– Лично.
Тот приоткрыл рот, как маленький мальчик. Нахмурился.
– Думаешь, нужно?
— А… может, я могу помочь? Если дело серьезное… ну, ты помнишь. Что-то разузнать…
– Встретимся на Голгофе.
— Лена, извини, что перебиваю… — Шеверинский подошел так бесшумно, что она вздрогнула. — Мы решаем, что делать. Нужно твое мнение.
– А почему обязательно на Голгофе?
Его ладонь, широкая, хозяйская, лежала на ее плече. И к виску Лилен этот вчера еще незнакомый человек наклонился, как близкий друг.
– Это не я её создала, а ты.
Майк смотрел.
Сэмпл услышала в трубке, как Эйми сделала глубокий вдох, прежде чем ответить. Голгофа, гора черепов, была единственной зоной, которая совершенно не вписывалась в жеманно-сладенький интерьер Небес.
Он, может, и был нечуток, но подобных сцен срежиссировал не одну и не две.
– Ладно. Стало быть, на Голгофе.
— А, — сказал Макферсон. — А… давай я приеду! Я… у меня много чего…
Сэмпл подумала, что разговор окончен, но Эйми ещё добавила под конец:
Только ему подобное могло прийти в голову.
– Ты же всегда говорила, что тебе не нравится сидеть в четырёх стенах, что ты любишь где-то бывать, знакомиться с новыми людьми. Вот тебе замечательная возможность.
— Не стоит, — сквозь зубы сказала Лилен.
— Точно? — теперь он обеспокоился всерьез. Только неясно: оттого ли, что девушка была с другим, оттого ли, что актриса не проявляла интереса к фильму.
Это был удар ниже пояса. И сама Эйми, и Сэмпл практически не выходили за пределы созданных ими миров. Сэмпл нравилось делать вид, что она готова сорваться с места в любой момент и умчаться навстречу новым приключениям, но в глубине души – точно так же, как Эйми, – она боялась неизведанных территорий, что лежали за границами её маленького мирка. Она чувствовала себя неуверенно на этих обширных пространствах, тянущихся, по-видимому, в бесконечность по всем направлениям, вокруг её уютного Ада и Эйминых Небес. Эйми прекрасно об этом знала и, когда могла, пользовалась, чтобы поддеть сестру. Но сейчас Сэмпл не стала отвечать ударом на удар. Ей не хотелось вступать в дальнейшие пререкания. Настроение было совсем не скандальное. Так что она просто сказала:
Лилен прокляла свою несчастную судьбу. Уродиться красавицей для того, чтобы тебя любили и хотели не как женщину, а как шут знает что. Актрису или «амортизатора» — без разницы. Пусть хоть кто-нибудь наконец увидит в ней хорошенькую куколку, длинноногую блондинку! для разнообразия. То изображать талант. То пытаться быть непонятно кем, непонятно чем занимающимся. Тьфу. Глубокий аналитический ум тоже никогда не значился в списке ее достоинств, почему то и дело ей приходится разгадывать загадки и проникать в суть вещей?!. Пусть Чигракова проникает, она что-то уж чересчур умная…
– Ладно, типа, встречаемся на Голгофе, ага? – и повесила трубку.
— Точно, — отрезала Лилен. — Я вернусь. Через пару дней.
Телефон сразу исчез. Сэмпл замерла в задумчивости. По прошествии долгого квазивремени один из резиновых стражей начал громко сопеть. Сэмпл обернулась к нему, потом взглянула на ангела в столбе красного света. Из-за этого неожиданного звонка она совершенно забыла про свою жертву. Но настрой уже сбился, и Сэмпл раздражённо взмахнула рукой, подзывая резиновых стражей.
— Хорошо, — потерянно согласился Майк.
– Избавьтесь от этого вот. – Она указала на скованного ангела.
— До встречи.
Тот забился в своих цепях:
…Пару минут назад уральцы так смотрели на Синего Птица. Сосредоточенно и напряженно. Внимание было как лазерный луч — направленное, жгучее. Лилен стало неуютно.
– Нет, пожалуйста…
— Это не Минколоний, — хмуро цедил Кайман, медитируя на дисплей.
– Или отдайте его Игорю, если он хочет.
На динамической карте, снятой спутниками позиционирования, не торопясь крутился главный городской космопорт. Никоим образом не секретный объект. На сайтах, где можно заказать билеты, вид порта со спутников дублирует расписание. Глянуть глазами, кто здесь, значительно проще, чем копаться в длинных таблицах, особенно если речь идет о частном секторе, а не о лайнерах крупных компаний.
– Нет… – Ангел продолжал биться в оковах, но у Сэмпл уже не было времени выслушивать его жалобные стенания.
Частный сектор и был объектом каймановой медитации. Над неновой маленькой яхтой всплывал и пропадал квадратик со сведениями. Порт приписки, время прибытия. Ничего особенного. Больше двух третей частных судов приписаны к Древней Земле.
