не менее у тебя достаточно сил, чтобы пойти своим собственным путем, даже если он и приведет к той же цели, что они для тебя избрали.
Меня уже давно мучает эта война богов, ибо я вынуждена сражаться против них — Богов Порядка и Богов Хаоса! Их вражда вечна, и я презираю их, ибо они терзают меня и моих истинных детей, словно волки загнанного оленя. Боги Порядка — в частности, Ледяные Боги, которым служит Итиллин, — стремятся поднять цивилизацию до недостижимых высот, ибо верят, что человек и боги смогут мирно сосуществовать лишь в том случае, если человечество выберется из варварства. Они хотят объединить все враждующие народы твоего мира, Гор. Объединить их в новой империи, которая превзойдет все существовавшие до сих пор. В Немедии!
Но, как и всему живому, им противостоят Боги Хаоса. В незапамятные времена, когда они развязали небесную войну, разрушившую структуру мира, я едва не погибла, превратившись в безжизненный кусок камня, но все таки сумела выстоять. Как видишь, я снова жива и дала новые силы своим детям. Однако злобные Боги Хаоса все еще пытаются разрушить творения Порядка и полностью изменить структуру живого, приспособив ее к своим низменным нуждам, извратив и расчленив этот и все остальные миры, — даже те, что еще только возникнут в будущем.
Их конфликт вечен. Вместе с ними сражается бесчисленное множество полубогов и демонов, духов и порождений тьмы, ибо чудовищная небесная война затягивает в свое жерло все сущее.
Я презираю их — Богов Порядка и Богов Хаоса! Я никогда не имела с ними ничего общего, ибо они обесчестили меня и подчинили моих детей своим, а не моим целям! Я должна им сопротивляться, если хочу продолжать существовать. Я изгоню их прочь — бога за богом, демона за демоном.
Есть и другие. Многие миллионы лет назад среди звезд и множества вселенных блуждали чудовищные создания, подчинявшиеся не Повелителям Хаоса, а лишь своим гнусным, но не менее ужасным причудам. Они тоже отбирали у меня жизненную силу, отдавая ее своему отродью. За подобное святотатство другие боги заковали их в невидимые цепи и обрекли на вечное изгнание. Теперь они пребывают во сне — бессмертные, но лишенные свободы. Многие из них покоятся глубоко внутри меня, и я поддерживаю их сон, не давая ему прерваться ни на мгновение. Итиллин рассказывала тебе о них — о Древних. Остерегайся пользоваться их силой! Иначе тебе придется дорого заплатить.
Ты, Гор, не такой, как другие люди. Ты ведь чувствовал это с самого рождения — так же, как чувствовала Гудрун, твоя мать. Она бросила тебя волкам не из за твоей кривой ноги. Она знала, что ты — дитя земли, о котором позаботится сама природа. И разве я не сделала этого? Разве тебя не приводила в восхищение твоя дикая жизнь, твоя способность выжить там, где погиб бы любой другой?
Есть люди — мои истинные дети, Гор, и есть те, кого подчинили своим целям боги. Именно животное начало заставило Ледяных Богов заметить тебя. Чтобы превратить Немедию в оплот всемогущей цивилизации, они должны дать волю насилию и хаосу, ибо только так они смогут подчинить себе всех остальных. Им нужен человек, который больше чем человек — и в прошлом им уже приходилось прибегать к помощи подобных людей, таких как чародей альбинос с розовыми глазами или гигант из Киммерии. На этот раз таким человеком оказался ты. Никто еще не был так близок к природе, как Гор Сильный! Тебе предназначено спасти их цивилизацию и заложить фундамент новой империи — на крови. Однако цивилизация сама по себе противна твоей натуре, и потому ты не намерен им повиноваться.
Но как насчет моих желаний, Гор? Еще раз повторяю: я против всех, кто насилует меня и позорит меня своим отродьем! Я против Богов Порядка, поскольку они стремятся придать случайному ходу событий неестественную упорядоченность, а это приведет ко всеобщему уничтожению. Я против Повелителей Хаоса, которые пытаются изменить все сущее и создать новые вселенные, в которых нет места здравомыслию, лишь страданиям.
Итак, я говорю тебе, дитя земли, — ступай и создай Немедийскую империю. Подчини себе другие народы. Я же буду поступать в соответствии с собственным планом, и знай — я разрушу ее! Не с помощью огня, наводнения, землетрясения или бури, а с помощью рабов Ледяных Богов! Я погоню их на юг — киммерийцев, ваниров, айсиров, — заставив в страхе бежать пред надвигающейся стеной льда. Им покажется, будто сами боги, которым они поклонялись, обратили против них свой гнев. Да, будут жестокие войны, но в конце концов Ледяных Богов не станет! Конечно, на их место придут другие, ибо Боги Порядка неуязвимы, как и Боги Хаоса, но я снова восстану против них.
Итак, следуй своему предназначению, Гор! Стань основателем Немедии, даже если это тебе и не по душе. Если ты потерпишь неудачу, это пойдет на пользу Повелителям Хаоса. Если им удастся изменить будущее, мы все погибнем. Ты получил оружие и способности, которые должны помочь тебе. Хаос лишил тебя руки, но Итиллин дала тебе новую, а вдобавок ко всему наделила тебя даром ликантропии. Пользуйся этим даром с осторожностью, ибо он делает тебя ближе ко мне. У тебя есть еще одно оружие, могущество которого я скрывала от Ледяных Богов с тех пор, как оно впервые появилось на свет, — меч Делрина. Он был выкован огненными демонами глубоко в моих недрах, еще во времена моей молодости. Если ты призовешь дремлющие силы Древних, меч защитит тебя от возможных последствий, а без него ты погрузишься в бездну их могучей воли, как уже бывало со многими и будет впредь.
Но больше всего остерегайся Ментуменена! Этот полубог стремится к власти и господству над миром, и ничто иное его не интересует. Однако он — орудие в руках Сета и Повелителей Хаоса, хотя сам не понимает, как именно они его используют! Он намеревается посадить Ташако на трон Немедии, развратив мальчишку и похитив его разум. Он использует против тебя и Шанару, Гор. Как бессердечны боги! Они уже воспользовались ею как приманкой, очаровав тебя ее красотой. Однако они никогда не позволят тебе получить ее. Разве Ледяная Ведьма не говорила тебе, что ты умрешь, не оставив потомства? Тебя не удивляло, что лоно Шанары остается бесплодным, хотя она столько времени провела с тобой? Да, ты не оставишь потомства, чтобы в будущем твой род не претендовал на трон Немедии. Ледяные Боги используют сидящего внутри тебя зверя, чтобы ты завоевал трон для них, но их конечная цель — безграничная власть над всем человечеством. Если это произойдет, я стану матерью, лишившейся детей. Нет, дитя земли, королем Немедии должен стать Хьялмар. Это входит и в планы Ментуменена, поскольку он знает, что если Шанара и Хьялмар станут любовниками, ты возненавидишь своего друга. Трещина между вами расколет Немедию надвое и оставит ее без владыки.
Ты не должен допустить, чтобы Ментуменен разрушил империю еще до ее рождения! Необходимо расстроить планы Хаоса. Примирись с тем, что Шанара не принадлежит тебе.
Примирись со славной судьбой Хьялмара — ему предстоит убить Горма, вождя пиктов. Не ссорься с Хьялмаром, ибо этим ты лишь окажешь услугу Хаосу. Ведь Хаос уже пытался обманом заставить тебя служить себе. На острове в море Вилайет ты видел во сне крылатых бронзовых чудовищ, а проснувшись, обнаружил своих товарищей убитыми, и тебе показалось, что они погибли от твоей руки. Я слышала, как ты кричал, что будешь сражаться со всем человечеством, всеми богами и всеми демонами и что ты сравняешь землю своим мечом. Над тобой насмехались призраки, тени мертвых — твоей семьи и всех, кого ты убил. «Вся природа, вся земля и все, что за ее пределами, презирают тебя!» — смеялись они. Такова изощренная ложь Хаоса! Будь осторожен, ибо Хаос может попытаться использовать тебя. Не противоречь сидящему внутри тебя зверю, Гор, ибо вся природа и вся земля — твоя истинная надежда. Мы — твои союзники. Будь уверен, что говоришь от имени дикой природы, ибо это действительно так! Ты — мой голос, мой меч, мой защитник!
Видения, которые показывала мне таинственная стихия, с бешеной скоростью проносились перед моим мысленным взором. Наконец то величественная картина мира предстала передо мной во всей своей полноте. До сих пор я мог видеть лишь ее отдельные фрагменты. Итиллин не солгала, нет! Она обманула меня. Я был прав, не доверяя ей. Она показала и рассказала мне лишь столько, сколько было необходимо, чтобы я отправился в свой путь. Она дразнила меня, используя в качестве приманки Шанару. Шанара! Неужели то, что говорила Земля оракул, правда? Неужели она никогда не станет моей? Однако мои размышления прервал глухой голос:
— Активность Хаоса невероятно возросла с тех пор, как Ментуменен невольно вызвал к жизни разрушительные силы, которые не в состоянии себе подчинить. Его сделки с Сетом и другими богомерзкими существами с Юга стали предвестниками многих бедствий, подобных эпидемиям. Одним из таких бедствий стали Ламариль и его армия — создания Хаоса. Белый Маг, Телордрик, служивший Итиллин, пытался уничтожить Ламариля и тех, кто следовал за ним, но безуспешно. В конце концов Телордрик сам продался силам Хаоса и тем навлек на себя гнев Итиллин, которой служил. Именно гнев Ледяной Богини стал причиной его гибели. С твоей помощью, Гор… Итиллин с легкостью могла уничтожить Телордрика сама, но предоставила это тебе, не рассказав об истинных причинах случившегося. Смерть очистила Телордрика, и его душа отправилась не в Хаос, а в утробу земли. Если бы его убила Итиллин, то она отправила бы его в Хаос, а она никогда не посылала своим заклятым врагам ничего больше комка пыли! Так что тебя обманули еще раз.
Телордрик рассказал тебе, что когда ты убьешь Ламариля, его легионы в панике разбегутся. Это действительно так. Но Ментуменен вновь собрал их. Сейчас вместе с Ташако и пленной Шанарой он намеревается выйти вместе со своей армией в море Вилайет, чтобы развязать войну. Не знаю, правда, когда именно. Я не могу прочитать то, что таится в сердце Ментуменена, ибо он настолько пропитан Хаосом, что, то немногое человеческое, что в нем оставалось, умерло.
Ты, Гор, должен отправиться на север. Найди эту армию и способ, как уничтожить ее, а если сможешь, то и самого колдуна. Доставь Шанару назад в Бельверус, несмотря на то что я говорила тебе о ее предназначении. Ты должен уничтожить армию Ламариля, иначе Хаос осмелеет, и его новые порождения наверняка будут еще ужаснее. Ткань между измерениями столь тонка! Знай, Гор, что надвигается битва титанов не только здесь, в твоем мире, но по всей вселенной. Перевороты и катаклизмы бывали и прежде, но исход этого конфликта решит не только мою судьбу, но судьбы всех времен и всех вселенных. Конфликт между тобой и Ментумененом — это ось, на которой держится равновесие во всем мире…
Последовал тяжкий вздох, словно землю утомила произнесенная тирада. Меня окутала тишина, и я ощутил прилив новых сил; Земля напитала меня ими, словно я действительно был ее сыном. Похоже, она сказала все, что хотела сказать, открыв мне тайны, прежде ставившие меня в тупик. Теперь мне предстояло выбрать свой путь.
