Однако я тоже задал ему приличную колотовку. К концу третьего раунда Упырь щеголял отличным синяком и несколькими отметинами на ребрах. Тут-то это и случилось. Я пошел вперед, работая свингами, он шагнул в сторону, выбрался из угла и, пока я старался оторваться от стены, чтоб было место для замаха, пару раз здорово достал меня левой.

Именно такая ментальность народа позволила Японии создать воинскую силу, которой не было у других наций: армию самоубийц. Японские солдаты не сдавались в плен, даже раненые они поджидали приближения врага, чтобы убить его или взорвать себя вместе с ним. Кончать с собой считали своим долгом и простые крестьяне, кинохроника запечатлела женщин с детьми, которые прыгали в море с высоких утёсов. И конечно, самым опасным и эффективным подразделением этой армии были пилоты-камикадзе.

Я ударил правой в корпус, и, хотя не думал, что попаду, Упырь, пошатнувшись, чуть приопустил руки. Я выпрямился, замахнулся правой и немедленно просек, что купился. Слейд переиграл меня. Стоило мне забыть об обороне и приподнять подбородок, он тут же ударил в него с правой. Голова моя треснулась о стенку так, что шершавый бетон рассек шкуру. Ошеломленный, не слишком-то понимая, что происходит, я отшатнулся от стенки — и прямехонько наткнулся челюстью на Слейдов кулак. Р-раз! В то же мгновение я сам изо всех оставшихся сил вогнал правую ему под сердце, и на пол мы рухнули вместе.

В переводе это слово означает «божественный ветер». По легенде так назвали бурю, которая разметала флот монголов, пытавшийся высадиться в Японии в 13-ом веке.[455] Маленький самолёт, нагруженный взрывчаткой, врезался в американский корабль, и это было равносильно попаданию крупной бомбы. Зенитные орудия и пулемёты встречали камикадзе стеной огня. Тогда японцы сменили тактику и начали атаковать группами по пять-шесть самолётов. Хоть один прорывался и достигал цели.

Ох ты! Где-то далеко-далеко в вышине орали зрители, а лампы, свисавшие с потолка, казалось, плясали в густом тумане. А я понимал лишь одно: нужно как можно скорее подняться на ноги!

Тот масляный тип принялся отсчитывать секунды нам обоим:

Главная тяжесть войны с таким противником легла на плечи американцев. В их памяти до сих пор кровоточат названия битв, гремевших на Тихом океане: Мидвей, Гвадалканал, Иво Джима, Сайпен, Окинава. Среди европейцев только очень образованные люди смогут объяснить, что значат эти слова. Но слова Хиросима и Нагасаки знает и помнит весь мир.

— Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Упырь, так твою растак, поднимайся! Шесть… Семь… Проклятье, Упырь, шевели копытами! Восемь… Хуан, бей в гонг! Что ты за хронометрист?!

— Раунд еще не кончился! — заорал мой парнишка, видя, что я подтягиваю под себя ноги.

— Кто здесь рефери?! — завопил в ответ этот склизкий гусь, выдергивая из кармана пушку сорок пятого калибра. — Хуан, бей в гонг! Девять…

После конца Второй мировой войны человечество снова, как и в 1919, кинулось искать путей к прочному миру. Как и Вудро Вильсон за 25 лет до него, Франклин Делано Рузвельт сделал своей важнейшей задачей создание международной организации, которая должна была тушить мелкие пожары, не давать им разрастись в новое всемирное пожарище. ООН получила право и возможность посылать миротворцев в голубых касках в горячие точки на земном шаре. И тут же горячие точки местных войн начали разгораться в Азии, Африке и даже в обескровленной Европе с пугающей скоростью.

Хуан ударил в гонг. Секунданты Упыря спрыгнули в яму, уволокли его в угол и принялись приводить в чувство. Я уполз в свой. Там мой парнишка вылил на меня ведро воды, и мне здорово полегчало.