– Заткнись. Мне надо подумать.
— Такие дела, Лили, — печально сказала чересчур умная Таис. — По всей видимости, тут каким-то боком замешан местер Терадзава, владелец Фурусато. Без его ведома гипер на его космодром бы не сел.
Мысль уже заработала – завертелась стремительным вихрем. Да. Она найдёт Эйми творческого человека. Это будет не просто творческий человек. Это будет человек одарённый, почти гениальный. Только он вряд ли поможет Эйми с её драгоценными Небесами. Потому что, помимо прочего, это будет законченный сукин сын. Посмотрим тогда, как запоёт птичка Эйми.
— И?
— Нам нужно вытащить Свету. Альтернативы нет. Правительство колонии уже начало подготовку к встрече триумвиров, у нас не больше пары дней.
— Ты лучше сразу скажи, при чем тут я.
— Нам нужен Синий Птиц. Вменяемый и работоспособный.
— Спасибо, Тасик, — ядовито пропел тот.
— Не за что, — не глядя, буркнула Чигракова. — А для этого ему нужны энергетик и амортизатор.
Лилен сжала зубы. Впилась ногтями в ладони.
Проснулся Дельта.
Встал — тихо, не щелкнув живыми лезвиями — перетек ей за спину, выгнулся в боевой полукруг, как положено нукте с экстрим-оператором. Только оттеснить в сторону Шеверинского Дельта не догадался. Его не учили. С ним всего лишь делились опытом, и потому за плечом Лилен по-прежнему возвышался особист Володя, строгий, хмурый и сильный. Воин, которого она ждала…
— Вы все только и говорите, что я ничего не умею. И у вас есть Юра.
— Юра с Костей… в общем, Марлен, не выйдет такой замены. Ты с нами.
При всем желании в этих словах нельзя было услышать вопроса.
Лилен стояла, опустив голову, глядя исподлобья. Ну почему, почему она не может соображать так быстро, как надо?! Почему все решают за нее? Ладно бы родители, ладно даже дядя Игорь, но теперь решать вдруг начали совершенно чужие ей люди. Которым на нее наплевать. Которые занимаются своим делом…
…мама и папа. Особый отдел при минколоний. Лилен поехала сюда, связалась с уральскими особистами только потому, что они обещали расследовать убийство. Она хотела мести, Великая Мать Нитокрис верила в нее и назвала славной злой женщиной, Мать Ития поручила мужу ее охрану.
Про ее интересы успешно позабыто. У семитерран проблемы важнее.
Пусть даже так. Они не нанимались. Просто пообещали.
Но почему Лили Марлен теперь должна быть заедино с ними? Она-то не особистка. И ничегошеньки не умеет, о чем ей неоднократно сообщалось не в самой вежливой форме. Ее, как мебель, поставят куда следует, чтобы мерзкому крашеному лесбияну Димочке сделался правильный фен-шуй. Чтоб потоки энергии сбалансировались…
— Они не знают, на кого напали, — тихо, в сторону говорил Солнце. — Флейта — она не флейта, а алмазное сверло. Гвозди бы делать из этих людей.
Димочка с интересом наблюдал за внутренними метаниями девицы Вольф. Все мысли белобрысенькой немедленно отражались у нее на мордашке. В окончательном итоге Птиц не сомневался: он всегда получал то, что хотел… а исключения подтверждали правило. За истекшие минуты его посетило еще несколько дельных мыслей, к примеру: Тихорецкая наверняка хранила цветок своей невинности для ублюдка Полетаева, тем приятнее будет приобщить девочку к радостям секса.
Мелькнуло холодное, алебастровое лицо Кнопки, тонкая сигарета в тонких губах… теперь она, разумеется, не курит, у амортизаторов не бывает зависимостей, они мыслят рационально, и, планируя беременность, Лена Полетаева…
Все.
Забыть.
Переключиться.
…А предать своих Птиц не мог физически.
ГЛАВА 2.
Когда музыка умолкает, будь осторожней!
И никого, ничего в мире не боялся.
Белые лошади мчатся в тумане,
Белые лошади мчатся в тумане,
Белые лошади мчатся в тумане,
Бледные всадники – следом за псом
С налитыми кровью глазами.
— Вы собираетесь звонить Ие? — вопрошал Кайман.
Импозантный старик – он называл себя Долгоиграющий Роберт Мур – в салатовом муаровом костюме играл блюз с поистине неземным воодушевлением. Мур сидел у пианино в музыкантском углу в кантине Дока Холлидея. Руби, местная тапёрша, сидела тут же, на своём табурете, но не подыгрывала старику, а лишь наблюдала, как он играет. Роберт Мур сидел наклонившись вперёд на деревянном стуле. Его перламутрово-серая мягкая шляпа была надвинута низко на лоб, так что глаз не было видно. Золото сверкало на его правой руке, когда он с непогрешимой точностью брал аккорды на своей гитаре. Серебро сверкало в его левой руке, когда он водил по струнам флягой с горлышком из нержавеющей стали. Когда он пел, во рту у него тоже сверкало золото и одинокий бриллиант.
