– Ты слышала, что я сказал, дорогая? – Он опустился на колени рядом со мной. – Хочешь побыть немного в одиночестве?

Я нахмурилась, ощущая, как горе стиснуло сердце. Только что он был здесь – мой папа – и вдруг исчез.

– Где?.. Э-э… Если не возражаешь, – ответила я, когда колющая боль пронзила мой лоб.

– Конечно, нет. Я отнесу Фрейю обратно к машине.

– Спасибо.

Мой взгляд метался по огромному кладбищу, где многие люди нашли свое последнее пристанище. Я знала, что это не имеет смысла, но искала папу. Мне не хватало его сияющей улыбки и утешительных слов. Но поблизости никого не было. Ни души.

Это всего лишь фантазия.

– Я очень хотела бы поговорить с вами обоими. – Губы затряслись, поэтому я прижала к ним костяшки пальцев и крепко зажмурилась. – Мне нужна ваша помощь. – Мой голос едва заметно дрожал. – Я хочу быть самой лучшей матерью. Хочу быть такой, как вы, но чувствую, что… Я чувствую, что у меня ничего не получается. Мне не с кем поговорить. Я знаю, что у меня есть подруги и Эйден, и он так поддерживает, так сильно любит меня… Но я боюсь, что они осудят меня. Как мать… Как человека. Я просто чувствую себя не в своей тарелке. Даже не помню, кто я такая. Если б вы были рядом, все было бы хорошо. Вы бы подсказали мне, что делать. Я боюсь, что никогда не стану отличной матерью. Я просто недостаточно хороша. Я совсем не такая, как вы… – Я шмыгнула носом и вытерла слезы костяшками пальцев. – И я так устала. Так устала. Я не могу уснуть. Я так боюсь, что что-то случится, и меня не будет рядом, чтобы помочь ей. Пожалуйста, помогите мне…

Я наклонилась вперед и положила голову на траву. И заплакала. Я оплакивала себя. Оплакивала родителей.

Но в основном я плакала из-за Фрейи.

Услышав треск веток за спиной, я быстро села. На кладбище никого не было, но я вгляделась в лес, который тянулся вдоль восточной стены церкви.

Кто-то стоял там, прячась за деревьями.

Женщина. Она двинулась ко мне, держа в руках большой букет цветов. Когда она подошла ближе, я смогла разглядеть их цвет, форму бутонов… даже представила запах. Сирень. Мама ее обожала.

Я подняла глаза на женщину. Это была она. Мама. Ее каштановые волосы отросли и ниспадали на плечи – а ведь перед смертью у нее их почти не осталось. Я посмотрела в ее голубые глаза.

– Наоми, милая! – Она опустилась на колени и обняла меня, крепко прижав к себе.

– Мама, я скучаю по тебе…

– О, Наоми, я знаю, ты скучаешь по ней. Тебе, наверное, так тяжело справляться с Фрейей без нее.

Я медленно высвободилась из объятий этой женщины – женщины, которая не была моей мамой. И когда она посмотрела мне в глаза, теплый глубокий синий взгляд моей мамы превратился в холодный бледно-голубой взгляд Хелен.

– Хелен?!

Ну, конечно. Она каждый год приносила цветы на мамин день рождения.

– Наоми, что случилось? – Хелен держала меня за плечи, рассматривая мое измученное лицо, затем огляделась в поисках Эйдена. – Малышка у Эйдена?

– Да. Он ждет в машине. Я… – Слова застряли в горле. Я бросилась в объятия Хелен и зарыдала, а она крепко прижала меня к себе и долго шептала что-то утешительное.

Я видела родителей как наяву. Казалось, можно протянуть руку и дотронуться до них.

Но их больше нет, подумала я. Ты просто измотана.

– Вот. – Хелен вручила мне цветы, которые лежали у нее на коленях. – Возложи их. Твоей маме бы это понравилось.

– Спасибо, Хелли.

Я прислонила букет к маминому надгробию, цветы задели надпись, и мои глаза наполнились слезами, когда лепестки пробежались по словам.