— Как ты? — спросил он.

Часть третья

— Отлично, — ответил я, хотя в голове еще все плыло. — В следующем раунде я из этого гуся половик сделаю. За честь и любовь прекрасной дамы. К славе наш маршрут пролег…

Он пожал плечами и откусил от плитки жевательного табака.

В ПОИСКАХ ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ

— Ладно. Бывает, людям еще хуже мозги отшибают…

Четвертый раунд! Слейд заметно ослаб, однако в глазах его еще горел дьявольский огонек. Я, в общем, был в порядке, только ноги что-то отказывались работать, как надо. Слейд явно чувствовал себя куда лучше. Видя это или чувствуя, что теряет силы, он отбросил осторожность и начал обмен ударами.

Публика обезумела. Правая! Левая! Правая! Левая! Я получал четыре удара за один, однако мои были гораздо мощней! Долго бой в таком темпе продолжаться не мог.

Тот, масляный, вовсю орал на Упыря, что-то советуя, и скакал на самом краю ямы, точно чокнутый. Мы сцепились в очередном клинче, он нагнулся, чтобы, как обычно, разогнать нас тростью… Уж не знаю, сам он нагнулся дальше, чем надо, или ему кто-то пособил — в общем, он шмякнулся на нас в тот самый миг, как мы расцепились и снова начали обмен ударами. Ну, а свалившись промеж нас, он поймал челюстью чей-то правый кулак, рухнул ничком — и больше не вставал!

Мы с Упырем по молчаливому соглашению приостановили военные действия, взяли нашего несчастного рефери за шкирку и за штаны, раскачали, выбросили наверх, а затем без единого слова возобновили бой. Конец был близок.

III-1. Борьба за мир

Еще несколько ударов — и Упырь вдруг подался назад. Я последовал за ним, работая свингами с обеих рук, и тут увидел, что он прижат чуть не к самой стенке. Ха! Вот теперь-то не уйдет! Я ударил прямым правой в лицо, но он опять упал на колени. Уй-й-я! Кулак мой, пройдя вскользь по его тыкве, врезался в бетонную стенку…

Треснула кость. Руку пронзило нестерпимой болью, и она бессильно повисла вдоль тела. Слейд, поднявшись, налетел на меня, но мучительная боль заставила вовсе забыть о нем. Это был конец, хотя я еще стоял на ногах. Упырь изо всех сил ударил левой, метя в челюсть, однако я поскользнулся в какой-то луже на полу, и удар пришелся по лбу. Я упал, но тут же услышал визг и поднял взгляд. Слейд корчился от боли, прижимая левую к груди.

Нокдаун малость прочистил мне мозги. Рука мгновенно онемела, и боль поэтому почти не чувствовалась, а Упырь, видимо, сломал левую о мой череп, как многие до него. Ну, это только справедливо! Я вскочил, и Слейд с отчаянием во взгляде бросился на меня, полностью раскрывшись, ставя все на один завершающий свинг правой.

Я нырнул под удар, вонзил левую ему в диафрагму и ею же ударил в челюсть. Он зашатался, руки его повисли, и тогда я послал левую «в пуговку», вложив в удар все, что только во мне оставалось.

Упырь рухнул наземь.

Человек восемь из публики выставили рыла над краем ямы и принялись считать — тот масляный гусь все еще был в отключке. Считали вразнобой, так что я как-то ухитрился опереться о стенку и, чтобы все было наверняка, держался, пока последний из них не сказал «десять». А уж после перед глазами моими все завертелось, я шмякнулся поверх Слейда и угас, точно фитилек в ночи.

Ну, что было дальше, мы с вами пропустим — сам не шибко помню, как оно все продолжалось. Проснулся я лишь назавтра в полдень, и из постели, куда мой парнишка отволок меня накануне, выбрался только из-за того, что вечером «Морячка» поднимала якорь, а Ракель ла Коста дожидалась победителя, то бишь меня.