— Надо бы Бороде позвонить… — выдала Тройняшка очередную умную мысль.
Мур давно уже достиг совершенства в музыке, причём он периодически ненарочито подчёркивал это обстоятельство, позволяя себе улыбаться вроде бы робкой, но знающей полу улыбкой. Сейчас он вышел на тот уровень, когда голос и инструмент звучат как одно целое – соединившись в едином намерении. Мелодия разворачивалась вовне, звенела, как колокол по покойнику, и снова закручивалась внутрь себя с убийственной точностью ядовитой змеи, нападающей на свою жертву. Звук резонировал от металлического корпуса и уплывал далеко-далеко, за пределы комнаты, через окна и двери, сквозь отсутствующие стены незавершённого бара, тёк плавным эхом по улице, вплоть до самой пустыни, где он отражался от голой бесплодной земли, и, задержавшись, возвращался обратно – жутковатым, нездешним отзвуком.
— До того, чтоб дозвониться на гипер в мерцании, наука, блин, еще не дошла!
— Вы вообще можете хоть что-нибудь сделать без указки?! — взвился Димочка. — Таисия, только скажи мне, что Демченко или Бабушка запретят вытаскивать Светку, только попробуй! Или ждать неделю, пока сюда перекинут еще кого-нибудь из Эрэс?
Джим Моррисон сидел на деревянном крыльце ещё одного недоделанного здания, через улицу от бара Дока. Делать ничего не хотелось, хотелось просто сидеть и слушать – вот он и сидел, попивая виски прямо из бутылки, и слушал чуть ли не с трепетным благоговением музыку Долгоиграющего Роберта Мура. Там, в земной жизни, подобной чистоты тона при таком уровне громкости можно было добиться только с помощью мощного усилителя. Здесь, в жизни загробной, этот звук просто существовал.
Шеверинский улыбался. Глаза его потеплели. Проблемы оставались, и серьезные, но то были проблемы другого рода. Во всеоружии, по твердой земле идти навстречу опасности — совсем не то, что тонуть в болоте. Есть Ленка со своим драконом, которая интуитивно делает то, чему иные учатся лет десять. Есть Димыч, который вот-вот вернется в нормальное состояние — притягательно-веселый, насмешливый, искрящийся, неотразимый Синий Птиц… Они всё решат и сумеют всё.
Музыка в мире ином при умелом подходе приближалась к волшебному совершенству, неподвластная никаким физическим ограничениям, – здесь воплощалась любая звуковая фантазия, при умелом подходе, опять же. Но звук, который Долгоиграющий Роберт Мур извлекал из своей гитары, всё равно был особым. Необыкновенный звук, исключительный. Джим был рад, что все так замечательно совпало: Роберт Мур играл свою музыку, а сам он вполне расслабленно надирался. Он уже достиг той степени опьянения, когда не хотелось ни с кем общаться – а при желании ему было с кем пообщаться, в баре уже собирался народ, – однако хотелось просто сидеть и, закрыв глаза, слушать музыку.
Лилен подняла голову, пытаясь найти взгляд Севера.
— Ты, дедушка, не ходи в нашу песочницу, — с лаской советовал Птиц кому-то в небе, откинувшись на спинку кресла и томно изогнув кисть с сигаретой. — Не бери наши формочки. Забьем совочками, похороним — не найдут…
Джим обнаружил, что в мире Дока он быстро пьянеет. Может быть, всё дело в воздухе. Может, тут воздух какой-то особый. Отсюда, кстати, и такая акустика. Воздух здесь кажется неестественно чистым. Джим это заметил сразу, как только вышел из бара на улицу. Хотя на улице было достаточно жарко – за день пустыня нагрелась на солнце, – воздух был свежим, как на высокогорье. Такое впечатление, что этот воздух сначала отфильтровали, потом сжижили, продистиллировали, дополнительно насытили кислородом и перегнали обратно в газообразное состояние. Таким мог быть воздух над Антарктидой, воздух в Центре контроля здоровья, лабораторно-кондиционированный воздух. Даже странно, что Док Холлидей уделяет столько внимания чистоте воздуха. Это как-то не вязалось с образом человека, курящего опиум и чёрные кубинские сигары, пропитанные ромом; человека, который в качестве основной черты своего имиджа выбрал туберкулёз на последней стадии – когда уже кашляешь кровью. Хотя, может быть, этот девственно-чистый воздух был для Дока его единственной уступкой физическому аспекту бытия.
И Шеверинский любовался им.