– Наоми? Ты в порядке?

Нельзя, чтобы она узнала, подумала я. Нельзя, чтобы она узнала, что со мной что-то не так. Она не должна знать, что мне трудно, что я не сплю и усталость постоянно нависает надо мной, как стервятник, готовый разорвать на куски.

– Я в порядке, – прошептала я и выдавила улыбку, все еще представляя перед собой лица родителей.

27

– Извините, мисс Уильямс, но мне приказано никого не впускать на территорию.

Я ошеломленно смотрю на констебля, преградившего мне путь к выходу через заднюю дверь. Перевожу взгляд поверх его плеча, пытаясь понять смысл этого заявления, но снаружи все выглядит так же, как всегда. Двое полицейских стоят у ограды сада, и я вижу группу волонтеров в поле на другой стороне реки.

Что-то случилось?

– Как вас зовут? – спрашиваю я.

Он молод, его светлые волосы клоками торчат вокруг раскрасневшегося лица.

– Я констебль Хеннесси, мисс Уильямс.

– И почему мне нельзя выйти в собственный двор, констебль Хеннесси?

Он переносит вес с одной ноги на другую.

– Мне не сказали. Было только приказано, чтобы я больше не пускал волонтеров этим путем.

– Но волонтеры не стали бы проходить через дом, правда же?

– Мне это точно не известно…

– И я не волонтер.

Он скрещивает руки на груди, и его лицо приобретает еще более густой оттенок красного.

Я вздыхаю.

– Не могли бы вы позвать сюда Кейт, пожалуйста?

Он колеблется.

– Кейт… Кейт Брэкен, офицер по связям с семьями. Я хочу поговорить с ней.

– Хорошо, – соглашается он и шагает, то и дело переходя на бег, к Кейт, которая стоит у моста.

Почему меня не выпускают на территорию?

Холодный пот начинает покалывать мою грудь.

Они нашли бункер?

Нашли ее?

Я щелкаю костяшками пальцев, пока Кейт приближается к дому, и считаю каждый хруст.

Сосредоточься на цифрах. Не паникуй.

– Наоми, все в порядке? – спрашивает она, заходя на веранду.

Жду, пока Кейт дойдет до двери, затем прислоняюсь к косяку.

– Тот констебль, Хеннесси, сказал, что мне не разрешено выходить из дома, но не смог объяснить почему. Он что-то упомянул о волонтерах.

– Ох уж этот Хеннесси. – Кейт улыбается мне, как будто посвящает в секрет. – Я объяснила ему причину, но он новичок и никогда раньше не работал над делами такого рода. Он очень нервничает. Это ваша собственность, вы можете выйти наружу, если хотите, но мы бы предпочли, чтобы пока никто не появлялся на территории, кроме полицейских. Здесь побывало много людей, а мы хотели еще раз прочесать участок между домом и лесом.

– Вы уверены? – спрашиваю я.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду… Вы точно ничего не нашли?

Кейт тянется, чтобы взять меня за руку.

– Мы просто оцепили территорию на те несколько часов, которые у нас остались на сегодня.

Я вглядываюсь в ее лицо. Если Кейт лжет, то делает это мастерски.

– Ладно, – соглашаюсь я, отступая на несколько шагов назад на кухню. – Но вы сразу же сообщите мне, если что-нибудь найдете, да?

– Да, конечно, – отвечает она.

– Я буду наверху, если вдруг понадоблюсь вам.

Кейт поворачивается и уходит, а я провожаю ее взглядом. Увидев, что она вошла в сад, я выбегаю в прихожую и взлетаю по лестнице, слегка поскользнувшись наверху, но не замедлив бег, – очень тороплюсь добраться до окна своей спальни.

Нужно увидеть, что происходит.

Нужно выяснить, что они делают.

Откидываю назад пряди волос, которые выбились из пучка и упали на глаза. Щеки горячие на ощупь, а лоб липкий.