И вот, у самого порога кабака, с которого все началось, сталкиваюсь я не с кем другим, как со Слейдом-Упырем!

Кошмар столетья — ядерный грибок, но мы привыкли к топоту сапог… Всегда и терпеливы и скромны, мы жили от войны и до войны, от маленькой войны и до большой, мы все в крови — в своей или чужой. Не привыкать. Вот взрыв издалека. Ещё планета слишком велика, и нелегко всё то, что нам грозит, не то что осознать — вообразить. Иосиф Бродский
— Х-хе, — усмехнулся я, обозрев его наружность. — И ты еще смог подняться?

— Ты на себя погляди.

«Мы старый мир разрушим до основанья…»

Что да, то да… Правая на перевязи, оба глаза подбиты, весь в ссадинах… Однако Слейду нечего было вякать — его левая была загипсована, во весь глаз красовался чернющий синяк, и физиономия была не лучше моей. Я от души понадеялся, что двигаться ему так же больно, как и мне. Хотя в одном он взял надо мной верх — шкуру о стенки ободрал куда меньше.

— Где мои две сотни? — прорычал я. А он осклабился:

— Хе-хе, попробуй получи! Мне сказали, что нокаут был неофициальным. Рефери его не зафиксировал! Значит, и победа твоя не засчитана.

Если мы теперь вернёмся к наблюдателям-инопланетянам, мелькнувшим на первой странице этой книги, и дадим им приблизиться к Земле где-то в середине 19-го века, что им удалось бы разглядеть? Наверное, они заметили бы, что главные поселения землян состоят из крупных каменных построек. А в самых обширных поселениях есть, по крайней мере четыре здания, превосходящих размерами все другие: дворец, крепость (она же часто — тюрьма), базар (или биржа), храм. Пролетая, например, над Санкт-Петербургом они бы в первую очередь разглядели Зимний Дворец, Петропавловскую крепость, здание Биржи, Исаакиевский собор.

— Хрен с ними, с деньгами, подлый желторожий прохиндей! Я уложил тебя, и тому есть три десятка свидетелей, а вот здесь тебе что понадобилось?

— Пришел встретиться со своей девчонкой!

Эти четыре здания соответствуют и символизируют четыре главные функции земледельческого государства: верховная власть, оборона и судопроизводство, товарообмен, миропостижение. Возникновение и совершенствование этих функций в процессе развития цивилизации осуществлялось путём наложения определённых границ-запретов на индивидуальные человеческие воли. Чтобы возник институт власти, каждый человек в племени должен был подчиниться приказам вождя или племенного совета. Чтобы возникла армия и суды, каждый должен был подчинить себя военной дисциплине и племенным традициям и обычаям, впоследствии кодифицированным в свод законов. Установление упорядоченного товарообмена было бы невозможно без строгого разделения на «твоё» и «моё», без появления понятия частной собственности. Религиозные правила часто накладывали самые тесные границы на свободную волю, которые охранялись всеобщим осуждением нарушителей и строгими карами.

— Со своей? За что же мы вчера дрались?!

— Ежели, — сказал он с диким блеском в глазах, — тебе и повезло меня побить, это еще не значит, что Ракель выберет тебя! Сегодня она сама скажет, кто ей больше по нраву, ясно? И после этого тебе придется убираться восвояси!

— Отлично, — зарычал я, — я тебя честно побил и могу доказать это! Идем! Пусть она выбирает. А ежели не выберет лучшего, так я и еще раз тебя разложу! Давай, идем!

Нет ли тут противоречия? В первой главе я писал, что жажда самоутверждения в человеке не знает границ, а получается, что весь ход цивилизации был возможен только там, где эти границы устанавливались и успешно удерживались. Приходится признать, что конфликт этот вечен и что он всегда будет вызывать в людях страдание. Страдание будет вызывать протест. Протест выражаться индивидуальными нарушениями границ, то есть преступлениями, или массовыми — бунтами и восстаниями. Как правило, эти взрывы возмущения долго оставались вполне стихийными. Но 19-й век впервые ознаменовался появлением мыслителей и философов, которые начали разрабатывать теоретические обоснования необходимости бунта и разрушения четырёх главных опор цивилизации, ради уменьшения страданий человечества.