Трудно ли перевернуть следующую страницу?
Обнимая Лилен за плечи.
Трудно ли перевернуть следующую страницу?
Им.
Трудно ли перевернуть следующую страницу?
Любовался.
Трудно ли усвоить урок?
И тут девица Вольф взбрыкнула.
Фиолетовая ночь опустилась на мир Дока Холлидея, и вялая леность разморённого дня сменилась обещанием мечтательного порыва. Теперь, когда свет померк и даже алое с золотом зарево за горами на горизонте сгустилось до черноты, кантина Дока и весь крошечный городок зашевелились в предвкушении ночи. Лола на какое-то время пропала, а потом появилась в красном испанском платье и красных же туфлях, с ярко-красной помадой на губах и с мантильей на голове. Похоже, красное платье Лолы послужило сигналом к началу ночного веселья. Долгоиграющий Роберт Мур сдвинул шляпу на затылок и, сверкнув бриллиантовым зубом, открыл потёртый чёрный футляр и достал свою гитару. Настоящую National steel. В бар набилось народу: судя по тому, как рьяно все они взялись выпивать – мужчины с женщинами наравне, – ночь обещала быть интересной. Либо всеобщий загул до утра, либо массовое побоище с перестрелкой в лучших традициях голливудских вестернов.
— Никуда я не с вами! — плюнула она, от злости позабыв половину русских слов. — Я… мы… я не так приехала! Мои родители… вы говорили… я для так. И Дельта со мной для так. Я не буду вам… как вы хотеть!
Дельта, почуяв ее гнев, услышав оклик, зашипел. Поднялся на задние лапы, огромный и страшный, биологическое оружие. Его сила окружила экстрим-оператора, как невидимая стена. Лилен перевела дыхание.
Джим, как и все остальные, был настроен как следует погулять. Ни в чём себе не отказывая. Так что он сам удивился, когда ему вдруг захотелось уединиться и посидеть где-нибудь в уголочке. Может быть, это всё из-за воздуха; а может, запоздало сказались последствия чуть было не состоявшейся второй смерти, когда он едва избежал притяжения Большой Двойной Спирали. Или всё дело в количестве – качестве – неопознанных, но явно неслабых колёс, которые он съел на завтрак. Как бы там ни было, Джим прихватил с собой бутылочку виски и вышел на улицу, где и уселся, приватно выпивая, пока к нему не подошёл чёрный пёс с узкими, как у китайца, глазами. Пёс присел рядом и заговорил:
Никто ее не заставит делать то, чего она не хочет. Никто не сможет ее использовать.
– А ты знаешь, что электрический стул в Парчменской тюрьме выкрашен в ярко-жёлтый цвет?
— Лена, — немного удивленно проговорил Север сверху, ей в макушку, и Лилен дернулась, — что ты? Извини. Таисья — она такая, в случае чего стенку прошибет…
Джим покачал головой:
«Она ксенолог-дипломат, — мысленно поправила его Лилен. — Умеет и поаккуратнее прошибать стенки…»
– Нет, не знаю.
— Мы с Дельтой, — сказала она медленно, чтобы не ошибаться больше, — пойдем на судоремонтный. Делать свое дело. А вы — свое.
Чёрный пёс степенно кивнул и вывалил язык.
— Ну вот… — уронил разноглазый Этцер.
– Об этом мало кто знает. Подобные вещи не афишируют.
Отвлекся от дисплея, встал, оперся на край стола.
Джима совершенно не удивило, что пёс разговаривает человеческим голосом. Он знал, что люди, которые выбирают для жизни в загробном мире облики животных: собак, лошадей, мулов, котов и т.д., – как правило, умеют говорить. Один парень выбрал себе обличье огромной морской черепахи размером с «фольксваген»; некоторые из рьяных поклонников Кафки воплощаются в гигантских жуков. Но этот пёс выглядел как-то странно. Взгляд у него был странный. Джим решил, что с ним лучше не спорить. По принципу: психам надо подыгрывать – так безопасней.
Дельта обернулся к нему.
На миг Лилен вновь почувствовала связь с семитерранином через живой передатчик — и все умолкло. Дракон опустился на четыре лапы, подумал.
– Да, о таком лучше не распространяться.
И отошел в сторону.
Пёс взглянул на него с подозрением:
– Это ещё почему?
Дельта.
Джим на пару секунд задумался, но ничего конструктивного не придумал.
Который обещал, что будет ей как друг — экстрим-оператору…
– Не знаю. Я всегда думал, что электрический стул должен быть таким солидным, монументальным, из красного дерева… да, из красного дерева, с медной фурнитурой… вроде как гроб или судейская скамья.
Лилен позвала его.
Пёс раздражённо щёлкнул пастью.
Еще позвала.