Говорила ли Кейт правду? Полиция просто решила оцепить территорию, чтобы им никто не мешал? Причина только в этом? Или они что-то скрывают?

Считают ли меня подозреваемой?

Мой взгляд устремляется к лесу, и я могу точно определить район, где спрятан бункер. Но отсюда его не видно. Бункер слишком далеко, а деревья слишком густые.

Телефон вибрирует, и я подпрыгиваю.

Это звонит Люси… Я не могу с ней говорить. Я сейчас ни с кем не могу говорить.

Сбрасываю звонок, и кидаю телефон на кровать. Подтаскиваю кресло из угла комнаты к окну и сажусь, подогнув под себя ноги, чтобы видеть окрестности.

– Мамочка.

Ее голос раздается у меня за спиной. Я медленно поворачиваю голову, ожидая увидеть ее лицо, темные волосы. Но там никого нет.

Сделав глубокий вдох, поворачиваюсь обратно к окну и широко растопыриваю пальцы на подоконнике, чтобы унять дрожь в руках.

Выглядываю наружу и сосредотачиваюсь на полицейских, которые стоят у сада и что-то оживленно обсуждают. Но меня так и тянет перевести взгляд на тенистую чащу леса. Страх закипает в груди, все тело мгновенно охватывает дрожь, и я чуть-чуть придвигаюсь к окну. От моего дыхания стекло покрывается туманом.

Фрейя стоит на опушке леса с Мышонком в руках, и ее пижама с единорогом ярко сияет на фоне снега.

Они идут за тобой?

Прижимаюсь лбом к окну и крепко зажмуриваюсь.

Не смотри. Ее там нет.

Проходит минута, и я медленно открываю глаза.

Ее нет.

Но вместо Фрейи я вижу группу полицейских, которые стоят в том самом месте, где заканчивается поле и начинается лес, и все они смотрят в глубину чащи.

Зубы начинают стучать, и я впиваюсь ногтями в по-доконник. Я в западне. Мне никак не узнать то, что известно полиции. Мне не понять, в чем они говорят правду, а что скрывают.

Остается только ждать.



Вздрогнув, я просыпаюсь и вижу, что комната погрузилась в темноту. Все это время я просидела, поджав под себя ноги и откинув голову под неестественным углом на спинку кресла.

Как долго я спала?

Выпрямляю ноги и поджимаю их пальцы от болезненных ощущений, когда кровь приливает к ступням. Смотрю на часы.

Уже почти семь часов вечера.

Встаю и прижимаюсь носом к замерзшему окну.

В лесу темно. Не видно никаких фонарных лучей рядом с бункером. Никаких прожекторов в чаще. Но в предыдущие дни поиски велись как минимум до восьми часов. Полиция советовала волонтерам расходиться по домам, – слишком темно и слишком холодно, – но они настаивали на том, чтобы помогать до позднего вечера.

Почему все ушли сегодня? Закончили поиски?

Или ее уже нашли?

Я обхватываю себя руками за плечи и опускаю подбородок на грудь. Мое тело начинает раскачиваться взад-вперед, а дыхание учащается, когда паника устремляется из желудка в горло.

Ее нашли. Вот почему в лесу темно. Вот почему волонтеры ушли. И скоро раздастся стук в дверь. Так оно и будет: даже если найдут доказательства, что это просто несчастный случай, мне никогда не поверят. Я потеряю своего ребенка навсегда. Я потеряю их обоих навсегда.

Подбегаю к шкафу, вытаскиваю сумку и запихиваю в нее одежду, любую, которая попадается под руку, не думая о том, куда мне идти. Я понятия не имею. Мне просто нужно выбраться отсюда.

Бросаюсь в ванную и хватаю упаковку таблеток, – почти пустую, – выбегаю и спускаюсь по лестнице. Внизу останавливаюсь и осторожно крадусь через прихожую, чтобы выглянуть в круглое окно на подъездную дорожку.

Там пусто. Нет полицейской машины, ожидающей меня. Нет стерегущих дом констеблей.