Ментуменен и Шанара где то рядом. Я должен найти их и обрушить на голову колдуна все таившиеся во мне силы. Он — та самая дыра, через которую Хаос выплескивался на землю.
Я потряс головой и обнаружил, что снова стою на берегу пруда. Демоны исчезли, и деревья утратили свой странный вид, превратившись в обычные пальмы. Рядом с собой я увидел тушу оленя и не стал тратить время, задаваясь вопросом, как она сюда попала. Я просто вонзил в нее зубы и начал жадно отрывать кровавые куски, словно дикий зверь, каковым я, собственно, и был. Теперь я знал, что если хочу чего либо добиться, то должен сбросить остатки своей цивилизованной оболочки. Я был сыном земли, свободным зверем, и лишь мой неукротимый нрав мог позволить мне завладеть тем, что принадлежало мне и моей матери земле.
Небо снова прояснилось, мерцая мириадами звезд, взошла полная луна. Я поднял голову и завыл. Звук, вырывавшийся из моего горла, ничем не отличался от воя настоящего волка. Вдыхая ночной воздух и пытаясь уловить запах следа зверя Ламариля, я посмотрел на север. Моя цель была где то там, на берегу моря Вилайет. Закончив пиршество, я помчался к ней по песчаным дюнам.
Два дня и две ночи я выслеживал зверя Ламариля, останавливаясь лишь затем, чтобы добыть еды. Я был пустынным хищником, намного опаснее шакала. Я раздирал свою добычу на части и пил горячую кровь, с наслаждением ощущая, как она вливается в мои жилы. Никогда прежде я не был столь далек от Джеймса Эллисона, ибо по настоящему вернулся в первобытное состояние. От комплексов и страхов современного человека не осталось и следа. Я был сыном земли; в моем сердце и в моих жилах пульсировала та же чистая энергия, что наполняла внутренности планеты под моими ногами.
Наконец я добрался до высокого каменного утеса, с которого открывался вид на долину. Там, в нескольких милях от освещенных луной вод Вилайета, я увидел войско Ламариля. С этого расстояния я не мог различить отдельных воинов, но знал, что они не принадлежат этому измерению. Вероятно, они были порождением преисподней, ибо они выстроились рядами, словно восставшие из могил. Безмолвные, подобно мумиям, которых мне доводилось видеть среди руин северных городов. Над ними носились летучие существа, очертаний которых я не мог разобрать даже в свете полной луны, но и они, видимо, тоже были порождениями Хаоса, Вызванными Ментумененом.
Справа виднелись шатры — вероятно, в них находились Шанара и мерзкий мальчишка, Ташако, которому я намеревался перегрызть глотку еще до рассвета. Земля сказала, что я должен уничтожить эту орду. Но как это сделать? Превратиться в волка и бросаться на всех подряд? Но внизу выстроились тысячи кошмарных созданий. Не оживут ли они, если я попытаюсь на них напасть?
Нет, я должен атаковать самого Ментуменена. Он не мог знать, что я здесь, так близко. Все же я должен был стать волком и тайком обежать лагерь. Мне очень не хотелось прятать меч Делрина — теперь, когда мне стало известно его истинное предназначение, — но я все же решил закопать его вместе со своей искусственной рукой. Запомнив место, я произнес магические слова Телордрика. Превращение произошло почти мгновенно, и я стал белым волком, шерсть которого засеребрилась в сиянии луны. Пробравшись среди песчаных холмов к границе лагеря, я двинулся в сторону шатров.
Снаружи были привязаны какие то трехголовые бестии, явно не принадлежавшие этому миру. Почуяв мой запах, они вскочили, сверкнув ярко красными глазами, и зарычали, грохоча цепями. Я отскочил в тень. Из шатра вышли люди, и у меня поднялась шерсть на загривке, ибо среди них был Ташако. Высоко подняв факелы, они внимательно вглядывались в ночную тьму, но меня не заметили. Однако трехголовые твари продолжали рычать. Если бы их спустили с цепи, я бы разорвал их в куски и швырнул их туши обратно в лагерь! Однако люди успокоили этих монстров.
Если Ментуменен здесь, я не смогу подобраться к нему незамеченным. Я не стал рисковать, ведь превосходство было явно на их стороне. Я вспомнил слова Итиллин и слова матери земли. Силы Древних доступны мне. Телордрик произносил мрачно звучавшие имена — Йог Согот, Ктулху и Псы Тиндалоса. Псы! Где то в глубинах моего волчьего разума я слышал их далекий вой, словно доносившийся сюда из бескрайних межзвездных просторов. Не помогут ли Псы волку оборотню? Посмотрим.
Пошарив в потаенных глубинах памяти, я нашел тайные ключи, с помощью которых я мог призвать на помощь Псов. Земля говорила, что держит Древних в плену; теперь же я чувствовал, что она извлекает часть их сил и передает мне, и я знал, что следует делать. Я нашел ровное место и когтями нацарапал на песке два квадрата, один внутри другого. Затем я помочился на четыре угла внутреннего квадрата и, встав посреди него, задрал голову к луне и звездам. Псы Тиндалоса должны были появиться в углах внешнего квадрата. Я завыл, и мне показалось, что подо мной содрогается земля.
Лагерь мгновенно ожил. Над рядами неподвижных воинов разнесся жуткий вопль. Трехголовые твари заливались яростным лаем.
Казалось, сам Хаос рвется с поводка, чуя приближение ужасной силы.
Я продолжал выть, и земля у моих ног стала скользкой от слюны. По звездному небу побежала рябь, словно оно отражалось в неспокойной воде. Я услышал глухой, душераздирающий рык и обернулся. Позади меня, внутри первого квадрата, стоял поджарый лохматый зверь, ростом по плечо человеку. Его взгляд мог бы свести с ума, а зубы сверкали, словно ножи. С них стекала пенящаяся слюна, более смертоносная, чем любой яд. Вскоре меня окружала уже целая стая этих чудовищ, они с ворчанием обнюхивали мои метки. Их тяжелое дыхание казалось шумом волн из глубин космической бездны, однако ко мне они не приближались. Это были Псы Тиндалоса.
Издав радостный крик, я выскочил из внутреннего квадрата и помчался в сторону лагеря, где теперь царил настоящий бедлам. Псы за моей спиной тут же подняли такой вой и лай, какого еще не приходилось слышать никому из смертных. Мы стаей ворвались в лагерь, раздирая зубами и когтями все живое, попадавшееся нам на пути. Не знаю, как мне удавалось управлять Псами, но они отлично справлялись со своей задачей. Они набросились на воинов Ламариля, утоляя свой зверский аппетит и разрывая на куски всех, кто оказывался рядом. Ни один земной зверь не способен испытывать такой голод, как они.
Мне удалось увидеть исчадия ада, составлявшие армию Хаоса. Вокруг вопили и шипели чудовищные твари — пародии на людей и животных. Они прыгали, ползали, извивались… Это было достаточным доказательством того, что Хаосу удалось прорвать ткань между измерениями и вторгнуться в наш мир. Я не испытывал никакой жалости, разрывая эти мерзкие создания на части. Над нами с воплями носились многоголовые твари с острыми как бритва когтями. Подпрыгнув, я схватил одну из них зубами за крыло. Оторвав голову твари, я отшвырнул тело далеко в сторону. Весь забрызганный кровью, я перегрызал глотки другим монстрам, и мне казалось, что, если понадобится, я смогу призвать на помощь самих Древних! Моим разумом словно овладела некая темная сила, которая стерла все мысли, кроме звериного желания убивать.
Время словно остановилось, пока я давал выход своей безумной злобе. Передо мной оказался один из шатров. Я рванул в сторону полог, загораживавший вход. Внутри, прикрываясь телохранителями, стоял Ташако. С яростным рыком я кинулся на них. Быстрый как ртуть, я увернулся от их клинков и, сбив воинов с ног, перегрыз им глотки. Прежде чем Ташако кинулся бежать, я повалил его на землю и поставил лапу ему на горло. Он дико завопил. Теперь я видел, что Хаос действительно изменил его; один лишь вид его казался мне невероятно отталкивающим, словно уже не принадлежал этому миру.
Будучи зверем, я не мог разговаривать, но я прорычал слова, которые снова сделали меня Гором. Ташако смолк, с ужасом глядя на мое искаженное ненавистью лицо.
— Гор? — проквакал он. — Это ты? Ты тоже стал орудием Хаоса?
Я не испытывал никакой жалости к тому, кто предал меня и желал моей смерти. Одной рукой схватив мальчишку за тонкую шею, я переломил ее, словно тростинку. Смерть его была быстрой и милосердной. Вытерев кровь с лица, я вышел наружу. Псы сеяли хаос среди созданий Хаоса. Вокруг, насколько хватало взгляда, бушевал кровавый океан. Шум стоял неимоверный.
Я кинулся к другим шатрам, валя их опоры, но там было пусто, если не считать растерзанных тел приспешников Ментуменена. Но где же сам колдун?
Над головой послышался шум крыльев. Один из Псов подпрыгнул, едва увернувшись от острых когтей. Это была та самая громадная летучая тварь, которую я уже видел раньше, над островом посреди моря.
— Гор! — донесся до меня полный ужаса женский голос — голос Шанары. Я стоял, беспомощно глядя, как летучий монстр — которым, как я знал, был изменивший свой облик Ментуменен — уносится в освещенное луной небо. Ему снова удалось уйти от меня. Но я думал уже не о нем, а о Шанаре. На меня нахлынуло непреодолимое желание вновь обрести ее, желание, горячее, как только что пролитая мною кровь. Она выкрикнула лишь одно слово, мое имя, но это значило для меня больше любых других слов. Любовь? Да. Что бы ни заявляли боги и как бы ни подтверждала их слова Земля, я знал, что Шанара любит меня. Лишь уверенность в этом удерживала меня от безумия.
Справившись со звериной яростью, я начал размышлять, что делать дальше. Взглянув на творившийся вокруг ад, я вдруг понял, что его нужно прекратить. Вместо того чтобы уничтожать отродья Хаоса, нужно обратить их себе на пользу!
Я завыл, призывая Псов Тиндалоса. Как и прежде, они тут же повиновались. Псы легли на песок, вывалив черные языки и слизывая кровь и грязь со своих поджарых боков. Они ждали. Войско напоминало раненого зверя, стонущего от страха и боли. Я должен был им воспользоваться. Если я хочу завоевать Немедию, мне нужны союзники. Я уже подчинил себе ужасную силу Псов, а теперь я собирался воспользоваться и этими силами, и любыми другими, которые могли бы мне помочь. Я должен стать разрушительным орудием, каким стремился стать Ментуменен. К дьяволу всех богов! Когда в этом мрачном войске отпадет необходимость, я уничтожу его так, как и настаивала Земля.