– А вот и нет. Во всяком случае, в Парчменской тюрьме. Уж поверь мне на слово. Он ярко-жёлтый. Такая дешёвая жёлтая эмаль, в несколько слоёв. И ещё и блестит.
И еще.
– Кошмар какой.
Маленькая женщина, вверенная его заботам. Она не была в опасности, она гневалась и поступала необдуманно. С женщинами такое бывает, даже с большими, даже с матерями прайдов, и тогда мужчины не торопятся повиноваться: ждут, когда ум их вернется в покой…
– Точно. – Пёс резко сменил тему: – Ты Дока ждёшь, что ли?
«Малыш никогда бы так…»
Джим покачал головой:
У Малыша был свой ум. И у его подруги — тоже.
– Нет, просто жду. Хотя, наверное, даже не жду. Просто сижу.
У Лилен земля ушла из-под ног. Сердце поднялось к горлу, словно в «крысе», которую лихач-водитель уронил в пике с большой высоты…
– Док в притоне. Ну, для курильщиков опиума. Обычно он не выходит, пока веселье не раздухарится по полной.
Подошла Таисия. По-кошачьи, мягко ступая, с неотвратимостью хищницы.
Джим встрепенулся:
— Лили, — терпеливо сказала она. — Ты уже не можешь уйти.
– В притоне? Для курильщиков опиума?
— Почему? — из последних сил прошипела та.
Пёс обнажил клыки. Джим решил, что это эквивалент дружелюбной улыбки, а не злобный оскал. Пёс указал носом на дальний конец улицы:
— Видишь ли, — Чигракова помедлила. — Ты нам нужна… и ты очень много узнала. Не бойся. Пока ты с нами, у тебя все в порядке. Но если ты попытаешься от нас отделаться, сбежать, попросить помощи, а помощи ты можешь попросить только у землян, видишь ли…
– Ага. Вон там. Сразу за прачечной. Рядом с домом, где был бордель.
Лилен не могла смотреть ей в лицо. Как ни старалась. От взгляда особистки хотелось загородиться руками.
Джим подался вперёд, оторвав спину от перил. Всю жизнь он мечтал побывать в настоящем, старинном опиумном притоне. У него была такая возможность в Париже, и он туда собирался, но смерть нарушила планы.
— Помнишь местера Лоу? — очень мягко спросила Таис. — Его уже нет.
– Нет, правда? Опиумный притон? Настоящий китайский опиумный притон, где всё как положено: койки, веера и парни с косичками курят трубки?
Пёс кивнул:
– Полный набор плюс печеньица с предсказаниями судьбы и Джон Колтрейн и Майлс Дэвис на стерео. А держит его один парень по имени Сунь Ят-Сен
[13]).
– Что, правда?
Пёс пристально поглядел на Джима:
– Может, сначала предложишь мне выпить, а потом будешь дальше расспрашивать?
Джим растерянно поглядел на бутылку в своей руке:
– Прости, пожалуйста. Я не знал, что собаки пьют.
– Лично я – пью.
Джим нахмурился:
– Никогда раньше не угощал виски собаку. Как это делается вообще?
– Это просто. Берёшь бутылку, суёшь мне в рот и льёшь. Только лей потихонечку, а то я захлебнусь.
Поить пса виски «из горла» оказалось не так уж и просто. Тут надо было приноровиться. А то получалась напрасная трата продукта – больше прольёшь, чем вольёшь. Наверное, половина виски вылилась из собачьей пасти, и ладно бы только на землю, а то ещё – Джиму на штаны. Впрочем, само по себе его это не напрягало. На эти штаны столько выпивки вылито – не счесть. Его напрягало другое: не хотелось, чтобы подумали, будто он так напился, что уже и бутылку ко рту поднести не может, всё на себя выливает. Хотя это даже не он выливал, а пёс. Когда же Джим наконец вынул бутылку у пса из пасти и кое-как стёр со штанов виски и собачью слюну, то обнаружил, что виски в бутылке существенно поубавилось. Пёс встряхнулся, и слюна вновь полетела Джиму на штаны. Потом он слегка пошатнулся и довольно зарычал:
Глава двенадцатая. Дикий Порт
– Чёрт, вот чего мне не хватало.
Салон правительственного лайнера оформлен в стиле хайтек-комфорт. Анатомические кресла с функцией массажа, большие и мягкие, точно кровати, обступают маленький стол; изящные шкафчики скрывают под лакированным деревом множество полезнейших функций; перламутровые стены лучатся мягким светом, и от гобеленов, выдержанных в золотисто-персиковой гамме, ложатся едва приметные тени.
