— Ты совершенно права, мне совсем не хочется снова затевать этот разговор, — ответил я.

Эрейни пробормотала что-то по-гречески, но наклонилась ко мне через стол и на середине предложения перешла на английский.

— …вот что я тебе скажу. Ты считаешь себя крутым парнем, раз вернулся к нам со степенью доктора философии из Беркли, или что там еще ты получил. Хорошо. Думаешь, быть стажером ниже твоего достоинства, потому что ты некоторое время работал на улицах. Пусть так.

— Ты не забыла, что это я научил тебя трюку с суперклеем?

На сей раз она замахала двумя руками, будто решила дать по пощечине людям, сидящим по обе стороны от нее.

— Ладно, ты действительно показал мне одну полезную штуку. Ты решил стать частным детективом, потому что твой отец был копом, — хорошо. И считаешь, что время от времени можешь заниматься какими-то делами бесплатно, в виде благотворительности — отлично. Только так на жизнь не зарабатывают. У нас тяжелая профессия, но мы стараемся этого не замечать, и, по большей части, она не затрагивает наши личные интересы. Мы по восемь часов сидим в машине, мечтая о туалете, и фотографируем какого-нибудь ублюдка, потому что другой ублюдок нам заплатил. Мы разбираемся в поступках, совершенных давным-давно, и разговариваем с наводящими тоску служащими бюро кредитной информации, которых даже симпатичными нельзя назвать. Мы стараемся не раздражать полицию, иными словами, пытаемся держаться подальше от ситуаций, когда кого-то убивают. Да, много денег мы не имеем, и, да, иногда нам приходится брать с собой ребенка. Короче говоря, я имею в виду все то, что обеспечивает нас хлебом с маслом. Не знаю, в состоянии ли ты принять условия игры, милый. Пока еще не знаю.

— Если ты решила не давать мне рекомендацию, сейчас самое время это сказать, — заметил я.

Вешалки, из которых состояло тело Эрейни, стали не такими жесткими; она откинулась на спинку стула и снова посмотрела в окно, проверяя, не появился ли новый клиент около двери в ее офис.

— Не знаю. Может быть, я и не дам тебе рекомендацию. По крайней мере, если выяснится, что ты не в состоянии взяться за хорошее дело и отказаться от плохого. Учитывая, что ты будешь работать под моей лицензией, я не имею права позволить себе оказаться в ситуации, когда ее смогут отозвать.

Я внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, почему предупреждение, которое я уже множество раз слышал, сейчас укололо меня сильнее, чем раньше.

— Тебе что-то сказал Баррера, — догадался я. — Он имеет огромное влияние в Палате и пытался на тебя давить из-за моей лицензии?

— Не будь идиотом, милый.

— Я просто видел, как убили женщину, Эрейни, и хочу понять, за что. По крайней мере, я мог бы…

— Совершенно верно, — перебила меня она, снова наклонившись через стол. — Сначала ты устроил этой Кирнс трепку, а она взяла и застрелилась. И что, по-твоему, можно сказать про твои методы работы, милый? Лично мне это говорит о том, что тебе необходимо слушать других людей — хотя бы иногда. Нельзя бросать наблюдение, потому что тебе стало скучно. И ты не должен звонить в дверь человека и требовать, чтобы тот выдал тебе признание.

Я почувствовал, что у меня горят уши, и кивнул.

— Ладно.

Она снова принялась стучать костяшками пальцев по столу.

— Что «ладно»?

— Хорошо, возможно, я уйду. Уволюсь. Прерву свое стажерство. Или как еще ты это назовешь.

Она отмахнулась от моих слов.

— После стольких месяцев?

Я встал.

Эрейни несколько секунд смотрела на меня, потом снова повернулась к окну, как будто происходящее не имело для нее никакого значения.

— Как пожелаешь, милый.