Я быстро поднялся на песчаный холм, чтобы найти меч Делрина и свою механическую руку.
Сейчас я двигался подобно волку, можно ли провести границу между человеком волком и волком оборотнем? Если так, то она с каждым часом становилась все тоньше. Я взял меч и, подняв голову к небу, снова завыл. Пусть все боги слышат меня! Я больше не игрушка в их руках. Пусть они сражаются друг с другом и несут гибель человечеству! Я останусь в живых! Я и мои дикие братья — мы выживем и заново заселим землю.
Я отпустил Псов до завтра. Они умчались в пустыню, и даже когда они уже скрылись из виду, горячий пустынный ветер все еще доносил до меня их хриплое дыхание. На рассвете мне предстояло отправиться в долгий путь, который в конце концов должен был привести меня в тыл гирканцев. Псы Тиндалоса будут патрулировать мое чудовищное войско с флангов, пожирая любого, кто нарушит строй. Страх стал моим орудием. Я был готов уничтожить любого, кто встанет на моем пути.
Пусть сотрясается земля, пусть содрогаются звезды! Пусть сражаются боги — дети Земли презирают их!
Глава четырнадцатая
ПУТИ ХАОСА
Войско добралось до степей. Вокруг до самого горизонта тянулась однообразная твердая поверхность цвета засохшего навоза, которую лишь изредка украшали травяные кочки, похожие на щетинистые желтые скальпы. Небо было еще более пустынно, чем земля; ни облачка не нарушало его яркую голубизну. Горизонт казался размытым из за жары и клубящейся пыли. Я постоянно всматривался вдаль, следя, не появится ли вражеский дозор. Хотя зрение мое было острым, как у волка, мне приходилось напрягаться, вглядываясь в туманную дымку, — но это меня не печалило, поскольку позволяло отвлечься от созерцания войска, которым мне приходилось командовать.
Все входившие в его состав люди, кроме одного, погибли во время нашего нападения на лагерь. Возможно, некоторые из существ, шагавших впереди меня, тоже когда то были людьми. Неестественно ровная поступь, монотонная, словно удары гигантского механического молота, окутывала их клубами пыли, достаточно было одного взгляда, чтобы увиденное запомнилось надолго.
У одного неимоверно вытянутая губа болталась ниже подбородка, у другого голова торчала из влажной дыры между плечами, у третьего на левой щеке, подрагивая и моргая на ходу, улыбалось недоразвитое второе лицо. Фигура, тащившаяся слева от меня, вполне могла сойти за обыкновенного воина, если бы не глаза, торчавшие на неком подобии улиточных рожек. Меня так и тянуло в свирепой звериной ярости наброситься на эти существа и с отвращением растерзать их. Но я не мог этого сделать, ибо они вели меня к моей цели.
Итак Ментуменен ошибся. Вспомнив об этом, я мрачно улыбнулся. Прошлой ночью, когда он бежал, унося с собой Шанару, головы его воинов поворачивались ему вслед. Когда самая жуткая из его тварей устремилась было за ним, я готов был убить их всех, но понял, что они могут помочь мне. Хоть и лишенные разума, воины Хаоса все еще были преданы Ментуменену и последовали бы за ним куда угодно. Поскольку таким образом они неизбежно приведут меня и к гирканцам, я был вдвойне прав, отправившись за ними следом.
Единственного человека, пережившего бойню в лагере, я оставил в живых. Запах его страха привел меня к песчаному холму, за которым он прятался. Судя по темной коже и выбритой макушке, он был одним из приспешников Ментуменена. Намереваясь вцепиться в его дрожащее горло, я вдруг подумал, что он может рассказать о планах своего хозяина. Я связал ему руки — это оказалось не слишком приятным занятием, поскольку его левая рука была исковеркана Хаосом и кончики пальцев раздулись, напоминая желе. Теперь он ехал верхом рядом со мной.
Меня бесило его униженное подобострастие. Он походил на побитого пса, который, лежа на брюхе, лижет ноги хозяина. Более того, он, видимо, считал, что я пощадил его просто за то, что он человек. Пользы от него не было. То ли союз с Хаосом, то ли могущество Ментуменена стерли из его памяти даже собственное имя. Я решил, что, когда мы разобьем лагерь, я выбью из него все секреты, какие бы средства для этого ни потребовались.
К полудню я уже не мог выносить ни его преданного взгляда, ни его молчания. Вокруг тянулась бескрайняя степь — однообразное море иссохшей травы, цвета старческой кожи, неприятно хрустевшей под ногами шагающих воинов. В воздухе висела пелена бурых облаков. Редкие порывы ветра поднимали клубы пыли. Вдоль флангов войска в траве скользили длинные угловатые тени, и я знал, что Псы Тиндалоса всегда начеку. Однако, видя постоянно удаляющийся горизонт и тучи мух, которые взмывали над пересохшими лужами, безжалостно жаля войско, я чувствовал себя одиноким. Бездействие доводило меня до бешенства.
Взгляд мой был прикован к шагавшему впереди меня воину. Его жирная голова достигала ширины плеч, а над ней жужжал рой мух. Внезапно в безволосой макушке открылся десяток влажных отверстий, поглотивших насекомых. Больше я этого выносить не мог; нужно было что то делать, иначе я бы сошел с ума. Вытащив меч Делрина, я коснулся им горла связанного пленника.
— Расскажи мне про Ментуменена, — прорычал я. — Говори или сгниешь здесь, облепленный мухами.
Лицо стигийца сморщилось, казалось, он вот вот разрыдается.
— Я не могу спать, — в страхе прошептал он. — Мой господин… Он ждет меня в моих снах. Он хочет… — вздрогнув, он замолчал.
Каких кошмаров боялся этот несчастный? Я вспомнил, как Ментуменен явился передо мной на роковом острове. Схватив за повод коня, на котором ехал пленник, я слегка ткнул стигийца мечом в горло, пустив кровь.
— Говори, иначе заснешь навеки.
— Сет ждет, — пролепетал он. Возможно, страх смерти вернул ему память. — Однажды я видел его морду. Он всегда стоит у плеча господина и слушает…
Меня утомил этот бред, и я едва сдержался, чтобы не воткнуть меч глубже. Вдруг стигиец успокоился, словно понял, что обречен, независимо от того, скажет он что нибудь или нет.
— Я знаю, чего хочет мой господин, — прошептал он.
«Говори же, и побыстрее», — сказало вместо меня острие моего меча.
Он огляделся по сторонам, должно быть, опасаясь, что орда чудовищ может наброситься на него.
— Он явится во снах вождям гирканцев и пиктов. Он убедит их объединить силы против Немедии. Да, он в состоянии убедить их даже в этом. Он предложит им в помощь союзников, против которых эта армия — ничто. Но когда они завоюют Немедию, вожди станут его марионетками, а он сам — императором.
От его спокойствия не осталось и следа. Глаза судорожно забегали, распухшие пальцы прижались к губам. Если бы он знал, что Ментуменен — сам марионетка Хаоса, насколько сильнее был бы его страх! Однако я лишь по звериному оскалился. Если Ментуменен марионетка, кто же тогда я, Гор Сильный?
Я окинул взглядом бескрайнее поле выжженной травы. Казалось, ничто, кроме поднимавшейся и оседавшей желтыми облаками пыли, не двигалось. Я остался один, наедине со своими мыслями, ибо стал чужим и для людей, и для богов. Ледяные Боги лишили меня трона, богиня земли, называвшая меня своей матерью, похитила мою любимую. Лишь Хаос помогал мне, бессознательно ведя меня к цели.
Как недоставало мне сейчас вкуса крови, боевых кличей, стонов раненых и поверженных — чего угодно, только не забивавшейся во все поры пыли и бесконечного шелеста сухой травы! Как я жаждал поразить тех, кто пленил Шанару, и унести ее прочь — но для кого?
Пленный стигиец вздрогнул, услышав мой глухой рык, но я рычал не на него. Ради всех богов — если кому то из них еще можно доверять — я бы никому не отдал Шанару. Гарак похитил ее у меня и подарил льстивому эмиру; а теперь на нее претендовал Хьялмар. Стал бы он, как я, сражаться за нее клыками и когтями? Нет, он бы соблазнил ее ласковыми словами. Для другого он слишком слаб, ибо он — человек.
Возможно, степная жара иссушила мой разум, если я позволил себе подумать подобное о своем друге. Но мог ли я назвать другом кого нибудь из людей? Не был ли мертвый пейзаж доказательством того, что богиня земли покинула меня, пока я не понадоблюсь ей вновь? В отсутствие жертв моя жажда крови могла быть обращена лишь внутрь меня самого.
Внезапно я заметил на горизонте пятнышко, которое не двигалось и не изменялось, лишь увеличивалось по мере нашего приближения. Это был небольшой куст — первый, увиденный мной за весь день. Вспыхнувшее было чувство благодарности тут же улетучилось, ибо меня привела сюда орда Хаоса, а не богиня земли. Тем не менее я знал, что редкие леса посреди степей обычно расположены по берегам озер или рек. Надеясь утолить мучившую меня жажду, я поспешил следом за войском.
Первые ряды чудовищ уже почти достигли озера, когда из за деревьев появился небольшой отряд конных гирканцев. Они тоже направлялись к воде. Пораженные видом и размерами моего войска, они развернулись и бросились прочь. Хор ужасных воплей, с которыми орда кинулась за ними следом, казался не более диким, чем мой собственный ликующий рев. Выхватив меч Делрина, я пришпорил коня.
Ослепленный яростью, я устремился к гирканцам с левого фланга. Я считал ниже своего достоинства пользоваться искусственной рукой не только потому, что ею было трудно действовать, держа в другой руке меч, но и потому, что она была творением цивилизации, вызывавшей у меня отвращение. Однако именно рука спасла меня от стрелы, которую не сумел отразить мой щит, когда гирканцы начали в отчаянии отбиваться. А затем я набросился на них, подобно кровожадному зверю, и они увидели пламя смерти, пылающее в моих глазах.
Первого из них отвлек вид следовавших за мной чудовищ. Мой меч тотчас вонзился ему в живот, и я почувствовал, как лезвие задело позвоночник. Я выдернул меч, и мой противник распластался на земле среди собственных внутренностей.
Воин, превосходивший меня ростом, разрубил пополам мой щит и отсек бы мне руку, но рука эта была металлической. Его клинок отскочил и поранил мне плечо. Обезумев от боли и ярости, я выбил щит из его рук, а мой меч глубоко вошел ему в бок. Хлынула кровь.
В горячем красном тумане боя у меня мелькнула мысль, что, возможно, я все таки оказываю услугу богине земли; земля жадно впитывала кровь сухая трава стала теперь мокрой и красной. Я обрушился на следующего воина и сбил его с ног ударом щита, крепко закрепленного в металлической руке. Когда противник упал, мой меч расколол его череп.
Четвертый воин пытался убежать от двух монстров, напоминавших людей, если не считать, что их руки были длиной с туловище. Они обхватили задние ноги лошади, пытаясь ее повалить. Всадник был обречен, но он заслуживал смерти, подобающей воину. Одним ударом меча я снес ему голову. Чудовища все еще цеплялись за отчаянно кричащую лошадь, одна нога которой уже была оторвана. Чувствуя тошноту, я прикончил несчастное животное.