Подхожу к входной двери, берусь за ручку…

И вздрагиваю.

Что это за шум?

Сумка выпадает у меня из рук. Я стою неподвижно, напрягшись всем телом, и слушаю…

Вот снова. Похоже на стук.

Как рукой по стеклу.

Кто-то стучит в заднюю дверь.

Мурашки пробегают по спине, как будто чьи-то пальцы гладят каждый позвонок.

Полиция.

Это наверняка они.

Но почему они постучали в заднюю дверь, а не в переднюю? Подозревают ли они, что я могу сбежать? Стоят ли они в конце подъездной дорожки, по обе стороны от живой изгороди, готовые остановить меня, каким бы способом я ни попыталась сбежать?

Медленно выпрямляю спину и подкрадываюсь к окну у входной двери. Ничего не вижу. Никаких машин. Никаких синих огней. Может, показалось…

Тук-тук.

Хватаю с пола сумку и бросаюсь к шкафу. Нужно избавиться от вещей. Никто не должен догадаться, что я собиралась сбежать.

Тук-тук.

Опять стучат.

Медленно пересекаю коридор по направлению к кухне, но останавливаюсь у двери. Делаю крошечный шаг и переступаю порог. Выглядываю из-за угла, но отсюда не видно, кто стоит у задней двери.

Мне хочется убежать – просто пробежать из маленькой комнаты на кухню, затем – в прихожую, взлететь вверх по лестнице, ворваться в свою спальню, прыгнуть в постель, накинуть одеяло на голову и сидеть так, пока все не прекратится.

Возьми себя в руки, Наоми. Ты все выдумываешь.

Я выхожу в кухню и поворачиваюсь лицом к задней двери.

Снаружи стоит человек в капюшоне, защищающем от снега, его лицо почти полностью скрыто в темноте, но свет из кухни падает на рот и подбородок.

Это он.

Эйден.

Он подходит ближе, и свет освещает все лицо. Я вижу, как Эйден смотрит на меня через стекло. Жестом показываю, что сейчас открою, и встречаюсь с Эйденом взглядом, когда вставляю ключ в замок, тяну дверь на себя и одновременно поворачиваю ручку.

Распахиваю дверь и хмурюсь – не могу понять выражение его лица. Эйден тяжело дышит, его плечи с заметным усилием поднимаются и опускаются, словно он бежал сюда по снегу. Но для чего?

– Эйден?

– Привет, – говорит он.

У него странный взгляд, напряженный и испытующий. По моей спине пробегает холодок.

– Почему ты постучался в заднюю дверь?

Эйден кивком указывает в сторону фасада дома.

– Там все еще стоят репортеры.

Он пристально смотрит мне в глаза, и мое лицо вспыхивает.

Знает ли он? Понял ли он, что я лгу?

Эйден трет ладонью щетину на подбородке, как делает только тогда, когда нервничает. Волосы упали ему на глаза, но он не отводит от меня взгляда. Я подмечаю, что он кусает нижнюю губу – верный признак того, что ему хочется что-то сказать.

– Зачем ты приехал? – спрашиваю я, и мой голос дрожит от беспокойства. – Чего тебе нужно, Эйден?

Он опускает взгляд себе под ноги, а затем вдруг подается вперед, ко мне, сокращая расстояние между нами. Я отступаю назад, спотыкаясь о собственные ноги, но обнаруживаю, что моя спина прижата к стене. Дрожь пробегает по мне, когда Эйден хватает меня за запястья, вздергивает мои руки над головой и страстно целует.

28

Эйден клялся, что это никогда больше не повторится. Все началось несколько месяцев назад, в августе. Он должен был приехать за Фрейей, но где-то задержался, и она успела заснуть на диване в гостиной. Около восьми часов вечера я услышала, как машина Эйдена въехала на подъездную дорожку. Я открыла входную дверь как раз тогда, когда он поднял руку, собираясь постучать.

– Я всегда знал, что ты экстрасенс, – сказал он с кривой усмешкой.