Я зашагал к двери, но, когда уже подошел к ней, Эрейни крикнула мне вслед:

— Подумай хорошенько, милый. Будем считать, что ты взял отпуск. Свяжись со мной на следующей неделе.

Я взглянул на Маноли, который что-то рассказывал Джему по-гречески. Судя по тону и жестам, это была сказка.

— Я уже все сказал, Эрейни.

— На следующей неделе, — повторила она.

Я не стал спорить. Прежде чем я успел уйти, Джем обернулся и спросил меня, какой праздник мы устроим, когда мое обучение закончится. Его интересовало, какой будет торт.

Я ответил, что подумаю.

Глава 04

Когда я вернулся в дом номер девяносто по Куин-Энн, хозяин квартиры Гэри Хейлс поливал тротуар. У меня сложилось впечатление, что у него это неплохо получалось. Парочка плиток, которые начали вылезать из своих гнезд на прошлой неделе, торчали значительно заметнее. Видимо, у Гэри талант выращивать камни.

— Привет, — поздоровался я с ним.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно пытался вспомнить, кто я такой.

Гэри невероятно бледный и какой-то текучий, кожа у него застиранного голубого цвета и унылое лицо. Когда я видел его со шлангом в руках, мне становилось не по себе, потому что определить, где заканчивалась струя воды и начинался Гэри, было довольно трудно.

— Угу, — пробормотал он. — Твоя подружка пришла.

— И ты ее впустил? — вздохнув, спросил я.

По его губам скользнула легкая рябь; видимо, он улыбнулся. Гэри имеет слабость к женщинам, у которых хорошо подвешен язык.

— Ну, ты мерзавец, — возмутился я. — И что она пообещала тебе на этот раз?

Снова едва заметная рябь в районе губ.

— Думаю, тебе пора сделать ей ключ.

Я зашагал к правой части дома по орехам пекан, мескитовым стручкам и красным лепесткам бугенвиллей, которыми был усыпан двор — техасский вариант осенних красок.

Дом номер девяносто по Куин-Энн представлял собой разваливающееся двухэтажное строение, за которым вообще никто не ухаживал. У него был вполне достойный фасад, замысловатая деревянная резьба вокруг окон, громадная бугенвиллея окутывала тенью переднее крыльцо, где можно с удобствами устроиться вечерком с бокалом «Маргариты». Но белая краска давным-давно уже стала облезать, и зеленая черепичная крыша провисла посередине. В какой-то момент в пятидесятых дом принялся елозить на своем фундаменте, и теперь вся правая часть слегка клонилась вправо. Моя мать сказала, что у него вид как у паралитика. Мне же больше нравится думать, что он так расслабляется.

Когда я поднялся на крыльцо квартиры, которую снимал, Кэролайн Смит открыла дверь и осталась стоять на пороге, выпуская наружу воздух, над которым так старательно трудился кондиционер. Кэролайн протягивала мне телефонную трубку.

Она была в своем репортерском костюме — белая шелковая блузка, консервативная синяя юбка и пиджак, волосы забраны кверху, чтобы не попадали в глаза, и тонны косметики, необходимые для телекамер. Из общей картины выпадали только очки — громадные, черные, совершенно не модные, сохранившиеся с тех самых пор, когда она только начинала карьеру и называла себя Кэролин. Сейчас она надевала очки, когда хотела что-нибудь увидеть.

— И кто такая Энни из «Первого техасского»? — спросила она. — Голос приятный.

— Никаких комментариев.

— Задница, — заявила Кэролайн и протянула мне трубку.

Энни из «Первого техасского» задала мне примерно такой же вопрос про Кэролайн, но в конце концов смилостивилась и согласилась сообщить информацию, касающуюся Джули Кирнс, о которой я попросил ее в прошедшую пятницу.