Гирканцы были повержены. Я окинул взглядом поле битвы и затрясся от ярости. Комок подступил к моему горлу, ибо существа, которыми я якобы командовал, вели себя не как люди, но и не как звери. Их свирепость была извращенной, нечеловеческой и несовместимой с тем, что зовется разумом.
Некоторые гирканцы еще были живы. Одна из тварей просовывала щупальце в горло жертвы, намереваясь вырвать ее внутренности. Два звероподобных монстра отрывали руки и ноги умирающего воина и тут же пожирали их. Еще двое волокли вопящего голого гирканца по острой как бритва траве. Куда бы ни падал мой взгляд, армия нелюдей удовлетворяла свою звериную страсть на раненых, умирающих и даже на мертвых.
И это войско я считал подвластным себе! Не менее отвратительной казалась мне и моя собственная глупость. Неужели Ментуменен рассчитывал, что я решу оставить в живых его армию и что силы Хаоса подчинят меня себе точно так же, как они подчинили Ташако? Мог ли он предвидеть, что мне придет в голову встать во главе его войска, в то время как на самом деле я мог лишь следовать за ним? Неужели моя растущая ненависть ко всему живому — первый признак того, что меня порабощают силы Хаоса?
Ментуменен не принял в расчет мои новые способности. Со зловещим выражением на лице я двинулся прочь от кровавой бойни. Пленник стигиец прятался среди деревьев. Он не принимал участия в резне, и пока что мне не хотелось его убивать. Убедившись, что его руки крепко связаны, я поехал к дальнему берегу озера. Напоив коня, я привязал его к дереву, затем спрятал меч и металлическую руку под корнями деревьев.
Мне казалось недостаточным спустить Псов Тиндалоса на чудовищное войско. Я участвовал в их зверствах против гирканцев, пусть даже неумышленно. Теперь же я должен был повести стаю против них, чтобы полностью очиститься от влияния Хаоса. Произнеся магические слова, я тут же покрылся густой шерстью, обретя острые клыки и когти, готовые рвать врагов. Едва сдерживая звериную ярость, я совершил ритуал с квадратами.
Псы тут же примчались ко мне. Почему они показались мне теперь более тощими, более угловатыми, а их морды почти человеческими. Так могли бы выглядеть люди, если бы произошли от каких то невероятных, наделенных столь же темным и далеким разумом существ из дальних уголков вселенной. Однако у меня не было времени на подобные размышления. Взвыв, я повел стаю на чудовищную орду.
Твари были слишком заняты своими извращенными забавами, чтобы заметить надвигающуюся гибель. Тех, кто пытался бежать, стая настигала без каких либо усилий. Я сбивал с ног чудовище за чудовищем, раздирал клыками глотки и выплевывал куски студенистого мяса, отвратительный вкус которого еще больше сводил меня с ума, не позволяя оставить в живых ни одного из монстров. Их крики — вопли, булькающий клекот, хриплое рычание — приводили меня в еще большее неистовство.
Когда с последним из них было покончено, я, тяжело дыша и зализывая раны, лег на брюхо. Вокруг меня на блестевшей от крови траве лежала стая, и эта картина напомнила мне мое детство среди волков. Я слишком устал, чтобы куда либо идти.
Внезапно мне показалось, что мой мозг улавливает мысли Псов. Они были единым разумом, и их мысли были мыслями их хозяев, Древних. Я видел глаза с человеческую голову, широко раскрытые над морскими и каменными просторами. Нечто черное и бесформенное бурлило посреди безграничной тьмы. Казалось, пузыри танцевали в такт чудовищной музыке, а потом превращались в странные существа, которые выползали на черную как смоль поверхность, а затем вновь погружались в бездну. А над всем миром маячил огромный черный силуэт с кожистыми крыльями и перепончатыми когтями.
Вздрогнув, я пришел в себя. Глаза Псов равнодушно наблюдали за мной. Какие силы я пробудил, призвав на помощь стаю? Удастся ли мне противостоять бесконечно чуждому могуществу? Я не знал ни слов, ни ритуала, чтобы избавиться от Псов, но должен был остерегаться вызывать их слишком часто, ибо я не знал, каким еще силам я мог невзначай дать волю.
Итак, у меня не осталось ничего — ни войска, ни Псов. Я мог надеяться лишь на то, что меч Делрина поможет мне победить Ментуменена. Я должен был следовать тем же путем, по которому шла орда, и верить, что этот путь в конце концов приведет меня к цели. Пробормотав обратное заклинание, я направился к озеру.
Вернуться в человеческий облик оказалось нелегко. Кожа моя, будто покрылась короткой щетиной, и мне пришлось приложить усилие, чтобы подняться с четверенек.
Несколько мгновений я вглядывался в мрак среди деревьев. По стволам скользили тени, между ними колыхался туман; мне чудилось, будто я всматриваюсь в глубокий ил. Затем, взревев, я бросился вперед. Мой конь исчез!
Еще не добежав до нужного мне дерева, я знал, что меч Делрина похищен. Псы не предупредили меня. Зачем, если он должен был защитить меня от их хозяев? Металлическая рука все так же лежала под корнями. Видимо, двойной груз оказался слишком тяжелым для похитителя.
Схватив руку и пристегнув ее на место, я увидел вора. Пленник стигиец, руки которого теперь были развязаны, скакал в сторону горизонта — туда, куда устремилась орда. Он низко пригнулся к шее лошади, словно хотел сделаться невидимым. Меч Делрина тускло блестел в его руках. Хаос помог ему освободиться.
Я уже собирался призвать на помощь Псов, как вдруг на дальнем краю леса увидел своего коня. Сначала я принял его за спутанную массу ветвей и листвы. Возможно, он оборвал поводья, испугавшись Псов. Во всяком случае, похититель не смог его поймать.
Пробравшись через сплетение корней и густые кусты, я подошел к коню, стараясь не напугать его. Хотя я ездил на нем лишь со времен сражения на море Вилайет, казалось, он чувствовал во мне животное начало и знал, что я не причиню ему вреда. Конь вскидывал голову и с фырканьем пятился, но все же позволил себя погладить, в то время как я успокаивал его тихими звуками, которые издавал скорее инстинктивно, нежели понимая, зачем я это делаю.
Продолжая что то нашептывать, я вывел коня из леса. Затем, уже не в силах сдерживать охватившую меня ярость и издав нечленораздельный рык, скорее волчий, чем человеческий, я пришпорил коня и пустился в погоню за стигийцем, который уже почти скрылся за горизонтом. На морде коня появилась пена, на боках выступил пот, но я готов был гнать его вперед, пока не разорвется его сердце или пока я не верну свой меч.
Небо потемнело, раздались раскаты грома. Струи дождя ударили мне в лицо, одновременно освежая и приводя меня в еще большее бешенство. Однако сейчас я жаждал не воды, а крови стигийца. Я уже нагонял его. Повернув свою лысую голову, он увидел меня и начал отчаянно колотить ногами по бокам лошади.
Дождь кончился, но гроза продолжала бушевать. Вспыхивали молнии, разрезая облака огненными росчерками. Небо превратилось в нависший надо мной свинцовый утес. Казалось, он готов в любую минуту обрушиться. Вокруг не было ничего, кроме крошечной, словно подвешенной между землей и небом фигурки всадника. Я взялся за металлическое запястье. Скоро я настигну свою добычу.
Пейзаж был не столь однообразен, как могло показаться. На горизонте возник небольшой лес, к которому, похоже, и спешил беглец. Вскоре мое предположение подтвердилось. На одном из ближних деревьев восседала черная тварь. Над кожистыми перепончатыми крыльями виднелось лицо, которое отдаленно походило на человеческое. Это был Ментуменен.
Почему он не полетел навстречу своему приспешнику? Возможно, колдуну хотелось позабавиться с нами обоими. Хотя я не был уверен, что беглец достаточно близко, медлить было нельзя. Обхватив круп коня ногами, я тщательно прицелился и нажал на металлический спусковой крючок.
Сначала мне показалось, что стрела пролетит у беглеца над головой. Затем она начала опускаться, теряя скорость, ударила его в поясницу и хоть и не вонзилась в тело, но свалила седока с лошади. Меч Делрина вылетел из рук стигийца и вонзился в землю в нескольких ярдах от него.
Услышав шум кожистых крыльев, я зловеще оскалился, будучи уверенным, что схвачу меч первым. Беглец лежал неподвижно, лицом к небу. Пришпоривая коня, я видел, что летучая тварь даже не взлетела. Что ж, пусть будет рядом, когда меч Делрина вернется ко мне!
Мгновение спустя я увидел, почему он не торопится. Из за деревьев навстречу мне выехало около десятка гирканцев.
Что ж, я готов сразиться и с ними. Я ближе к мечу, чем они, а мой конь взбешен не меньше своего всадника. Стоит мне только схватить меч, и на землю прольется намного больше их крови, нежели моей. Но, когда первая стрела вонзилась мне в бедро, до меча было еще далеко.
Хотя мне показалось, что в мою плоть воткнулась докрасна раскаленная кочерга, я все равно успел бы добраться до меча, но вторая стрела попала коню в глаз. Я рухнул на твердую, как камень, землю, а конь упал сверху, придавив мою металлическую руку. Теперь я был безоружен и не мог освободиться, так как рука была зажата до самого плеча.
Ко мне приближалась смерть — двое гирканских всадников уже подняли мечи, готовые изрубить меня на куски. Однако внезапно за их спинами раздался голос:
— Взять его живым!
Отчаянно пытаясь высвободить придавленный обрубок руки, я увидел, как крылатая тварь взлетела с дерева. Она спикировала на своего приспешника и когтями разорвала ему горло.
Когда гирканцы спешились, я начал отчаянно отбиваться ногами, рыча, словно пойманный зверь. Я отбил ногой один меч, но получил рукоятью другого удар, который мог бы проломить череп человеку не столь крепкому, как я. Впрочем, и мне показалось, будто мой череп раскалывается на куски. Последнее, что я увидел — поднимавшегося к зениту Ментуменена с мечом Делрина в когтях.
Глава пятнадцатая
ПЕЩЕРЫ СТИГИИ
Казалось, меня окутала кромешная тьма, пронизываемая яркими вспышками. Я слышал лязг оружия гирканцев, слышал их смех и язвительные замечания.
Думаю, именно это и вывело меня из оцепенения. В глазах у меня внезапно прояснилось, и я свирепо уставился на гирканцев.
— Итиллин! — послал я беззвучный призыв, как это уже бывало прежде. — Если в тебе осталась хоть капля сострадания, о прекрасная Ледяная Ведьма, учительница, защитница и мучительница, — мне нужна твоя помощь!
— Земля, что считает меня своим сыном, — приди мне на помощь!
— И меч, Меч Делрина, — вслух произнес я, хотя мой голос оказался не более, чем приглушенным шепотом. — Могучий Меч, с которым сплетена моя судьба, покинь заоблачные высоты и вернись на Землю, где ты был выкован, вернись в мою руку!