– Я ждала тебя у окна – не хотела, чтобы Фрейя испугалась шума. Ты же знаешь, какая она: если проснется и не вспомнит, где находится, то запаникует.

– Это ты правильно сделала. – Он застенчиво улыбнулся мне. – Можно войти?

– Ах, прости. Да.

Я отступила назад, и Эйден проскользнул мимо меня в дом. Он не переступал мой порог с тех пор, как бросил меня. Каждый раз, приезжая забрать Фрейю, он стучал в дверь и ждал снаружи, пока я готовила ее к отъезду. Сначала Эйден хранил молчание, и мы вообще не разговаривали, но через некоторое время он начал со мной общаться. Поначалу это была светская беседа, не более того, но затем все переросло в шутки и дружескую болтовню. Потом добавился неловкий поцелуй в щеку при встрече. Но вскоре Эйден рассказал мне о ней. Хелен. После этого мы вновь вернулись к молчанию.

А в июле они поженились.

– Спасибо, что дождалась меня, – сказал Эйден, оглядывая коридор. – Я очень тебе благодарен. Меня не отпустили пораньше с работы и…

– Ну, я тебе уже говорила, что с удовольствием оставила бы ее у себя на ночь…

– Помню, но я не готов к этому. Еще нет. Ты знаешь, как…

– Что ж, а твоя новая жена не могла ее забрать? Или она все еще слишком боится встретиться со мной лицом к лицу?

Эйден стиснул челюсти, и его губы сжались в суровую линию.

– Наоми, – проговорил он, но в его голосе не было злости. Там звучала печаль. Усталость.

– Прости. Я знаю, что мне нужно прекратить так говорить. Это несправедливо по отношению к Фрейе.

– Ты не виновата. Я понимаю, все случилось слишком быстро: я сообщил тебе, и сразу после этого у нас состоялась помолвка, а затем свадьба…

– Все в порядке. Честно говоря, Эйден, мне очень не хочется говорить об этом.

– Конечно, да. Как скажешь. Я просто… я хотел сказать, что понимаю тебя.

– Я ценю это. Эйден, я не собиралась ничего говорить… последние несколько раз, когда мы с тобой виделись, я просто игнорировала это и надеялась, что все пройдет само собой, но… я сожалею о том, что произошло. Ну, помнишь… на свадьбе.

– Наоми… – вскинул он руки.

– Нет, с моей стороны было неправильно вот так заявиться. Я взрослый человек, и мне очень стыдно за свое поведение. Просто… тогда выдался тяжелый день.

Эйден вздохнул и опустил взгляд в пол.

– Прости.

– И ты меня тоже.

Я повернулась, собираясь пойти и разбудить Фрейю, но остановилась. Мне подумалось, что было бы неплохо хоть на какое-то время развеять одиночество. Ненадолго. Лишь на один вечер.

– Ты ужинал? Я как раз собиралась поесть. Можешь составить мне компанию, а после ужина заберешь ее и поедешь.

Эйден посмотрел в сторону гостиной, затем оглянулся через плечо на дверь. Я буквально видела, как мысли проносятся в его голове, пока он принимает решение.

– А что на ужин? – спросил он с кривой усмешкой.

– Угадай. – Я повернулась и пошла на кухню.

Он принюхался, следуя за мной.

– Боже мой! – Эйден замер как вкопанный и демонстративно схватился за дверной косяк. – Неужели мне повезло, и я учуял запах лазаньи?!

– Тебе действительно повезло, – усмехнулась я. – Можешь открыть бутылку вина?

Эйден подошел к подставке с бутылками, и у меня все внутри скрутило от тоски по тому времени, когда мы ловко управлялись вдвоем на кухне: я готовила ужин, а он открывал вино.

Эйден налил мне бокал вина и плеснул немного себе, пока я доставала посуду.

– По-прежнему не любишь салат на гарнир?

– Нет, спасибо.

Я расставила тарелки, а Эйден – бокалы, и, завершив совместный танец подготовки к ужину, все движения которого нам так легко удалось вспомнить, мы сели за стол.