Кэролайн отправилась на кухню, из которой пахло так, будто там что-то сгорело. Я остановился посреди гостиной и огляделся по сторонам, оценивая ее состояние — грязное белье убрано, футон превратился в диван. Мечи вернулись с кофейного столика на свое место в стойке для оружия. Роберт Джонсон забрался на шкаф и спрятался между двумя коробками из-под обуви, но с надеждой поглядывал на меня. Я покачал головой, показывая, что Кэролайн все еще здесь. Он тихонько зарычал и скрылся в тени.

Энни начала докладывать мне про счета Джули Кирнс. Каждую неделю в течение двух месяцев на них производилось прямое зачисление двухсот пятидесяти долларов от организации под названием «Пейнтбраш энтерпрайзес». Более ранние сроки Энни не проверяла. Кроме того, Джули Кирнс периодически получала деньги от фирмы, предоставляющей временные контракты и находящейся в Остине. Все остальные наличные — это, скорее всего, гонорары за концерты, причем весьма скромные. Три задолженности «Сентрал маркет Эйч-Эй-Би».[8] Стандартные ежемесячные выплаты. В настоящий момент на счету Джули имелось сорок два доллара и тридцать три цента. Примерно на сорок долларов больше, чем у меня.

Энни сказала мне, что теперь я ее пожизненный должник, потому что она рисковала потерять работу.

— Можешь, например, расплатиться билетами на концерт Гарта Брукса,[9] — предложила она. — Потом обед в «Ла Маргарита».

Я ответил, что не буду возражать, если она отправится на обед в «Ла Маргариту» с Гартом Бруксом и что не стану им мешать. Энни обозвала меня сразу несколькими нелицеприятными именами и повесила трубку.

Кэролайн достала из плиты противень и сказала:

— Вот черт!

Наверное, то, что там лежало, в прошлой жизни было кукурузными лепешками с беконом, сыром и сальсой, потому что полоски тортильи[10] и бекона скрутились в колечки и дымились. Сыр стал коричневым, а халапеньо[11] — серыми. Пахло это отвратительно.

— В следующий раз положи сверху фольгу и разогревай при температуре примерно сто пятьдесят градусов, — посоветовал я Кэролайн. — Эта веджвудская плита нагревается, как атомный реактор.

— Будь она проклята! — возмутилась Кэролайн и приподняла очки. — Мне нужно возвращаться на студию, чтобы успеть на дневную передачу.

— Ры-ы-ы-ы-ы, — прокомментировал Роберт Джонсон со шкафа.

Я посмотрел на сгоревшую еду, потом на свою приведенную в порядок гостиную.

— Тебе не обязательно было это делать.

— Ерунда.

— Нет, не ерунда, — возразил я. — Я имел в виду, что ты не должна. Не должна заставлять Гэри впускать тебя в мою квартиру и наводить тут уют. У себя ты так не стараешься. И от этого я нервничаю.

Кэролайн прислонилась спиной к раковине и слегка приподняла брови.

— Не стоит благодарности.

Я посмотрел в окно на лагерстремию.[12] Кэролайн уперла руки в бока.

— Господи, Трес, а что, по-твоему, я должна делать? За весь прошедший месяц я тебя практически не видела. Ты три раза подряд отменил обеды, о которых мы договаривались, заставил меня целый час прождать перед «Маджестик» с двумя чертовыми билетами на концерт, а когда я попыталась тебя порадовать…

— Извини. У меня выдалось непростое утро, Кэролайн.

Она наградила меня саркастической улыбкой.

— Ясное дело. Гонялся за какой-нибудь красоткой в Остине и подглядывал ночью в ее окна с биноклем. Бедняжка.

— Ее убили.

Улыбка Кэролайн немного помедлила и исчезла.

Она выслушала мой рассказ, на ее лице я видел мягкое сочувствие, но на меня она не смотрела. Ее глаза двигались так, будто она решала сложное математическое уравнение, возможно, пыталась сообразить, чем грозит это убийство моей карьере.

Когда я закончил, Кэролайн сложила на груди руки.

— И что сказала Эрейни?

— Что я все сделал неправильно. Дело закрыто.

— А ты что ответил?