Джим раньше не видел, чтобы собаку шатало от непомерного потребления алкоголя. И тут в конце улицы показался одинокий всадник, который медленно ехал в их сторону: некая измождённая фигура в истрёпанной форме Гражданской войны, и конь у него был под стать – измождённый и бледный. Джиму хватило одного беглого взгляда на всадника и его коня, дабы понять, что ему очень не хочется задумываться, кто они такие и зачем здесь. Он повернулся к псу и указал в сторону опиумного пригона:
Когда-то из одной земной страны в другую добирались много дней. И вновь недели пути разделяют дома человечества. Прежде — разделяли месяцы; но морально устаревшие заатмосферники почти все списаны с рейсов, даже грузовые перевозки осуществляются на гиперкораблях. Зарастают травой старые космодромы, рассчитанные на прием челноков с орбиты: гипер садится сразу на поверхность планеты, не создавая неудобств и не нанося вреда экологии.
– А что надо делать, чтобы туда попасть? Ну, в притон.
С одной стороны, это значительно усложнило жизнь пиратам: теперь им приходилось охотится вблизи портов назначения, ежесекундно рискуя оказаться в перекрестье прицела гарнизонных солдат. С другой стороны…
Теперь у пса заметно заплетался язык.
О да, не слишком честная сделка.
– Ну, войти в переднюю дверь – этого точно ещё недостаточно.
Откровенно говоря, совсем нечестная.
– Нужно, чтобы меня представили Сунь Яту?
Но очень выгодная. Особенно в перспективе. Тем более — в складывающейся обстановке.
– Всё не так просто.
Местер Ценкович, ученый, душевед и политик, попивает, развалясь в кресле, серебристый коктейль. В памяти его снова и снова, как звенья головоломки, возникают чьи-то поступки, слова, взгляды. Элия Наумович занят раздумьями. Абстрактное мышление у него развито лучше образного, и лишние ассоциации не засоряют алхимического огня мысли. Будь иначе, он, пожалуй, сравнил бы свою логическую паутину с мироощущением корректора, всеми этими огненными нитями, за которые можно потянуть и услышать звон.
– Вот как?
Он тоже видит вероятности. Но реализовать нужную умеет с помощью продуманных планомерных действий. Не обращаясь к теневому времени, не выводя песен, не прося сказочную избушку повернуться передом.
– Тут всё зависит от Дока. От его прихотей и капризов. И уж поверь мне на слово, капризов и прихотей у него хватает.
…Резко, точно проснувшись, Элия тянется к брошенному на столе браслетнику и включает запись.
Джим вздохнул:
Один из репортажей с анкайского саммита. Уже виденный, но не менее от этого интересный.
– Мне бы очень хотелось туда попасть. Полежать, покурить, помечтать, унестись в дальние дали.
Местер Люнеманн дает интервью.
Пёс ухмыльнулся:
Вид корсара едва не занятнее его слов. Даже не слишком наблюдательный человек прочтет под спокойствием Начальника Порта бесконечную усталость, но осанка Рихарда по-прежнему царская, тщетно искать во взоре бессилие. Дух его тверд, и в ровно бьющемся сердце кроется радость.
– Я слышал, что Док в своих опиумных мечтах уносится обратно на Землю.
— Да, — отвечает он на животрепещущий вопрос, — возникли значительные юридические сложности. Не думаю, что это кого-то удивило. Разногласия всякого рода будут улаживаться еще долго. Теперь это дело юристов, специалистов-межцивилизационников. Я очень рад, что коллеги с Лэтлаэк будут сотрудничать с людьми.
Джим задумчиво кивнул:
Последнее звучит несколько кисло; опять-таки и не самому сведущему зрителю понятно, почему. С коллег-лаэкно станется усложнить людям задачу забавы ради, но отказаться от сотрудничества доминирующая раса Галактики не смогла.
– Правда? Мне бы тоже хотелось.
Ценкович посмеивается и салютует бокалом союзнику в голограмме.
Но пёс, кажется, не собирался его ободрять.
— …почему вы рассматриваете квазициты как стратегическое сырье? — очень достоверно удивляется Рихард. Слишком умный, или просто ангажированный Землей писака перед этим излагал свою позицию не меньше минуты, отчаянно частя, чтобы уложиться в регламент. — Я хорошо осведомлен в этом вопросе, я сам давно пользуюсь биопластиковым костюмом…
– Я бы на твоём месте не переживал понапрасну. Если ты Доку понравишься, он тебя сам пригласит. Если не понравишься – ты всё равно долго здесь не задержишься, так что и приглашение тебе уже будет без надобности.
Решение, принятое на саммите, было бы невозможно без политической поддержки периферии Ареала. Проще говоря, без выступлений местера Кхина, премьер-министра Седьмой Терры. По всей видимости, так называемый Урал лидирует в стремлении…
Джиму совсем не хотелось знать, что происходит с теми, кто не нравится Доку, поэтому он поспешил увести разговор в сторону:
Тут триумвир беззвучно хохочет. После того, что произошло, ядовитый плевок в их сторону — «так называемый Урал» — положительно смешон. Терра-7 была Уралом еще до Второй космической.