Не тратя больше слов понапрасну, мы распахнули дверь и вошли. И, окинув беглым орлиным взглядом интерьер, увидели: сидит Ракель за столиком, подперев ладонями подбородок, и душевно этак смотрит в глаза какого-то смазливого офицерика в форме испанского ВМФ!

Ну, значит, подвалили мы к столику. Она посмотрела на нас с удивлением. Ну, не ее вина — нас и впрямь нелегко было узнать…

На идею и институт центральной власти и всей структуры государства первым обрушился француз Пьер Прудон (1809–1865). В своих многочисленных трудах он красноречиво доказывал ненужность и аморальность государственного устройства как такового. «Находиться под властью какого-нибудь государства, — писал он, — означает, что за тобой постоянно следят, проверяют, направляют, контролируют, опутывают законами, регулируют, накачивают пропагандой, взвешивают, цензуруют, шпионят, проповедуют, оценивают — и кто?! Люди, не имеющие на это ни прав, ни знаний, ни добродетели!».[456]

— Ракель, — вежливо начал я, — мы вот вчера бились, как вы нам велели, за вашу честную руку. И я, как следовало ожидать, победил. Однако вот этот олух бессмысленный думает, будто есть в вас какая-то скрытая приязнь к нему, и требует, чтобы вы сами, своими собственными розовыми губками, произнесли, что любите другого, то есть, значит, меня. Одно ваше слово — и я его вышвырну вон. Мое судно покидает порт сегодня вечером, а мне еще так много нужно сказать вам…

У Прудона было много последователей в других странах: Бакунин и Кропоткин в России, Макс Штирнер в Германии, Бенджамин Такер в США. Все они доказывали, что добровольные объединения свободных труженников могут гораздо вернее обеспечить мирное процветание людей на Земле. Многие из них возлагали большие надежды на Парижскую комунну. «Просто город Париж управляет сам собой… О, как это прекрасно! Город сам ведёт свои дела, имея одинаковую цель для каждого, одинаковую шкалу, одинаковое правосудие, одинаковое братство».[457]

А Ракель вдруг возмутилась:

— Санта Мария! Какие такие дела? Что это такое — вы, два бродяги, приходить в таком виде и говорить вздор? Разве я виновата, если два громилы набить друг другу морда, так? Что мне до этого? Эти ее слова меня вовсе сбили с курса.

— Но вы же сказали, идите, мол деритесь, и лучший из нас…

На идею частной собственности обрушился в своих трудах немецкий еврей Карл Маркс (1818–1883). Он был вполне согласен с лозунгом, выдвинутым Прудоном: «Собственность это воровство». Вдобавок к этому в его трудах картина отношений между работодателем и работником представала как злонамеренное ограбление собственником, обманом присвоившим себе средства производства, бесправного пролетария, превращённого в объект эксплуатации. Насильственное революционное свержение сложившегося миропорядка объявлялось единственным способом спасения человечества, предопределённым всем ходом мировой истории.

— Я говорить: пусть лучший будет победить, так! Разве я давала какой-нибудь обещаний? Что мне два бродяги-янки, дерущиеся на кулаки? Ха! Иди домой, приложи на глаз бифштекс. Ты оскорбить меня, если говорить со мной на публика с разбитый нос и лицо в синяках!

— Так ты не любишь никого из нас? — уточнил Упырь.

На военную службу, суды и казни, на всех генералов, министров, судей обрушил свои проклятья русский писатель Лев Толстой (1828–1910). Но главным виновником и вдохновителем всех злодеяний, разрушителем всех моральных устоев была представлена в его писаниях православная церковь. Это она извратила ясное и светлое учение Христа, она благославляла оружие, которым люди убивали друг друга, она не выражала протеста по поводу ежедневно совершаемых казней.