— Я уволился.

Через пару секунд потрясенного молчания Кэролайн взглянула на свои часы, взяла сумочку с кухонной стойки и принялась искать что-то внутри. Она пыталась этого не показывать, но я видел, как ее плечи расслабились, словно ей стало легче.

— И что теперь? — спросила она.

— Понятия не имею. Все зависит от того, чего хочет Мило Чавес.

— Иными словами, ты намерен продолжать на него работать без лицензии — вроде того, что ты делал раньше?

Слово «раньше» она произнесла как эвфемизм, заменяющий понятие, о котором нельзя говорить вслух в приличном обществе.

— Может быть, — ответил я.

— А ты не забыл, что, когда ты в прошлый раз попытался оказать этому человеку услугу, тебя чуть не прикончили?

— Не забыл.

— Я не понимаю… до меня не доходит, почему ты не можешь просто… — Она замолчала, и уголки ее губ напряглись.

— Ну, скажи, что хотела, — подтолкнул ее я. — Почему я не могу воспользоваться своим дипломом и преподавать где-нибудь английский язык?

Она покачала головой.

— Меня это не касается, верно?

— Кэролайн…

— Мне пора, Трес, — перебила меня она и добавила без особой надежды: — Ты можешь поехать со мной на студию. Купим что-нибудь перекусить и проведем пару часов в гримерке, как в старые добрые времена. Нам это не помешает.

— Мне нужно позвонить Мило.

Ее сковал ледяной холод.

— Ладно.

Кэролайн закрыла сумочку, подошла ко мне и, едва коснувшись щеки губами и не глядя на меня, поцеловала. От нее пахло детской присыпкой, на носу рассыпались веснушки, с которыми не могла справиться никакая пудра.

— Извини, что побеспокоила тебя, — сказала она.

Как только входная дверь захлопнулась и заработал двигатель ее машины, Роберт Джонсон выбрался из своего убежища, с подозрением посмотрел в окно и наградил меня обещающим все кары на свете взглядом, который, видимо, перенял у Эрейни.

— Если тебе нравится изображать из себя Анну Франк,[13] я тут ни при чем.

Роберт Джонсон подошел ко мне, лениво куснул за лодыжку и отправился к своей миске с едой.

Иногда выдаются такие дни, когда все на свете просто мечтают с тобой подружиться.

Глава 05

На закате небо приобрело цвет вареного баклажана, и семь миллионов скворцов собралось на совет на деревьях и телефонных проводах города. Они издавали пронзительные скрипящие вопли, которые наверняка сбили настройки всех сонаров подводных лодок в Мексиканском заливе.

Я стоял на кухне и читал вечерний выпуск «Экспресс ньюз». После того как я открыл третью банку пива «Шайнер бок», у меня возникло приятное ощущение немоты в членах.

Джули Кирнс благородно позволила себя пристрелить в день, когда других новостей не наблюдалось, и маленькая статейка, посвященная ее смерти, появилась на А-12. Меня там тоже упомянули как сознательного гражданина, позвонившего в 911. Автор статьи даже успел сделать домашнее задание и сообщил своим читателям, что они, возможно, помнят песенку Джули Кирнс «Еще три одиноких ночи», записанную Эммилу Харрис в 1978 году, или по ее более поздним концертам в качестве скрипачки и певицы, выступающей на подпевках у восходящей местной звезды Миранды Дэниелс. У полиции нет никаких улик, ни оружия, ни надежных свидетелей.

Журналист ничего больше не написал про Джули Кирнс — никаких интересных фактов, которые мне удалось узнать, пока я ходил за ней по городу, разговаривал с соседями и изучал мусорное ведро. Например, про тот факт, что Джули любила тайскую еду и делала покупки в том же магазине «Нью эйдж», куда ходит моя мать. Или что Джули играла в группах, исполняющих музыку «кантри», с шести лет, но тайно, по ночам же слушала Ицхака Перлмана.[14] Кроме того, он пила дешевое белое вино и у нее был попугай.