– Приятного аппетита, – сказала я, поднося бокал ко рту. Но как только слова слетели с языка и я пригубила вино, горький вкус предательства заставил меня вздрогнуть.

Он бросил тебя. Ты заслужила это… но он бросил тебя. А потом кинулся в объятия твоей лучшей подруги. И даже если вы оба извинились… Не нужно притворяться счастливой семьей.

– Так где она? – спросила я.

– «Где она»?! – переспросил Эйден, поднося вилку ко рту.

– Хелен. Почему она не смогла забрать Фрейю?

Он поерзал на стуле и опустил взгляд в свою тарелку. Шея над воротником порозовела.

– Она в Саудовской Аравии. Уехала по работе.

Она постоянно была в отъезде по работе. Она мечтала о карьере, а я – о материнстве. Так оно и было. Так было всегда, всю нашу жизнь – даже когда мы были маленькими девочками, я играла в куклы, а она представляла себя то космонавтом, то учительницей. Теперь она тоже играла роль мамочки. Но с моей дочерью.

– Она по-прежнему часто уезжает?

– Ага. Примерно раз в месяц на целую неделю. Иногда на две. Это… отличается.

– Отличается от чего?

– От того, что было у нас.

Я встретилась с ним взглядом, и Эйден не стал отворачиваться, а предпочел посмотреть на меня в ответ.

– Да, мы много времени проводили вместе, не так ли? – напомнила я с легкой улыбкой.

– Мне это нравилось.

– Мне тоже.

Эйден откашлялся, опустил взгляд в свою тарелку и начал ковырять еду вилкой.

– Чем занимается Руперт? – спросил он.

– Руперт?

– Да. Его ведь так зовут?

– Кхм, да. Он фермер. Работает в «Дейли».

– Вместе уже год, да? Ты и он?

– Девять месяцев. Хотя у нас все не настолько серьезно.

– Правда?

Я пожала плечами.

Эйден кивнул, как будто понял, что я хотела сказать, затем наклонился над своей тарелкой и отправил в рот большой кусок лазаньи, запихнув его за щеки.

– Чертовски вкусно! – воскликнул он и рассмеялся, когда напряжение, висевшее над нами подобно грозовой туче, спало.

И я тоже смеялась, пока не заболел живот и бока. Раньше мы часто хохотали вместе, согнувшись пополам, и случайно выплевывали напитки, плача беспомощными, неподдельно счастливыми слезами. Мы всегда умели рассмешить друг друга.

Пока все не закончилось. Однажды, совершенно внезапно, все перестало быть смешным.

После ужина мы по привычке навели порядок. Эйден собрал со стола тарелки, я вымыла их, а он вытер.

– Будешь еще? – спросила я его, подливая себе вина.

– Пожалуй, не стоит. Мне нужно ехать домой.

– Ладно, – ответила я, и между нами повисла тишина.

– Можно мне лучше твоего чаю? – спросил Эйден, скривив рот, как непослушный ребенок, выпрашивающий сладости.

– Моего чаю?

– Ты готовишь самый лучший чай.

– Разве?

– Честно-честно.

– Ага, а вот у тебя чай отвратно получается, не так ли?

– Так. Ты наверняка скучаешь по его вкусу.

Мы посмотрели друг на друга, и Эйден выдержал мой пристальный взгляд, но выражение его лица изменилось, стало серьезным и задумчивым. Я не отвернулась – не могла – и заметила, когда он посмотрел на мои губы.

– Может, посидим в маленькой комнате? – предложил он, и это ощущение – мурашки, бегущие по моей шее, – усилилось.

– Конечно, – согласилась я.

Я заварила чай и взяла свой бокал вина, но помедлила, когда подошла к порогу маленькой комнаты: Эйден сидел на диване, обращенном к камину. Огонь, который я разожгла для Фрейи, еще потрескивал в очаге, но уже начал угасать. Следует ли мне сесть рядом с Эйденом? Я задумалась. Или мне следует сесть в кресло? И что плохого, если я посижу рядом с ним?