— Я любить два горилла? Ха! Вот мой мужчина — дон Хозе-и-Бальза Санта-Мария Гонсалес!

Сказала она так и тут же завизжала: мы с Упырем, не сговариваясь, одновременно ударили этого дона Хозе-и-Бальза Санта-Марию Гонсалеса, Упырь — правой, я — левой. Затем мы повернулись к ошарашенной Ракели спиной, взялись за руки, переступили через ее поверженного любимого, с достоинством вышли вон и навсегда исчезли из ее жизни.

Так же молча ни о чем не сговариваясь, завернули мы в бар, присели к стойке, и я сказал:

— Вот и кончен наш роман, и маршрут к славе завершился лишь разочарованием и обманом…

Получив из 19-го века теоретические обоснования и моральные оправдания, бунты 20-го века превзошли по силе и кровопролитности всё, что случалось в истории до сих пор, даже то, что описано в Главе II-9.

— Все они — вертихвостки, эти бабы, — мрачно согласился Упырь.

Тут мне кое-что вспомнилось.

— Слушай! — воскликнул я. — А как насчет двух сотен, которые ты мне должен?

Движение последователей Прудона получило названиие «анархизм». Оно полностью отрицало допустимость подчинения одного человека другому, поэтому поначалу ему не удавалось создать эффективную организацию и оно заявляло о себе лишь сотнями актов индивидуального террора. Защитникам порядка было трудно бороться с ним, трудно принимать превентивные меры. Только после Первой мировой войны анархисты начали создавать военные формирования, которые сыграли немаловажную роль на полях сражений гражданских войн, особенно в России и Испании.

— За что?

— За то, что уложил тебя.

Проповедь Карла Маркса получила наибольший резонанс в истории 20-го века. Идея отмены собственности неудержимо манила мечтой о полном равенстве людей. Жадность богачей и эксплуататоров казалась таким убедительным мотивом для разжигания всех войн прошлого и будущего. Если прогнать всех толстосумов, войны на земле должны прекратиться. Под красными знамёнами с серпом и молотом сражались и умирали миллионы людей самых разных наций и вероисповеданий.

— Стив, — Упырь этак по-братски положил мне руку на плечо, — ты ж понимаешь: я и не думал тебя надувать. В конце концов, Стив, оба мы с тобой моряки, только что втоптанные в грязь какой-то иностранкой. Оба мы американские матросы, хоть и пришлось встать друг против друга. Я тебе скажу: что было, то быльем поросло! Фортуна изменчива, сам знаешь. Мы с тобой дрались по-честному, на сей раз повезло тебе. Так давай же примем еще по одной и разойдемся в мире и согласии!

— И ты не затаишь злобы, что я тебя уложил? — подозрительно спросил я.

Казалось бы, убеждённый пацифист и непротивленец Лев Толстой никак не мог стать вдохновителем кровавых потрясений. Но его проповедь сыграла огромную роль в разрушении Российской монархии, а на её развалинах не могло вырасти ничего, кроме свирепого деспотизма. Победившие большевики выполнили почти всё, к чему призывал Толстой: прогнали генералов и министров, отменили сословное неравенство, право владения землёй, загнали в подполье православную церковь, поставили под контроль искусство. Недаром они посмертно вознаградили его изданием 90-томного Собрания сочинений.

— Сти-ив, — ответил Упырь, вроде как в праведном гневе, — все люди — братья, и если тебе уж так повезло меня побить, это не поколеблет моих братских чувств! Завтра мы будем в море, разделенные многими милями… Так давай же вспоминать друг друга с братским уважением! Забудем старую вражду и старые распри! Пусть нынешний день станет для нас зарей новой эпохи — эпохи дружбы и чистосердечия!