Ни один из полезных фактов не попал в газету, кроме того, что теперь у Джули Кирнс имеется дырка в голове.

В последней части статьи автор возмущался, что полиция закрыла парковку колледжа на все утро, и сообщил своим читателям, какие неудобства это доставило. Он даже процитировал заявления раздраженных преподавателей, которым пришлось оставить свои машины в нескольких кварталах от учебного заведения.

Я подумал про прекрасно одетую Джули Кирнс и ее скрипку на переднем сиденье «Кугуара» 68-го года. И еще о том, что действительно плохо, когда ты несколько дней следишь за каким-то человеком. Это вовсе не скука, как сказало бы вам большинство частных детективов; просто наступает момент, когда объект неожиданно становится для вас реальным человеком.

Я выпил еще пива.

Дозвониться по телефону до Мило Чавеса мне не удалось. Тогда я отправил несколько сообщений на его пейджер, но секретарша Мило Глэдис твердо стояла на том, что тот находится вне пределов досягаемости. Иными словами, уехал в Берн по важному делу. Глэдис не стала спорить, что «важное дело» это оксиморон, однако повторила, что ничем не может мне помочь. Да, она слышала новость про Джули Кирнс. Да, полиция к ним приходила. Да, она отправила Мило сообщение. Нет, она не может с ним связаться. Нет, предложение побеспокоить самого Леса Сент-Пьера, бога агентов, она даже не собирается обсуждать. И велела мне попытаться позвонить завтра утром.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. И решил, что вполне могу лечь спать. Но, к сожалению, время, приливы и еженедельный ужин у моей матери имеют привычку не спрашивать, наступать им или нет.

Я отправился в ванную комнату и посмотрел на себя в зеркало.

— Ты справишься, — сказал я своему отражению.

Роберт Джонсон искоса поглядывал на меня от самопроизвольно капающего крана, куда он ходил на водопой, но не поддержал ни единым звуком.

Я принял душ и нарядился — надел целые, без дыр, джинсы, футболку с надписью «Залив для волн» и парусиновые туфли на толстой каучуковой подошве, относительно новые, но крайней мере, еще не похожие на печеную картошку.

Затем я опустил крышу своего «Фольксвагена», поехал по Бродвею на север, в сторону Вандивер-стрит, и промчался по центру Аламо-Хайтс под пронзительные звуки латиноамериканской музыки. Когда я остановился на светофоре на углу Остин-Хайвэй, ребятишки в смокингах и стетсонах,[15] сидевшие в своих «Мерседесах» рядом со мной, принялись на меня пялиться, да так, что не могли оторваться.

Как только ты попадаешь на Вандивер, найти дом моей матери не составляет никакого труда, даже в темноте. Нужно просто ехать вдоль ряда беленьких домиков, построенных после Второй мировой войны, пока не увидишь розовое бунгало с зеленым фонарем на крыльце перед дверью. Это еще мягко говоря.

Никто не встретил меня у дверей, поэтому я вошел сам.

Сегодня вечером моя мать жгла в доме благовония, кактус в горшке опутывали мигающие рождественские фонарики, джакузи на веранде весело булькало, готовясь к вечеринке. Главную тему убранства дома можно было сформулировать так — этническая эклектика: мексиканские безделушки соседствовали с японскими кимоно и африканскими посмертными масками.

Двое незнакомых мне мужчин играли в пул в столовой, оба примерно моего возраста, в обтягивающих джинсах, сапогах и хлопковых рубашках с закатанными рукавами, открывающими всеми миру могучие трицепсы. Они кивнули мне и продолжили игру.

Я спустился по лестнице на кухню, где мать и Джесс смотрели телевизор, на экране которого Кэролайн рассказывала о десятичасовых новостях. Она сообщила нам, что у нее будут самые свежие новости о пожаре в Норт-Сайде.