Я поставила чай на кофейный столик и прошла мимо Эйдена к креслу.

Не совершай никаких глупостей.

Мы сидели в тишине. Некоторое время, пока Эйден пил чай, а я потягивала вино, в комнате слышалось лишь потрескивание никак не желавшего угаснуть огня и стук дождя по окнам.

– Я скучаю по этому дому, – тихо и нежно произнес Эйден, глядя на пламя, как зачарованный.

Я повернула голову и стала рассматривать его профиль, освещенный теплым, трепещущим светом. Залюбовалась его красотой.

– Правда?

Эйден кивнул, по-прежнему зачарованный угасающим огнем. Он взглянул на меня, затем встал и подошел к камину. Вытащил полено из подставки, подбросил его в очаг и осторожно раздул пламя. Когда оно лизнуло края деревяшки, Эйден удовлетворенно улыбнулся.

Он медленно обошел кофейный столик, не сводя с меня взгляда. Но вместо того чтобы устроиться на диване, Эйден прошел мимо своего места и остановился перед креслом, в полный рост нависнув надо мной.

Я подняла на него глаза, но была не в состоянии говорить. Мне хотелось спросить Эйдена, что он делает. Хотелось напомнить, что ему пора забрать Фрейю и отвезти ее домой, но я была околдована его взглядом.

Эйден наклонился и положил руки на подлокотники моего кресла. Он медленно двинулся вперед, пока наши лица не оказались так близко, что я ощутила его дыхание у своих губ. Эйден вздохнул, а затем накрыл мои губы страстным и настойчивым поцелуем.

– Черт, – сказал он, отстраняясь. – Черт, прости.

– Не надо… – возразила я, но моя реакция была замедленной, заторможенной шоком от того, что Эйден сделал. Но когда он повернулся, собираясь уйти, все мое тело наполнилось энергией, и я быстро встала и обошла его.

Я обвила руками шею Эйдена и поцеловала его. Мои пальцы скользнули в его волосы, и Эйден обхватил мое лицо ладонями и попятился назад, падая в кресло. Я оседлала его и расстегнула его брюки, пока он расстегивал мои, и при этом ни один из нас не прерывал неистового поцелуя.

После того как все закончилось, – после того, как мы оба замерли, обдавая друг друга тяжелым дыханием, – мы поднялись наверх.

Уезжая на следующее утро, – Фрейя с радостью поверила нашей заранее придуманной истории о том, что машина сломалась, – Эйден сказал, что это больше не повторится. Он женат. И я согласилась. Мы договорились, что секс между нами случился в последний раз. Нам не суждено быть вместе.

Никогда больше.

Но это был не последний раз.



Руки Эйдена под моей кофтой, прикосновения его пальцев к моей обнаженной коже возвращают меня в настоящее, и внезапно все мысли вылетают из головы. Остается лишь понимание: это мой муж, мой Эйден.

Мы неистово целуемся и стаскиваем друг с друга одежду – словно цепляемся за спасательный плот во время сильного шторма. Эйден поднимает меня и прижимает спиной к стене, поддерживая снизу руками, а я обхватываю его ногами. Я задыхаюсь от ощущения, что он внутри меня, вдыхаю знакомый запах его кожи, когда он целует мою шею, а его щетина царапает мою ключицу. Мы двигаемся в едином порыве, обдавая друг друга неровным горячим дыханием. Эйден не отрывает взгляда от моего рта, и я цепляюсь за его плечи, когда он впивается зубами в свою нижнюю губу.

Мне хочется сказать ему, что я люблю его, все еще люблю и всегда любила… Но вместо этого я сосредотачиваюсь на том ощущении, что в данный момент он – мой.

Уткнувшись лицом в мою шею, Эйден двигается все быстрее и быстрее, а затем замирает. Когда он открывает глаза, его зрачки быстро расширяются и взгляд фокусируется на мне. Мы смотрим друг на друга, пытаясь восстановить дыхание, и я опускаю ноги вниз, когда Эйден ставит меня на пол. Подтянув брюки, он упирается ладонями в стену по обе стороны от моей головы и растопыривает пальцы. Дрожащими руками я поправляю на себе одежду и поглядываю на Эйдена, который склонил голову к плечу, все еще пытаясь отдышаться.