Красный туман рассеялся. Передо мной стояла Ледяная Дочь Богов, прекрасное тело которой казалось жемчужным с кровавым оттенком. Она улыбалась мне, на этот раз без тени презрения. Никогда еще она не казалась мне столь чистой, столь желанной и столь опасной. Но теперь не для меня.
Нет! На этот раз ее гнев был направлен на тех, кто пытался захватить меня в плен. Описав рукой полукруг, она вытянула указательный палец, словно вылепленный скульптором из снега, и легко выдохнула. Небольшое облачко пара поплыло вдоль ее изящной руки. Оно росло, вытягиваясь в ту сторону, куда указывал палец. Брызнули снежные хлопья, и тела гирканцев под ними побелели. Морозные узоры украсили их доспехи, глаза превратились в ледяные шарики. Повисла абсолютная тишина. Мои недавние противники стояли, наполовину вытащив мечи, словно белокаменные статуи. Презрительные ухмылки застыли на их губах.
Затем Итиллин перевела холодный как лед взгляд на меня. Такой же холодной была и ее улыбка, и окружавшая ее аура. Но, привыкший к пронизывающим ветрам, я почти не ощущал холода.
За ее плечом я увидел летучую тварь, уносившуюся все выше и выше в серо стальное небо. Внезапно освещенные магическим сиянием облака разошлись. Я понял замысел Ментуменена сразу же, словно был его братом по духу.
Он намеревался спикировать подобно орлу, нанося удары мечом, словно хищным железным клювом. Его первой жертвой должна была стать Итиллин. Не будучи ни призраком, ни сонным видением, она казалась вполне уязвимой в своем нынешнем теле. Следом за ней наступала моя очередь.
Я попытался что то сказать, но из моего горла вырвался лишь хрип. Сложив крылья, колдун устремился к земле, обгоняя свист ветра.
Я поднял свободную руку и показал на него. Итиллин, вероятно, подумала, что я протягиваю руку к ней.
Она больше не улыбалась. Голос ее звучал словно хрустальный колокольчик.
— Ты просил моей помощи. Разве этого недостаточно? Зачем ты звал еще и Гею? Если она значит для тебя больше, чем я, пусть теперь она тебе помогает!
Тело ее стало прозрачным, превратилось в радужную пленку и исчезло. Я остался один, покинутый всеми.
Мои мысли мчались быстрее любого демона, даже быстрее скорости света (об этом мог бы рассказать Джеймс Эллисон, если бы я, Гор, имел возможность общаться с ним в этот критический момент).
Я был уверен, что Итиллин не покинула меня навсегда, и криво улыбался, даже в миг смертельной опасности. Я по прежнему оставался для нее врагом, но сейчас появилось новое чувство — ревность.
Шанара, моя любимая, все еще терзала холодное сердце Итиллин, а теперь у Ледяной Ведьмы возникла еще одна причина для того, чтобы меня ненавидеть, Я чувствовал, что, сам того не зная, нанес ей ответный удар. «Интересно, — подумал я, — какие чувства испытывала бы она, если бы я призвал на помощь только ее и не обратился к Земле?»
Люди — противоречивые создания. Как оказалось, Итиллин тоже. Она показала мне, что, хоть на мгновение, но может быть настоящей женщиной…
Передо мной вновь возникло прекрасное лицо Шанары. Нет! Я не до такой степени был привязан к Ледяной Богине!
Она приходила на мой зов. Она спасала меня — но лишь для своих собственных целей. Теперь же она предоставила мне возможность выпутываться самому. Наверняка она сейчас наблюдает за мной. Наверняка смеется над моим затруднительным положением. И вновь, как и много раз прежде, я ее проклял.
Мои мысли неслись с бешеной скоростью. Пикирующий к земле силуэт почти не успел увеличиться. Лежа на теплой груди Земли, я, подобно Антею, черпал из нее силы.
Напрягшись, я вновь попытался вырвать придавленную руку. Я не осмеливался произносить магические слова в подобном состоянии. Если бы позволяло время, я мог клыками разорвать мешавшую мне конскую тушу.
Звериной частью своего естества я ощущал, что могу сразиться с летучей тварью почти на равных. Дернув руку изо всех сил, я почувствовал, как что то щелкнуло, и понял, что это выскочило лезвие ножа. Согнув железные пальцы, удлинившиеся теперь на фут острой как бритва стали, я вонзил их в мертвую плоть.
Моя рука сразу покрылась лошадиной кровью и скользким жиром. Рыча и ругаясь, я наконец освободился. С небес стремительно падал мой враг, огромный как орел, кондор или птица Рок. В солнечных лучах ярко блестел меч, готовый пронзить меня, вспороть мне брюхо! Будь проклята, Итиллин! Проклинаю вас, надменные Ледяные Боги! О Земля! Неужели Гору пришел конец?
Внезапно я увидел, что сияние стало ярче и даже затмило блеск солнца. Это было свечение раскаленного добела металла!
Широко распростертые черные крылья били по воздуху, не давая колдуну врезаться в землю. Пронзительный вопль Ментуменена напоминал свист пикирующего самолета. Аналогия стала еще более полной, когда летучей твари наконец удалось выровнять полет.
С неба падала настоящая зажигательная бомба! Я, Гор, никогда не видел и даже не мог себе представить ничего подобного. Однако я сразу же узнал свой меч, раскаленный добела, с дымящейся рукоятью, он падал прямо в круг замороженных воинов, в центре которого стоял я. И мне показалось, будто я слышу голос Земли: «Ты сказал: Меч, вернись туда, где ты был выкован! Теперь он возвращается, и если ты хочешь вновь обрести его, тебе придется проделать долгий путь».
Меч вонзился в землю и исчез в ней. Колдун, продолжая дико вопить, взмыл в небо и, оставляя за собой дымный след, скрылся в облаках, из которых тотчас полил дождь.
Я знал, что без меча я беззащитен перед всемогущими Древними. Без меча слишком опасно призывать их сомнительную помощь. Я мог лишь предполагать, как скоро они обратят на меня внимание. Из дыры, которую оставил после себя ушедший в землю меч, поднимался пар. Будь я кротом или мышью, я бы забрался в эту нору. Будучи человеком, я не мог этого сделать. Будучи волком? Мне показалось, что я знаю способ, как добраться туда, где сейчас находится меч, но даже если и получится, вход в обитель Огненных Демонов слишком далеко, а времени у меня слишком мало.
Стигиец, приспешник Ментуменена, рассказал мне достаточно. Возможно, он знал и кое что еще, важное для меня. Я направился туда, где лежало его тело. Под жаркими лучами солнца замерзшие люди и лошади оттаивали и падали на землю. Один из них сидел с таким нелепым выражением лица, что я не удержался от улыбки. Он меня не заметил, поскольку был мертв.
Но стигиец меня заметил! Он лежал в луже крови, которая продолжала течь из ужасной раны в его горле. Он не мог говорить, и лишь бульканье доносилось из его груди, когда он пытался что то произнести.
Он показал на лезвие, все еще торчавшее между моих стальных пальцев, затем жестом изобразил, будто его голова отделяется от тела. Я присел рядом.
— Сет не давал тебе спать. Теперь он не дает тебе умереть, так?
Он кивнул, и его пальцы заскребли по земле, поспешно царапая неразборчивые рунические знаки.
«Освободи меня огнем. Тогда я смогу заснуть. Даже Сет не в силах восстановить тело из пепла! Гор, ради твоей матери, освободи меня!»
— Я убил свою мать. Если окажешь мне услугу, я освобожу тебя. Потом сможешь заснуть.
Он снова начал царапать пальцами по земле. Я прочитал:
«Заснуть — да! Заснуть навсегда — да! Я помогу тебе, чем пожелаешь».
— Тогда отведи меня к входу в Стигийские Пещеры, откуда я мог бы добраться до обители Огненных Демонов. Но сначала…
Я взял стрелу; поместил ее в самострел, встроенный в мою механическую руку, и взвел пружину. Коснувшись кнопки, я убрал лезвие. Затем я снял пояс с убитого гирканца, туго обмотал им металлическую руку и, сняв, привязал ее к поясу стигийца.
— Вставай! — прорычал я. — Ты мертв, и я не могу убить тебя во второй раз, но, пока ты в состоянии двигаться и твоя душа остается внутри твоего гниющего тела, ты все еще можешь чувствовать боль.
Его исказившиеся черты, дрожащие руки и судорожно подергивающиеся мышцы свидетельствовали о том, что моя догадка верна.
— Я знаю много способов, как сделать больно, — проскрежетал я и тут же продемонстрировал один из них. Он захрипел, заскулил, и взгляд его стал отчаянным и просящим. Я отпустил его.
— Помни — зубы могут сделать куда больнее! — сказал я и произнес слова превращения. Вместе — волк оборотень и живой мертвец — мы отправились в путь.
Я намеревался двигаться на северо запад, однако приходилось идти в западном направлении, к Стигийским Пещерам, расположенным во владениях Сета. Затем нам предстояло спуститься в их черные бездны, чтобы отыскать меч. Я должен был вернуть его! Мое сердце влекло меня к Шанаре. Мой разум обгонял тело. Берегись, Итиллин! Только попробуй снова насмехаться надо мной!
Я знал лишь одно. Прежде чем я умру, как каждый из людей, я должен увидеть вонючую кровь Ментуменена на лезвии Меча, сколь бы едкой и отвратительной она ни была.
Когда я, Джеймс Эллисон, перечитываю написанное мною, я порой удивляюсь тому, что я, Гор, так хорошо помню некоторые события, но с трудом могу вспомнить в подробностях другие, которые кажутся мне — слабому человеку в ином мире — не менее важными.
Возможно, дело в том, что события, значимые для Гора, глубоко впечатались в его память, а оттуда и в мою; те эпизоды, которые он считал несущественными, стерлись из тайных глубин подсознания, которыми, как утверждают психиатры, мы обладаем.
Так или иначе, путешествие в Стигию казалось мне, Гору, утомительным и долгим, хоть и обошлось без всяких происшествий. Я помню…
* * *
Солнце, словно огненный шар, пылало на бронзовом небе. Песок был раскален, словно дверца печи. Рядом со мной неутомимо бежал стигиец, обескровленный и высохший, со скрипевшими от отсутствия жидкости суставами. Однако он был жив, и его мучили жара и желание как можно скорее умереть и уйти в забвение. А силы, которые я черпал от Древних, казалось, оставляли во мне все меньше и меньше человеческого.
Иногда я бежал впереди, иногда, просто ради развлечения, пристраивался сзади, щелкая зубами и покусывая его за пятки. Осторожно, чтобы не надкусить сухожилия, ибо даже сейчас, становясь с каждым днем все больше зверем и все меньше человеком, я знал, что он нужен мне как проводник. Однако меня отчаянно мучил голод, и я чувствовал, что скоро уже не смогу себя сдерживать. Я уже почти не жалел, что вынужден прибегать к помощи опасных сил, и наслаждался пребыванием в обличье волка!