– Ты говорил, что притон располагается рядом с домом, где был бордель?
…итак, контакты Дикого Порта с периферией Ареала более важны, чем с его центром. Как местер Люнеманн относится к тому, что добыча стратегического сырья, квазицитов Третьей Терры, оказалась полностью в руках семитерранских корпораций?
– Ага.
Заряд хорошего настроения на весь день. Лояльность крупного бизнеса гарантируют личные беседы особистов Райского Сада с представителями оного. Но передавать добычу квазицитов в частные руки — идиотизм, который мог явить только Объединенный Совет Ареала. Корпорации, действующие на Третьей Терре, формально автономны. Через подставных лиц они принадлежат государству. Планете Урал. Де-факто независимой.
– То есть был раньше, а теперь его нет?
А с де-юре можно и подождать…
– Ага.
– А что с ним сталось?
— Эпоха абордажных боев ушла в прошлое, — рассудительно вещает Люнеманн. — Я помню времена, когда гиперы только появлялись, но уже тогда ценнейшие грузы старались перевозить на них. Вы понимаете, у меня специфический опыт… — шутит пират, и зал угодливо смеется. — Теперь заатмосферников практически нет. Биопластик теряет свою оружейную функцию. Для наземных бескровных акций усмирения он слишком дорог и неудобен. Посмотрим правде в глаза: пластик употребляется по большей части в медицине. Он, повторяю, слишком дорого стоит и доступен далеко не всем. О каком стратегическом сырье вы говорите?
Пёс рассмеялся:
«И фирм-подрядчиков несколько, — мысленно, с ухмылкой, подсказывает Ценкович. — Так что и о монополии речи нет».
– Ну, дом-то стоит, как стоял. А вот шлюхи все разбежались. Резко вдарились в религию, бросили ремесло и подались восвояси. Сам, наверное, знаешь, что это такое, когда шлюхи в религию вдаряются. Говорят, это всё потому, что они, когда на работе, по большей части все в Небо глядят.
Все это изящная ложь.
Джим понятия не имел, что это такое, когда шлюхи вдаряются в религию. Все шлюхи, которых он знал, как были шлюхами, так ими и остались, за исключением тех, кто вообще бросил это занятие и крепко сел на иглу. Но он не стал развивать тему.
Менее года прошло с тех пор, как был оправдан крупнейший со времен форсированных исследований сверхполноценности грант.
– И куда они все подались?
Еще какое-то время уйдет на испытания, отработку технологии процесса. Но скоро гиперкорабль, ушедший в мерцание, перестанет быть неуловимым и неуязвимым. Артобстрел, конечно, представить трудно, если каждый снаряд по стоимости будет равняться самому судну… а значит, пойдет по старинке: оружейная функция биопластика и экстрим-операторы.
Пёс покачал головой:
Наука идет вперед. И так уж повелось у Homo sapience, что первыми совершенствуются вооружения.
– Точно не знаю. Ходили слухи, что сбежали к этой подруге, что святее, чем сам святой Боже. У неё свой экто-сектор где-то там, я не знаю. Она называет себя «сестра Эйми».
Найден способ перехватывать гипер в мерцании.
– Сестра Эйми?
Стало быть, насильственная стыковка — дело времени.
– Ну, так говорят. У неё там что-то вроде небес в вариации воскресной школы.
За упоительно прекрасное вранье в глаза галактическому сообществу пират Люнеманн получил соответствующую техническую информацию.
Джим на пару секунд задумался:
– И как Док отнёсся к их массовому исходу?
Годы идут. Биопластиковый костюм замедляет старение, но не может его отменить.
У Тиши болят ноги.
Пёс нахмурился:
Она изменила привычке: надела мягкие туфли вместо всегдашних лодочек, и ходит по кораблю бесшумно, как пушистая кошка. Но после всех минувших десятилетий нет нужды слышать ее шагов.
Так близость весны ощущают деревья; так животные предчувствуют катаклизм; так вздрагивает человек под пристальным взглядом в спину.
– Да никак. А чего Доку-то волноваться?
Элия приподнимается, ища глазами вошедшую.
– А разве не он их создал, ну, шлюх?
Она вынимает изо рта последнюю шпильку, чтобы заколоть на затылке тяжелый узел. Улыбается тепло и дремотно: глубже становятся лучики-морщинки у серых глаз. Гребень в волосах инкрустирован серебром и чуть поблескивает в мягком свете стенных панелей. Местра Надеждина не обращается к хирургам, не пользуется омолаживающими средствами декоративного ряда. Она достаточно долго пробыла ослепительной женщиной, чтобы спокойно превратиться в добрую бабушку.
Пёс посмотрел на Джима, как на законченного идиота:
– Нет, конечно. Док здесь почти ничего и не создал.
– То есть как – ничего? – удивился Джим.