— Трес, милый. — Мать встала, сжала мои щеки обеими руками и поцеловала меня. — Надеюсь, суп с тортильей удался.

Сегодня она оделась так, будто жила в Зимбабве, — в разноцветный длинный халат и длинную черную шаль. Серьги из черного дерева по форме напоминали каменные памятники древности с острова Пасхи, на руках звенело столько серебряных браслетов, что они стали похожи на пружины. Моей матери пятьдесят пять, но выглядит она максимум на тридцать пять.

Джесс поздоровался со мной и стал снова смотреть игру «Ойлерс».[16] Джесс окончил «Хайтс» на пару лет раньше меня, мы даже вместе играли в студенческой команде. Мне кажется, он Молодой Дружок Моей Матери номер три или четыре с тех пор, как она развелась с отцом, сожгла рецепты приготовления тушеного мяса и возродилась к новой жизни, став художественной личностью, проповедующей искусство «Нового века».[17]

— Я жду от тебя подробного отчета, — заявила моя мать. — Как Кэролайн? Мы никогда не пропускаем новостей, которые она ведет. Ты должен сказать ей, чтобы она чаще надевала то зеленое платье, оно ей очень идет.

Я ответил, что у Кэролайн все хорошо, и принялся отвечать на вопросы: нет, мы пока не живем вместе и нет, я не знаю, когда это произойдет и произойдет ли вообще. Последнее матери совсем не понравилось, у нее сделался разочарованный вид от того, что я еще не погряз в грехе, и она настоятельно мне посоветовала исправиться.

— Хм-м-м, — проворчал Джесс, не поворачиваясь к нам.

Мать отправилась к плите помешать суп и добавила в бульон миску нарезанной вареной курицы и тушеные помидоры, а я подошел к столу и занялся кинзой, чтобы ей помочь.

— Что на работе? — Мать бросила на меня косой внимательный взгляд.

— Ну, тут, наверное, все не так хорошо. Мне нужно закончить одно дело. Потом…

Она удовлетворенно кивнула и убрала прядь черных волос за ухо.

Исключительно по привычке я попытался отыскать в них седину, но потерпел поражение. Одному богу известно, сколько раз я заглядывал в аптечку матери, пытаясь отыскать там краску для волос, но не нашел ничего более злостного, чем витамин E, розовая эссенция и несколько заживляющих кристаллов. Моя мама снова посмотрела на меня и улыбнулась, будто знала, о чем я думаю, и получала удовольствие. В этой игре она одерживала победу вот уже лет пятнадцать.

— Я тут разговаривала с профессором Митчеллом из нашего университета, — сказала она.

Я принялся немного энергичнее резать кинзу.

— Мама…

— Прошу тебя, милый, мы всего лишь немного поболтали.

— Значит, поболтали?

— Разумеется. Прошло, наверное, лет десять с тех пор, как я участвовала с его женой в том художественном шоу.

В соседней комнате один из парней разбил пирамиду, и другой уважительно присвистнул. Джесс швырнул банку из-под пива в мусорное ведро и попал. «Ойлерс» выигрывали.

— И ты совершенно случайно наткнулась на телефон Митчелла в своей записной книжке.

— Совершенно верно.

Я стряхнул остатки кинзы с ножа в кастрюлю. Луковички уже стали коричневыми, и сметана была готова. Полоски жареной кукурузной тортильи лежали в миске рядом с плитой, готовые отправиться вслед за кинзой.

Я вытер руки.

— И когда ты с ним разговаривала… — подсказал я ей.

Мать пожала плечами.

— Ну, хорошо. Я действительно спросила, нет ли у них вакансий на факультете английского языка.

Я с тоской посмотрел на большой кухонный нож, который пару минут назад держал в руках.

— Знаешь что, Джексон, он повел себя очень мило.

Только мама называет меня Джексон и при этом остается в живых. Ей нравится ставить меня рядом с двумя первыми Джексонами Наваррами — моим отцом и дедом. Иными словами, получается, что я третий в компании безнадежных мужских особей.