— А как насчет моих двух сотен?

Даже непротивление злу насилием, к которому призывал Толстой, обернулось морями крови. Когда вы разрушаете стены и опоры цивилизации, невозможно предсказать, сколько народу погибнет под развалинами. И последователь русского писателя, непротивленец Махатма Ганди, не мог предвидеть, сколько индусов и мусульман перебьют друг друга, когда «революция непротивленцев» разрушит власть Великобритании в Индии.

— Стив, ты ж понимаешь, я к концу увольнения всегда на нуле. Вот мое слово: отдам я тебе эти паршивые две сотни! Разве слова товарища недостаточно? А теперь давай выпьем за нашу грядущую дружбу и за дружбу между командами наших достопочтенных судов! Вот моя рука! Скрепим рукопожатием нашу дружбу. Никаким бабам впредь не разрушить ее! Счастливо, Стив! Счастливо! Всего тебе доброго!

Ну, пожали мы друг другу руки и повернулись, чтобы идти. То есть я повернулся и тут же крутанулся обратно, как раз вовремя, чтоб уклониться от удара правой и вырубить Упыря схваченной со стойки бутылкой.

Теоретическое развенчание четырёх опорных колонн цивилизации рождало бунты и хаос. Люди бросались искать спасения от хаоса и обретали его в фигуре того или иного диктатора. В России Ленин и Сталин объявляли себя убеждёнными марксистами, но при нужде расширяли теоретические догматы «Капитала», чтобы обосновать террор и конфискации. В Италии на роль верховного правителя прорвался прирождённый бунтарь Бенито Муссолини, сознание которого жадно впитывало окрошку из разрушительных идей Маркса, Кропоткина, Каутского и многих других «потрясателей основ».

Ну, а каким теоретиком бунта вдохновлялся самый страшный разбойник 20-го века — Адольф Гитлер?

Неоднократно делались попытки объявить Фридриха Ницше его идейным наставником. Думается, эти попытки могли опираться только на страстные атаки Никше на доминировавший в его время культ равенства. Вряд ли Гитлеру мог прийтись по вкусу мыслитель, который писал: «Евреи, без сомнения, самая сильная и чистая раса теперь в Европе. Они умеют пробить себе путь даже при самых дурных условиях, благодаря, главным образом, твёрдой вере, которой нечего стыдиться перед современными идеями… Европа обязана им высоким стилем в морали, страхом и величием бесконечных требований… всей романтикой и возвышенностью моральных вопросов».[458]

Можно было бы сказать, что на Гитлера повлияли все волны рассудочного атеизма, бушевавшие в 19-ом веке. Но я готов пойти дальше и назвать его «Бунтарём против Десяти заповедей». «Не убий, не укради, не лги, не пожелай чужого» выглядели в глазах человека, вернувшегося в лоно племенной ментальности, недопустимыми оковами, наложенными на свободную волю дикаря, рвущегося к обожествлению собственного клана. А кто наложил эти оковы? Злокозненное племя, которое вот уже три тысячи лет заражает человечество противоестественной пропагандой мира и взаимной любви. За это оно и подлежит полному уничтожению.

Исследователь Тимоти Снайдер убедительно показал, как упорно Гитлер отыскивал во всех враждебных ему идейных и политических течениях корни иудаизма. В его глазах, Творение было создано для победоносной расы. «Рай был не садом, а траншеей… Первородным грехом, приведшим человека к падению, было не подчинение плоти, а подчинение разуму и душе… Способность думать было нашей несчастной слабостью, которая толкала нас видеть в других человеческих существах подобных себе… Любое нерасистское мировоззрение было еврейским, считал Гитлер, и любая универсальная идея становилась механизмом еврейского доминирования. И капитализм, и коммунизм были одинаково порождены евреями… Свой долг он видел в том, чтобы освободить мир от иудейской духовности и вернуть его в рай плоти и крови».[459]