— Верю в тебя, — внезапно декламирует Ценкович, — дорогую подругу мою. Эта вера от пули меня темной ночью хранила. Радостно мне — я спокоен в смертельном бою…
– Ну, в смысле, он создал здания и вообще – обстановку. Но ты сам видишь, с каким «старанием» он к этому подошёл. Доктор Калигари
[14] и то проявлял больше заботы о своём кабинете. Джим огляделся по сторонам. Большинство зданий так и остались незавершёнными в той или иной степени; дома лепились друг к другу под совершенно невообразимыми углами.
Алентипална смеется, укоризненно поднимая брови. Грозит пальцем.
– Эти хреновины держатся только на честном слове и упаковочной проволоке, – продолжал пёс. – Скажу тебе откровенно, я даже писать на них боюсь – ну, когда Док не видит, – боюсь, что они просто развалятся. Удивительно, как они держатся и не падают, и Док, похоже, не собирается их укреплять.
— Так оно и есть, — разводит руками Элия, — о прекраснейшая из женщин…
– А люди, которые тут живут?
— Врун! — та строит гримаску. — Я и смолоду-то не была красива. А теперь я старая кошелка.
– Док людей не создавал.
— Я человек кристальной честности. Особенно в профиль, — заявляет Элия. — И свидетельствую, положа руку на сердце — ты прекраснейшая из женщин.
Джим вдруг понял, что он уже не въезжает в то, что ему говорит этот четвероногий любитель виски.
— А я настаиваю на том, что я кошелка! — веселится Бабушка.
— Нет, — обреченно заключает Борода. — Никогда, никогда человек не сможет понять женщину.
– Не создавал?
Она всплескивает руками, хватается за голову. Сев в кресло напротив, опускает подбородок на пальцы.
– Ну, тебя же он не создавал, правильно?
— Завтра в это же время будем на Терре, — упреждает Элия ее вопрос. — Как ты себя чувствуешь?
Джим по-прежнему мало что понимал.
Тиша медлит, прислушиваясь к себе: интерес не праздный.
– Да, но я как-то сразу предположил…
— Мне и не было особенно плохо, — не слишком уверенно отвечает она.
– А вот и не надо предполагать, – перебил его пёс. – Тут у нас предположений не строят, приятель. Док категорически не одобряет, когда кто-нибудь создаёт людей как массовку для воплощения своих фантазий. Он всегда говорит: «Если не можешь привлечь к себе настоящих людей, то иди, милый, на хрен». Док считает, что людей создают только законченные психопаты или садисты.
Старый врач качает головой. Молчаливо благословляет долгие перелеты. Никакие уговоры, никакие попытки держать ее в блаженном неведении не достигли бы цели: Тише стыдно отдыхать. Она слишком многое может сделать. Слишком многие нуждаются в помощи. С нее бы сталось загнать себя, и мысли не допустив, что она куда ценнее для мира, чем те, за кого тревожится.
– Тогда как они здесь оказались? В смысле – все эти люди, которые тут живут?
Только поэтому Элия с Иваном отпускают ее в поездки инкогнито. Пусть тратит силы на детей-инвалидов, но хотя бы восстанавливается за недели вынужденного бездействия в пути. Дома, на Урале, тоже достаточно проблем, чтобы занять ими каждую минуту.
Пёс взглянул на него с раздражением:
— А где Ваня? — спрашивает она, потирая лоб.
– Слушай, если я тут у тебя подрядился говорящим путеводителем, тогда дай ещё выпить.
Джим приподнял бутылку. Виски в ней оставалось дюйма на полтора.
– Если я дам тебе выпить, ты прикончишь бутылку. Ты, блядь, половину пролил.
— Корпит, — кратко отвечает Элия и объясняет, — над люнеманновской документацией. У Арийца каждая вошь на учете. Не побалуешь. Ваня тамошний Браконьерский кодекс увидал, «Ох! — сказал, — что ж я маленьким не сдох?» и сел изучать.
– Ну и прикончу, какие проблемы? Встанешь, перейдёшь через улицу и возьмёшь в баре ещё бутылку.
– Проблема такая: я не уверен, что смогу встать и перейти через улицу.
Тиша полусонно улыбается шутке.
Пёс выразительно поглядел на него:
– Все ты сможешь. Просто ломает тебя вставать.
Она порядком побаивалась и охраны Начальника Порта, и самого Рихарда. Только давняя привычка забывать о себе и делать нужное неприятное дело не дала отказаться от предложения Элии. Но чуть ли не молитвенный взгляд Люнеманна и почти джентльменская выдержанность представителей вражеской расы сделали свое дело. Прощание было теплым… к Тише невозможно испытывать что-то, кроме приязни.
Джим подумал, что этот пёс уже начал его напрягать.
– А чего бы тебе самому не сходить за бутылкой? У тебя, блядь, четыре ноги. Тебе легче.