Зазвонил телефон. Мама сделала вид, что удивлена, но у нее не слишком получилось.

— Боже праведный, интересно, кто это?

Я смирился с неизбежным и сказал, что возьму трубку. Мама улыбнулась.

Я вышел с телефоном на веранду, остановился около джакузи, снял трубку и сказал:

— Профессор Митчелл?

На другом конце возникла удивленная пауза, потом добродушный голос проговорил:

— Это же ведь Трес, верно?

Когда я подтвердил его подозрения, он рассмеялся и пустился в стандартные воспоминания о моем детстве, заявил, что давно не слышал моего голоса и страшно рад, что я уже вышел из пубертатного возраста. Я ответил, что тоже весьма этому рад.

— Твоя мать сказала, что ты ищешь работу, — перешел он к делу.

— Ну, касательно этого…

Я хотел извиниться за мать, которая считала, что работа в колледже растет на деревьях и падает на землю, точно созревшие фрукты, как только чьи-то родители решаются позвонить старым друзьям. Но, прежде чем я раскрыл рот, профессор Митчелл сказал:

— Я записал тебя на интервью на одиннадцать часов в субботу. Это единственный день, когда мы все собираемся вместе.

Я поколебался пару мгновений, затем закрыл стеклянную дверь на кухню и сразу же отрезал звуки, доносившиеся из телевизора.

— Прошу прощения?

— Твоя мать, как всегда, все сделала безупречно и вовремя, — сказал профессор Митчелл. — У нас на факультете сейчас полная неразбериха, и комитет по набору преподавателей только формируется, но так уж получилось, что я в него вхожу. Одиннадцать часов тебе подходит?

Вежливое «нет» вполне подошло бы в данной ситуации. «Извините, мать снова решила вмешаться в мою жизнь, но меня ждет прекрасное будущее на ниве частных расследований». Я все ждал, когда же скажу «нет». Сквозь стеклянную дверь я увидел, что Кэролайн снова появилась на экране, чтобы сообщить нам очередные новости.

Возможно, именно ее лицо заставило меня сдать позиции. Или целая неделя без сна, когда я следил за Джули Кирнс и пас четырехлетнего мальчишку. Перед глазами у меня продолжала стоять Джули Кирнс в синем «Кугуаре» 68-го года и люди в белых резиновых перчатках, вынимающие пинцетами осколки костей из ее волос. Когда я наконец ответил профессору Митчеллу, то не сказал «нет».

— Одиннадцать часов в субботу, почему бы и нет?

Из параллельного телефона, находящегося наверху, я услышал голос матери, она вздохнула и сказала:

— Я умерла и отправилась в рай.

Профессор Митчелл рассмеялся.

Глава 06

Во вторник утром меня ждала хорошая новость — секретарша Глэдис сумела договориться с Мило Чавесом, и тот согласился увидеться со мной во время ленча. На самом деле он встречался с кем-то другим, но Глэдис решила, что ничего страшного не произойдет, если я присоединюсь к ним на пару минут, поскольку понимала, что речь идет об убийстве.

Плохая новость состояла в том, что на ленч требуются деньги.

Я попытал счастья в банкомате на углу Бродвея и Элизабет, но тот заупрямился и заявил, что на моем счету недостаточно денег для минимальной суммы в двадцать долларов. Тогда я попробовал получить наличные по банковской кредитке. Думаю, ребята в офисе «Визы» где-то в Нью-Джерси долго и громко хохотали.

Тогда вступил в действие план В. Я позвонил своим старым приятелям из «Мэнни Форестер и друзья». К десяти тридцати я держал в руках три повестки, с доставкой которых не смогли справиться посыльные Мэнни. К одиннадцати часам я разыскал двух невидимок, вручил им повестки и даже сумел убраться восвояси без происшествий, если не считать нескольких грубых слов и ножа для разделки мяса, которым некоторое время махали перед моим носом. Не могу сказать, что выбрал бы такую работу в качестве постоянной, но пятьдесят долларов за повестку — совсем неплохой доход, если возникает острая необходимость в деньгах.