Я помню, что не ощущал запаха разложения стигийца, хотя подобное мне казалось странным. Сейчас меня это не удивляет, поскольку мне приходилось видеть другие тела, превратившиеся в мумии от жары и сухости в песках Аризоны, — а пустыни мало отличаются друг от друга. Запаха не было, однако над нами терпеливо кружили стервятники, ожидая, когда им достанется добыча. Видя меня, они знали, что человек рано или поздно будет мертв!
Итак я и мой жуткий спутник вместе пересекли пустыню, отделявшую Туран от темных земель Стигии, и вступили во владения Сета. Линия туманных облаков, висевших над рекой Стикс, подсказала нам, что граница рядом. Мы приближались к ней, а иссушенные деревья тянули к нам сухие, лишенные листьев ветви, словно прося воды или желая предостеречь нас об опасности.
Если так, в подобном предупреждении не было необходимости. Пока что мне вовсе не хотелось пересекать реку.
Лишь стервятники видели, как мы подошли к огромной дыре, куда с грохотом уходила река Стикс, исчезая в Стигийских пещерах.
Если нам удастся выйти их них, мы окажемся в Стигии.
Бросив последний взгляд на стервятников, с разочарованными криками круживших над краем бездны, мы начали спускаться по ступеням, вырубленным в камне тысячелетия назад. Так давно, что лишь вождь Кулл мог знать, были ли они творением человеческих рук или же гибких пальцев змеелюдей, с которыми он сражался в Валузии.
Я знал лишь то, что жители Стигии не вырубали эти ступени, ибо они испытывали благоговейный страх перед Сетом, могучим Богом, гнева которого следовало опасаться. Так что скорее всего ступени в скале вырубили сами обитатели пещер.
Лестница спускалась вдоль стены, которая была дальше всего от водопада. Края ступеней стерлись от тысячи прошедших по ним ног и были покрыты слизью, из за которой не удавалось разглядеть следы моих предшественников. Судя по всему, лестницей не пользовались уже давно.
Произнеся магические слова, я забрал у стигийца свою механическую руку. Мне пришлось повторить их трижды, прежде чем началось превращение. Никогда еще оно не проходило столь тяжко и столь болезненно; никогда прежде я так не сожалел о необходимости изменять свой облик, никогда мне так не хотелось оставаться хищником и никогда еще, становясь человеком, я не чувствовал себя таким слабым.
Однако, хоть я и знал, что в облике зверя могу успешнее противостоять Бессмертному Червю, Сету, единственной моей надеждой вновь обрести меч, единственной моей защитой от влияния Древних оставалось обличье человека.
По мере того как мы спускались все глубже, тьма рассеивалась. Слизь на ступенях и стенах испускала призрачное свечение и расползалась от моего прикосновения, словно некая, судорожно пытавшаяся отпрянуть форма жизни.
Обрушивавшийся в бездну водопад все меньше походил на водяной столб и все больше на облако брызг, освещенное снизу колеблющимся красноватым светом, который тоже казался мне живым.
Воистину жизнь окружала меня со всех сторон, но жизнь эта не была дружественной ни ко мне, ни к любому другому из людей. Яростно зарычав, я поднял свою смертоносную руку. Стигиец начертил на слизи, покрывавшей стену, неровный круг.
Снизу послышался пронзительный, повторявшийся снова и снова звук, напоминавший флейту. Он пронизывал меня до костей, заставляя вибрировать и содрогаться мою плоть. Мне казалось, еще немного и я упаду, расползшись лужей слизи, которая, как я теперь понял, состояла из тел мужчин и женщин, продолжавших чувствовать, страдать и помнить верхний мир.
Стигиец нарисовал внутри круга фигуру четвероногого змея с человеческой головой. Я понял, что это символ Слепого Флейтиста, Посланника Богов, ибо он был изображен играющим на флейте.
Мой спутник, безуспешно силясь что то сказать, показал вниз. Наконец он нацарапал на слизи единственное слово, которое дрожало и расплывалось, но я успел прочитать: «Ад», — и понял, что мы находимся в Стигийской Преисподней.
— Сет там, внизу? — спросил я. Скрипя шейными позвонками, он покачал головой и нарисовал еще одну картинку, на этот раз невероятно уродливое существо с головой крокодила. Он с ненавистью посмотрел на меня, и я понял, что если бы этот зловещий демон, доставивший ему столько мучений, находился сейчас в своей мрачной обители, нас бы уже заметили.
Мы продолжали спускаться, и вокруг становилось все светлее. Звук флейты стал громче. К горлу подступила тошнота. Водяные брызги превратились в облако густого тумана, освещенного снизу пляшущими языками пламени.
Стены высыхали от шедшего снизу тепла, их уже не покрывала дрожащая слизь. Вместо нее ползали белые черви, которые приподнимались на своих задних сегментах, глядя на нас крошечными черными глазками. На лестнице было мало места, но мы старательно избегали их прикосновений и наконец оказались на широкой каменной площадке, на которую я ступил с облегчением, хотя это еще не было дном колодца.
С площадки в темноту уходил коридор, откуда доносились жуткие звуки флейты. Я не осмелился войти в него и продолжал спускаться вниз, вниз, вниз, ступень за ступенью в Ад, и за мной неотступно следовал объятый ужасом стигиец. Однако по мере того как я оказывался все ниже, мой страх начал постепенно проходить.
Меня охватило странное спокойствие. Я чувствовал, что недалек от цели, давно ожидающей моего появления. Итиллин говорила, что я никогда не изведаю подобного покоя. Возможно, это продлится недолго, но впервые за всю свою долгую, дикую, трагическую жизнь я был совершенно спокоен. В некотором смысле я возвращался домой, в породившую меня утробу — не в ту, которую я ненавидел и презирал, не в утробу Гудрун Златокудрой, которую, если бы она каким то чудом возродилась, я с удовольствием убил бы снова, а в утробу моей истинной матери, Геи, родившей в муках и скорби все расы Человечества, лишь для того, чтобы ее терзали и опустошали те, кого она вскормила, защищала и любила.
Да, любила! На меня нахлынула волна чувств Впервые за всю мою горькую жизнь меня охватило чувство жалости и привязанности, и они были для меня столь новыми, столь странными и столь добрыми, что, закрыв лицо руками, я упал на колени, и Гор — Могучий Гор, Ужасный Гор, Гор Внушающий Страх — разрыдался словно ребенок, ища утешения у Матери Земли, в глубоких подземельях темной и порочной страны Стигии, в самом логове Сета, друга Древних и хозяина Ментуменена, моего смертельного врага!
В голове у меня зазвучал тихий голос:
— Любимый мой сын, ты встретился лицом к лицу с воплощением ужаса, но не дрогнул Ты выполнил свой долг, и ты заслужил награду. Прими же ее и освободи своего спутника!
Я поднял голову. По уходившей в бездонную пропасть лестнице, раздвигая покачивающиеся волны тумана, ко мне поднималось сверкающее облако. Оно увеличивалось в размерах, приобретая форму огненного гиганта, вид которого был ужасен, хотя я и знал, что он не испытывает ко мне вражды.
У него были руки и ноги, голова и туловище, и в одной пылающей руке, окруженной волнами мерцающего света и жара, он держал меч — могучий меч Делрина, казавшийся черным на фоне живого огня, которым, собственно, и был этот посланник из Страны Огненных Демонов, где некогда выковали этот Меч.
Гигант держал меч за лезвие, протягивая мне рукоятью. Я поколебался, опасаясь обжечься, и протянул в ответ свою металлическую руку. Демон опустил меч, и его огненные губы раздвинулись в улыбке.
Раздался тихий, спокойный голос:
— Не бойся ничего, сын мой. Здесь тебе никто не причинит вреда, но опасность уже в пути, и ты должен быть вооружен. Возьми то, что принадлежит тебе, ибо сюда идет Ментуменен. Он не знает, что ты его ждешь… С ним та, за кого ты должен сразиться!
Я вытянул вперед здоровую руку и, взявшись за протянутую рукоять, обнаружил, что она холодная.
Стигиец умоляюще смотрел на меня. Он сделал шаг к Огненному Демону и снова посмотрел на меня, словно ожидая разрешения.
— Прими и ты свою награду, — сказал я. — Теперь ты можешь умереть. Ты мне больше не нужен. Ты свободен и можешь навсегда освободиться от Сета!
Он бросился в распростертые объятия демона, словно в объятия любовницы. Его иссохшее тело вспыхнуло, будто вязанка хвороста в очаге, и вверх поднялось облако едкого дыма. Лишь горстка белого пепла упала на камни. Я растер пепел подошвой сандалии и смахнул его с края пропасти.
— Иди же с миром и предстань перед Высшим Судом. А если чаша весов склонится против тебя, скажи им, что перед ними явлюсь я, дабы говорить от твоего имени? Ты никогда больше не будешь принадлежать Богу Крокодилу.
Оставшись один, я повернулся к выходу и начал подниматься навстречу собственной судьбе — какой бы она ни была.
Теперь я точно знал, что Ментуменен, Повелители Хаоса, Древние и Сет — союзники. Какие еще требовались доказательства, если я слышал самого Плакальщика Тьмы, игравшего на своей флейте в мрачных пещерах, ожидая Сета?
Я слышал, что у него есть единственный враг, которого он по настоящему опасался — Ктуга Фомальгаут, который с радостью пришел бы нам на помощь, если бы его позвали.
Карабкаясь наверх, я продолжал размышлять. Теперь я мог более четко представить себе расклад сил в предстоящей битве. С одной стороны — вышеупомянутые ужасные враги; с другой — Ктуга и все человечество, не только жители Немедии, но и Мать Земля, которой наверняка досаждали пещеры — болезненная рана на ее теле — и Ледяные Боги, Повелители Порядка.
Трудно было сказать что либо о преданности Псов Тиндалоса, которых я вызвал, возможно, себе на погибель. Мог ли я отослать их назад? В легенде утверждалось, что еще ни одному человеку не удавалось этого сделать, не расставшись с жизнью в качестве платы за их услуги!
А в центре событий были мы с Шанарой — жалкие насекомые среди сражающихся богов.
Главное теперь не просто спасти цивилизацию Немедии, а всю цивилизацию! Только я обладал знаниями, которые должен был дать миру, чтобы человечество могло заранее подготовиться и провести черту между союзниками и врагами.
Если я погибну в этих пещерах, даже Сет не знает, что будет дальше. Призвать на помощь Древних я тоже не мог — это равносильно тому, что я сам приглашу палача и заточу топор для своей собственной шеи!
Я продолжал карабкаться наверх. Я обязан выжить. Мне, Гору, варвару, у которого никогда не было друзей и который никогда в них не нуждался, было странно чувствовать такую ответственность. Да, у меня был долг, долг перед самим собой. И я намеревался исполнить его любой ценой.
Я выбрался на площадку и на цыпочках миновал коридор, из темноты которого продолжали раздаваться заунывные звуки флейты.
Увы, меня заметили. Как? Возможно, когда мы спускались! Тогда нам не помешали, ибо кто мог скрыться от Сета? Однако чтобы незваный гость вновь поднялся к свежему воздуху и безопасности? Такого просто не могло произойти!