– Прости, – говорит он. – Я…

– Не извиняйся. Пожалуйста, не надо.

– Я был в отеле и не мог перестать думать о Фрейе, а потом я просто… – Оборвав себя на полуслове, Эйден прижимает кулаки к глазам.

– Просто что? – Я протягиваю руку и разжимаю его кулак. Поглаживаю его мягкую кожу большим пальцем: я держала эту руку в своей столько лет. Но затем мои пальцы натыкаются на обручальное кольцо Эйдена, и я резко выпускаю его ладонь из рук, как будто меня ужалили.

Не думай о ней, Наоми.

Я снова тянусь к Эйдену, но на этот раз глажу его по щеке, шершавой от щетины. Он перехватывает мою руку, но не убирает ее в сторону, а прижимает крепче к своему лицу. В его глазах плещутся эмоции, которые я не могу точно определить.

– Я просто… Хелен пришлось вернуться в Лондон по работе, и вчера я остался один и почувствовал себя… таким виноватым.

– Виноватым?

– Мне пришла в голову мысль, что если б мы все еще были вместе… Если б я не ушел, Фрейя все еще…

– Не говори так.

– Фрейя все еще была бы с нами.

Вот оно.

Его слова захлестывают меня волной, слишком высокой, чтобы преодолеть ее, слишком сильной, чтобы проплыть под ней, и я падаю ему на грудь и рыдаю. Все мое тело сотрясается от этих громких, всхлипывающих рыданий. Теплая шерсть его джемпера становится влажной, когда Эйден обнимает меня и прижимает к своей груди, а я плачу еще сильнее. Его подбородок покоится на моей макушке, и по дрожи в его теле я понимаю, что Эйден тоже плачет.

Вот что было в его глазах: сожаление. Если б только он не ушел. Если б только со мной не оказалось так трудно жить. Если б только мы оба усерднее старались сохранить семью, Фрейя все еще была бы жива.

Я бормочу, уткнувшись ему в грудь.

– Я тебя не расслышал. – Эйден шмыгает носом.

Поднимаю голову.

– Я сказала, что ты не виноват. Ты ни в чем не виноват. Ты ушел, чтобы защитить Фрейю. Я была… я была не в себе. – Новый поток слез льется из моих глаз. – Я и сейчас не в себе. Прости, Эйден.

Он крепко хватает меня за плечи и слегка встряхивает.

– Это была не твоя вина – ясно? Ты совершала ошибки, но и я тоже. Мне следовало оказать тебе больше поддержки, проявить больше понимания…

Я всхлипываю, давлюсь рыданиями, и Эйден притягивает меня обратно к себе, но мне хочется лишь рухнуть на пол и сидеть среди обломков моей жизни. Родители, муж, дочь: все безвозвратно разлетелось на миллион осколков, которые я никогда не смогу собрать воедино. С тех пор как распалась наша семья, в моей жизни всегда присутствовала тихая тупая боль, но с тех пор, как умерла Фрейя, мое сердце словно сжала безжалостная рука.

– Наоми?

Мне требуется мгновение, чтобы взять себя в руки. Я сосредотачиваюсь на том, как рука Эйдена гладит мои волосы, а его подбородок лежит на моей макушке.

– Да? – шепчу я, прижимаясь щекой к его груди и вдыхая его любимый запах «Олд Спайс». Но к аромату примешивается что-то еще: что-то другое, но знакомое.

Сигаретный дым.

Эйден снова начал курить. Он бросил вскоре после нашего знакомства, но когда умер мой папа и я стала тревожной и замкнутой, я однажды почувствовала исходящий от Эйдена запах сигарет. Хотя я так ничего ему и не сказала. У каждого из нас свои способы справиться с горем.