Послышался жуткий, леденящий кровь вой, затем кто то дважды позвал: «Игнайи! Игнайи!» Последовавший за этим смех оказался еще страшнее, ибо хлюпающие шаги в коридоре становились громче, а туман расходился в стороны перед невидимым чудовищем.
Я застыл на месте. Что мог сделать меч против такого гиганта? Оставалось только догадываться.
Из лежавшей внизу бездны, эхом отдаваясь от стен, донесся другой крик, крик о помощи, обращенный к единственному могущественному врагу чудовищного флейтиста. Я сразу же узнал этот голос. Гея, Земля-Прорицательница, Мать-Земля, призывала своих союзников на помощь Гору, ее сыну!
— Ф\'нглуи мглв\'нафх Ктуга Фомальгаут н\'гха гхаа наф\'л тхагн! Иа Ктуга!
Крик повторился трижды, и вскоре пришел ответ. Могучие крылья сотрясли воздух пещеры. Я прижался к скользким ступеням. Меня накрыла жаркая волна. От стен и лестницы шел пар. Воздух обжигал легкие, металлическая рука и меч жгли мою плоть. Чудовище влетело в коридор, откуда послышалось шипение горящего мяса, повалили клубы дыма и раздались такие жуткие вопли, что я побежал вверх по лестнице, забыв про усталость.
Борьба в пропасти продолжалась. Жар высушил ступени, и ноги легко и быстро несли меня к поверхности.
Затем внизу наступила тишина, и кто то начал подниматься по ступеням. Кто? Сначала я мог лишь догадываться, затем нарастающий жар подсказал мне, что победителя можно не опасаться. Я прижался к стене, и огромные крылья пронеслись мимо. Вверху виднелось круглое отверстие входа, на фоне которого ярко сверкали звезды, а среди них — темный силуэт Фомальгаута, столь сверхъестественный, что я не в силах описать его. Хлопая крыльями, он исчез вдали.
Когда я наконец выбрался наверх, мне показалось, что Ктуга возвращается. Мгновение спустя я понял, что ошибся. Я слишком хорошо знал чудовищную тварь, напоминавшую летучую мышь, — Ментуменена! И он знал, что это я — Гор!
Послышался пронзительный вопль, и тварь, спикировав, кинулась ко мне. Прежде чем упасть, я успел подставить меч, и клинок погрузился глубоко в ее плоть. Летучая тварь бесформенной грудой полетела прямо в водопад, а потом рухнула в бездну.
Меня вдавливало в землю чье то бесчувственное тело. Раздраженно оттолкнув его в сторону, я заглянул за край пропасти. Внизу, среди яростной пены, брызг и тумана, вздымался фонтан искр и горящих углей, который не могла погасить ревущая вода!
Столб пламени поднялся над землей, осветив все вокруг, и я увидел у своих ног Шанару. Схватив ее, я бросился бежать, а позади меня рушились стены, шипел пар и слышался ужасающий предсмертный рев.
Земля дрожала у меня под ногами. Я перепрыгивал через широкие трещины и бежал, спасая свою жизнь. Нет, две жизни, ибо Шанара у меня на руках еще дышала!
Выбравшись на твердую почву, я огляделся. Гигантский факел все еще с ревом поднимался в небо. Затем он уменьшился и погас, словно свеча.
Почти у самых моих ног в земле образовалась впадина — песок устремился в пещеру. Стикс, словно дикий зверь, метался по пустыне в поисках нового русла.
Стигийских пещер больше не существовало. Рана на груди Матери Геи затянулась навсегда. Где то глубоко под землей Огненные Демоны вновь могли предаваться своим мирным занятиям, и больше никто не мог им помешать.
Но Слепой Флейтист? Был ли он бессмертным? Суждено ли нам когда либо встретиться вновь? Смог ли Ментуменен взлететь над огненным факелом? Я знал лишь одно: как я и поклялся себе, его кровь наконец обагрила мой меч. Я повернул на север, в сторону Немедии, держа на руках бесчувственную Шанару, нежную, дорогую и прекрасную.
И еще я знал: если Ментуменен выжил, он стал калекой, как и я. Я отрубил когтистую лапу, которой он держал Шанару за пояс, — то есть ногу колдуна, в его другом воплощении.
Плотно сжав губы, я шагал по пустыне, сверяя направление по звездам. Наши силы существенно сравнялись.
Мои мрачные союзники — Псы Тиндалоса — не покинули меня. То и дело я ощущал прикосновение их холодных жилистых тел к моей ноге и слышал их хриплое дыхание. Однако, как ни странно, их присутствие меня не пугало. Да, они могли не вернуться в свое странное измерение до самой моей смерти. Или их все таки можно обмануть, умертвив другого? Я чувствовал, что среди моих многочисленных врагов наверняка найдется один, пригодный для этой цели!
Мне удавалось с честью выйти из многих затруднительных положений. Теперь же, вновь обретя свою любовь, я не сомневался, что смогу справиться и с этим.
Что ж — вперед, в осажденную Немедию! Берегитесь, гирканцы! К вам идет Гор, с мечом Делрина и в окружении внушающей ужас стаи, неся смерть вашим мужчинам и слезы вашим женщинам!
Глава шестнадцатая
ТРИЖДЫ ПРОКЛЯТЫЙ
Я шел по пустыне вдоль берега великой реки Стикс, с бесчувственной Шанарой на руках, а рядом бежали чудовищные Псы. Они были невидимы, и я лишь слышал их тяжелое дыхание и время от времени ощущал прикосновения их жесткой шкуры. Я шел сквозь ночь, на север, ведомый мерцавшими над головой звездами; но даже могучие силы, которыми я, Джеймс Эллисон, обладал в те почти забытые дни, когда был Гором, братоубийцей и оборотнем, иссякали. Порой я спотыкался и падал от усталости, будучи все таки созданием из плоти и крови, в отличие от Псов, колдовских созданий, неутомимо бежавших в ночи, В конце концов, задыхаясь, я рухнул на песок. Шанара, не проснувшись, вскрикнула и пошевелилась, затем снова затихла. Я протянул руку, чтобы удостовериться, что она еще жива, но последние силы покинули меня, и я заснул рядом с моей любимой. Не знаю, как долго я проспал посреди пустыни, охраняемый лишь Матерью Землей, Геей, но солнце успело подняться и зайти снова по крайней мере один раз, ибо, когда я снова пришел в себя, стояла ночь, хотя уже занимался рассвет. Окончательно разбудил меня слабый голос Шанары, просившей воды. Казалось, она совершенно не удивилась, увидев меня, лишь едва слышно еще раз попросила пить. Неподалеку с ревом неслась река Стикс, но вода в ней была черной и тусклой, и я отказался от мысли напиться из этого зачарованного потока. Спотыкаясь, я отправился на поиски другого источника. В конце концов я нашел маленький мутный ручеек среди колючей пустынной растительности и позвал Шанару. Вода была мутной и горьковатой, с привкусом песка, и Шанара морщилась, утоляя жажду. На поясе у меня все еще висел старый высохший мех для вина, который сохранился со времен давно забытого пиршества. Я размочил его и наполнил водой. Воды в нем уместилось явно недостаточно для путешествия через пустыню, но волчьи инстинкты подсказывали мне, что это все же лучше, чем пить из черных вод Стикса. Шанара, вновь мучимая жаждой, направилась было к реке, но я приказал ей вернуться. Она, хоть и с неохотой, повиновалась. До этого мы не обменялись ни единым словом, и я сожалел, что мои первые слова, обращенные к любимой после столь долгих поисков, оказались такими резкими.
Весь следующий день мы брели на север, и вода попадалась нам на пути крайне редко. Я давал Шанаре пить из своего меха, но сам отказывался от воды, предпочитая мучиться жаждой, чем вынуждать Шанару пить из чудовищной реки. На третью ночь река превратилась в ручей, бежавший среди скал. Лежать и слышать шум воды оказалось настоящей пыткой, но я был рад, что завтра мы будем уже далеко от реки, исток которой лежал во владениях Древних, реки, насыщенной кровью скрытых под землей служителей Хаоса. Даже если бы мне предстояло умереть от жажды, ничто не могло заставить меня смочить губы этой водой.
Шанара выпила последние капли воды из меха и теперь спала, тихо постанывая. Не в силах заснуть, я с тревогой смотрел на нее. Что произошло с ней в пещерах Стигии, в руках колдуна? Я мог никогда не узнать этого. Я сомневался, что и она сама это знала. Временами она казалась оглушенной и полубезумной, после всех ужасов и лишений, что ей пришлось пережить, от ее прежней красоты почти ничего не осталось. Однако для меня она по прежнему оставалась такой же прекрасной, и меня мало волновали издевательские слова Ментуменена, что однажды Шанара с отвращением отвергнет меня, сочтя диким зверем. Во всяком случае, пока что она покорно следовала за мной, ни на что не жалуясь, даже когда не поспевала за мной. Возможно, ей тоже не терпелось скорее оказаться дома, в Немедии.
Однако сейчас, глядя на ее беспокойный сон, я начал задумываться. Как с ней обращался Ментуменен? Если моя любимая пострадала от его рук, мрачно размышлял я, он уже заплатил за это своей ногой, или когтистой лапой. Ибо сколь бы великим магом ни был Ментуменен, он, как и я, оставался существом из плоти и крови, существом, вполне уязвимым для меча Делрина. Гея предупреждала меня, что Шанара, возможно, не была мне верной. Что ж, подумал я, глядя на ее изможденные черты, за это она тоже заплатила. В мире, подобном этому, женщина не имела иного выбора, кроме как повиноваться тому, кто владел ее телом. Ведь и своей невестой я сделал ее, по сути, силой, и то, что мы полюбили друг друга, было лишь одним из благословений, данных мне вместе со множеством проклятий. Нет, я не стану спрашивать Шанару, какую цену ей пришлось заплатить, чтобы пережить выпавшие на ее долю тяжкие испытания. Об этом следовало забыть. Как и о самих Стигийских пещерах, исчезнувших навсегда.
Вновь взглянув на Шанару, кутавшуюся в мой плащ и разорванные лохмотья некогда пышного платья, я вдруг увидел, что то, что с ней произошло, скрыть уже не удастся. Живот ее округлился… и я знал, что это значит. Стали понятными и ее изможденный вид, и постоянно мучившая ее жажда. Не одно лишь чувство голода заставляло ее искать в пути горькую пустынную траву. В теле Шанары зрело проклятие Геи.
Кто же стал отцом этого ребенка? Я сам, еще до того, как ее похитили из моих объятий? Ментуменен, одержимый ненавистью и злобой? Или еще хуже — некое безымянное существо из мира колдовства и зла? Несмотря на проклятие Итиллин, ребенок мог вполне оказаться и моим. «…Ты никогда не станешь отцом сына, который будет править после тебя…» Речь шла не о том, что у меня никогда не будет сына, но о том, что я не стану основателем династии. Что ж, в то время никто не мог быть уверен в собственной жизни, а королевства — в собственном существовании, и, возможно, даже боги не знали, какие именно династии станут править. Как показывал мой извилистый жизненный путь, даже планы богов далеко не всегда сбывались.
Да и почему я должен верить словам Ледяной Ведьмы? Задумавшись, я лег рядом с Шанарой и крепко обнял ее. Меня совершенно не беспокоило, что ребенок, растущий в ее утробе, может оказаться не моим. Что значило родство для меня, выброшенного умирать на снегу рукой отца, который посеял семя моей жизни и остался недоволен урожаем? Что значило родство для меня, Гора Братоубийцы, который убил четверых своих братьев и обрек на смерть Гудрун Златокудрую? Я, вскормленный и воспитанный волчицей, с которой у меня не было ни капли общей крови, решил, что усыновлю ребенка Шанары, отвергнув лежащее на мне проклятие. Возможно, я действительно никогда не стану отцом сына, который будет править после меня и встанет рядом с Хьялмаром из Немедии, но сын Шанары, приемыш Гора, после моей смерти возьмет в руки меч Делрина и понесет память о Горе сквозь века.
Обнимая Шанару, я заснул и, видимо, крепко, поскольку, когда я проснулся, ее не было рядом. В тусклых рассветных сумерках я услышал звук, от которого моя кровь обратилась в лед. Вскочив, я увидел Шанару, которая, спотыкаясь и раня ноги, спускалась по камням к ручейку. Я закричал, чтобы она вернулась, но, когда я бросился к ней, она уже наклонилась к воде и жадно пила. Я оттащил ее назад, но взгляд ее был отсутствующим, по лицу и подбородку текла влага, и, глядя в ее пустые глаза, я понял, что мои инстинкты не обманули меня. Воды Стикса действительно полны зла, и Шанара испытала на себе их проклятие — она не узнавала меня и ничего не помнила. Она снова наклонилась к воде, но я железной хваткой вцепился в ее руку и потащил назад по каменистому склону. Следовало держаться подальше от вод Стикса, даже если при этом мы отклонялись от цели.
Что так неудержимо влекло ее к водам Стикса, если, проведя столько времени в Стигии, она вновь выбрала безумие и тьму? Когда я смотрел в ее пустые глаза, мне казалось, будто я снова слышу Слепого Флейтиста в сердце Хаоса. Не было ли это эхом того, что заполняло сейчас разум Шанары?
Несмотря на ее сопротивление и проклятия, мы направились прочь от реки, и к полудню шума воды уже не было слышно. Пустыня постепенно уступала место более гостеприимному пейзажу. К вечеру мы нашли источник с чистой водой и напились досыта. Какой то крестьянин, уходя от вооруженных орд, бесчинствовавших в этих краях, оставил амбар, полный зерна, сушеных кореньев и свежего сена, где мы впервые провели ночь во вполне сносных условиях.
Однако единственный глоток из Стикса стер из памяти Шанары все воспоминания о ее пребывании под землей. Возможно, это стало для нее благом, поскольку ей казалось, что мы снова в Немедии и возвращаемся в город, где впервые полюбили друг друга. Никакие мои слова не могли изменить этой уверенности. Воспоминания о плене, ужасе, насилии исчезли из ее памяти. Она смущенно разглядывала лохмотья своего платья, мою металлическую руку, свои исхудавшие и огрубевшие ладони, но когда я попытался рассказать ей о том, что случилось, она лишь непонимающе качала головой. Она ничего не помнила, и я чувствовал, что это к лучшему, поскольку, лежа в моих объятиях, она становилась все той же юной девушкой, какой была давным давно, когда я только переходил от жизни волка к жизни человека, и сердце мое снова пело от нашей любви. А к исходу следующего дня мы пришли в селение, где жили люди.
* * *
А теперь я, Джеймс Эллисон, бывший когда то Гором Братоубийцей, пятым сыном Делрина, вынужден признаться, что дальше в моих воспоминаниях наступает пробел. По какой то неизвестной причине в моей памяти зияет провал, как и у Шанары. Возможно, я все же выпил глоток воды из Стикса. Или капля этой воды попала мне в рот, когда я целовал губы Шанары? Или же все дальнейшие дни и месяцы были полны лишь бессмысленных лишений и потому преданы забвению? Так или иначе, я ничего не помнил о том, как мы с Шанарой вернулись в Немедию и как нас там встретили. Остались лишь смутные воспоминания об огромной толпе, приветствовавшей меня, и о великой битве, в которой гирканцы падали наземь, словно срываемые ветром осенние листья. Помню, что мы захватили город с высокими башнями на краю ледяной пустыни. Помню, что нас осадили враги и нам пришлось отступить в дикие края, подобные тем, где я когда то охотился со стаей волков. И еще я помню, что однажды ночью в селении на краю пустыни память возвратилась ко мне, и я увидел группу беседующих немедийцев и себя, Гора, среди них.
— Удача оставила нас, — говорил бородатый воин, — но мы можем вернуть то, что нам принадлежало, и никому более не отдавать. Даже если этому дьявольскому отродью удалось подкупом пробраться в высшие круги, многие в Немедии продолжают поддерживать нас. С нами наши великие вожди — Гор и Хьялмар. Луд рассказывал о пещерах в ледяной пустыне, где мы могли бы спрятать наши припасы и оружие, прежде чем оставшиеся в живых айсиры и ваниры смогут вновь прийти к нам на помощь. — Он показал на рослого мужчину в одежде из шкур.
— Да, я знаю эти пещеры, и Гор тоже их знает, — сказал Луд, — поскольку эти края знакомы ему с детства. Ты сможешь провести нас туда, Гор?
Я молча кивнул. Мне не слишком хотелось возвращаться туда, где я бегал когда то вместе с волками и куда меня вышвырнула моя родня. Мне казалось, что там меня вечно будут преследовать призраки. Однако проклятие времен юности каким то образом вновь вернуло меня сюда, и я чувствовал себя обреченным. Когда совет закончился, ноги сами собой понесли меня к самому большому дому в селении, к нашему с Шанарой дому.
Провал в памяти оказался глубже, чем я предполагал. Живот Шанары сильно увеличился, лицо осунулось, хотя продолжало казаться мне все таким же прекрасным. Женщина, ухаживавшая за ней, отступила в сторону, и я подошел к лежавшей на груде шкур Шанаре. Несмотря на измученный вид, на губах ее появилась счастливая улыбка.
— Я рада, что ты пришел, — сказала она. — Думаю, еще день, может, два — и ты сможешь взять на руки сына Гора — того, кого ждет меч Делрина!
Улыбнувшись, я погладил ее по волосам, благословляя тот единственный глоток воды из Стикса, что стер все ее воспоминания о Стигийских пещерах. Не помнила она и того, что когда то носила шелка и драгоценности. Теперь ее вполне удовлетворяли грубая одежда из шкур и маленькое ожерелье из сверкающих звериных зубов, которое кто то где то для нее нашел. Однако я твердо решил, что еще до конца зимы должен вновь увидеть ее в пышных дворцах Немедии и ее сына — нашего сына — в золотой колыбели! Да, его отец был вскормлен молоком волчицы, но сын Гора должен иметь нянек, кормилиц и игрушки и должен вырасти принцем Южных земель!
Однако сейчас мы вынуждены были вновь уходить на север, в ледяную пустыню. Пока я шел во главе отряда по замерзшему снегу, а Шанару несли на носилках четверо крепких воинов. Я не мог ее оставить, мне казалось, что следом за мной по льду крадутся призраки. То и дело я ощущал прикосновение к моей ноге призрачной фигуры, похожей на одного из моих бывших братьев волков, которые вместе со мной сосали волчицу и с которыми я дрался за кость с остатками мяса. Я знал, что невидимые Псы Тиндалоса всегда со мной, но порой в морозном тумане появлялись и другие существа. Каждый раз, когда я касался рукояти меча, я словно наяву видел широкое красное лицо Делрина, которое сменяли лица моих братьев. Снова и снова, как когда то прежде, я повторял их имена:
— Раки Быстрый. Сигизмунд Медведь. Обри Хитрый. Элвин Молчаливый.
— Гор… Братоубийца! Гор Проклятый!
А затем мне показалось, что в тумане передо мной возникло лицо женщины, которое все время изменялось, как менялся я сам, превращаясь из волка в человека и обратно в волка. Мгновение ее лицо было лицом Гудрун Златокудрой, потом оно превращалось в лицо Итиллин, Ледяной Девы, а затем снова в лицо Гудрун.
— Эй! Гор, что с тобой? — послышался чей то голос, и я, вздрогнув, схватился за меч, ибо голос этот показался мне голосом Судьбы. Затем, призвав на помощь остатки рассудка, я увидел перед собой лицо Луда и заморгал, пытаясь стряхнуть с век видения и иней. — Что с тобой? — повторил он. — Ты словно не в себе!
Я что то пробормотал в свое оправдание. Да, я действительно был не в себе; на мне вновь лежало проклятие, от которого я, казалось, избавился за время долгого путешествия на юг. Не следовало сюда возвращаться; я должен был держаться подальше от ледяной пустыни, где меня поджидало проклятие Итиллин. Проклятие, о котором я успел забыть в теплых южных странах! И проклятие Итиллин лежало не только на мне, но и на моем сыне…
Что ж, возможно, он не был моим сыном и потому мог избежать этого проклятия. Однако древняя, яростная боль мучила мою ногу. Мучила с тех пор, когда я, голый хромой малыш, ковылял по льду следом за своими братьями волками.
Следующую ночь мы провели в еще более убогом селении, где было лишь восемь или десять домов из ледяных блоков, стоявших на фундаменте из древних костей. Жители селения в течение многих лет собирали кости моржей и китов, не зная никаких других строительных материалов. Шанара была слаба и все время молчала. Лишь поев немного жирного мяса, которое смогли добыть наши охотники, она оживилась. Вскоре после захода солнца, который в этих широтах наступал рано, женщина, которая ухаживала за ней, сказала мне, что у Шанары начались схватки. За годы, проведенные среди людей, я уже привык к тому, что женщины производят на свет потомство далеко не так легко, как волки, и потому оставил Шанару на попечение повитухи. Вскоре после полуночи, когда я сидел среди воинов, угрюмо потягивая вино и ворча над их шутками, женщина вновь позвала меня, и я увидел Шанару, лежавшую на соломе с красным сморщенным младенцем у груди.
Он казался очень маленьким, морщинистым и безобразным. Безволосый, он не был симпатичен, как новорожденный волчонок, однако Шанара держала его на руках, что-то тихо ему напевая, и, полагаю, он казался ей красавцем. Я погладил его по лысой головке и поцеловал Шанару. Она, устало улыбнувшись мне, прошептала:
— Я слышала… что народ Северных земель… выбрасывает своих младенцев, если у них не все в порядке. Но ведь ты не выбросишь его, правда, мой любимый Волк?
И, откинув шкуры, в которые был завернут ребенок, она показала мне изуродованную маленькую ножку.
На какое то мгновение слова застряли у меня в горле. Значит, ребенок был моим, и на нем лежало проклятие! Однако я спокойно ответил:
— Моя нога тоже была кривой от рождения, однако с возрастом она выпрямилась благодаря упражнениям и бегу. Когда он подрастет и сможет бегать, мы не должны его слишком баловать, моя дорогая. — И я погладил маленькую кривую ножку, такую крошечную, что она легко уместилась в моей ладони.