Третья повестка предназначалась постоянному клиенту — Уильяму Бернетту, известному под кличкой Сарж. Я вручаю ему приглашения в суд по крайней мере раз в месяц благодаря ревностным усилиям Мэнни Форестера доставить радость его жене и кредиторам. Сарж только улыбается в ответ, поджигает повестки, раскуривает от них сигару и перемещается из одного бара в другой. Наши с ним отношения уже дошли до такой стадии, что мы по очереди угощаем друг друга пивом, когда мне удается его разыскать. Он просто обожает рассказывать мне про свою службу в береговой охране в Корпус-Кристи.

Из-за историй Саржа и гостеприимства заведения под названием «Кантина ацтека» я на полчаса опоздал на ленч с Мило.

Когда я наконец добрался до «Тайкун Флэтс» на Норт-Сент-Мэри, столики во дворе забегаловки, в которой подавали гамбургеры, начали заполняться ребятишками из колледжа Тринити и бизнесменами. Небо было затянуто тучами, и воздух пропитала страшная влажность. Вонючий кухонный дым пробирался сквозь ветви мескитовых деревьев и обволакивал веревки с бельем, натянутые перед некрашеными домиками позади ресторана. По правде говоря, весь этот район пах, как прожаренный чизбургер с беконом.

Заметить Мило Чавеса не составляло никакого труда. За зеленым столиком, стоящим посреди двора, сидел человек-гора весом примерно сто пятьдесят килограммов, аккуратно упакованных в серые штаны в складку шириной, наверное, полтора метра каждая, и белую парадную рубашку, судя по всему, сшитую на заказ из оболочки аэростата, причем ее пришлось использовать практически целиком. В том, что касалось украшений, Мило предпочитал золото в огромных количествах, начиная от серьги в ухе и кончая пряжками на мокасинах от «Гуччи». Волосы он, видимо, недавно обрил, и теперь на голове у него торчала жидкая черная щетина, отчего лицо казалось просто огромным. В общем, эдакий латиноамериканский Будда, к тому же модник.

Напротив Мило сидел американец старше его, который пытался изображать из себя пилота самолета. Я мог бы пасть жертвой отглаженных брюк цвета хаки и авиаторских очков, но кожаный летный пиджак портил картину. Его рот был слабовольным, а светлые брови слишком сильно дергались, да и вообще он страшно нервничал. Так что на пилота совсем не тянул.

Он хмурился и, переплетя пальцы, что-то тихо, но очень настойчиво втолковывал Мило; я уловил, как он несколько раз сказал: «Я не стану».

Я попытался разобрать, что выражает лицо Мило, но не увидел на нем ничего, кроме привычного сонного, почти коровьего равнодушия.

Разумеется, это ничего не значило. Мило выглядел абсолютно спокойным, когда мы с ним случайно встретились в «Ми Тьерра» на позапрошлой неделе и он рассказал мне про проблему с пробной пленкой, из-за которой его агентство могло потерять контракт на миллион долларов. Он даже не дрогнул на выпускном вечере в средней школе, когда засовывал Кайла Мейвери мордой в сметанный соус за то, что тот позволил себе насмехаться над его родителями, не так давно получившими «зеленую карту». Чавес ни на секунду не вышел из себя, когда в колледже в нас стрелял хозяин неухоженной собаки, потому что мы с Мило решили ее освободить. И ни капельки не нервничал, когда два года назад его уволили с первого места работы в адвокатской компании «Терренс и Голдмен» после того, как блестящая идея Мило по организации слежки за важным свидетелем привела к тому, что я оказался в камере Центральной тюрьмы Сан-Франциско. После стольких лет знакомства я по-прежнему не могу определить, когда Мило собирается пошутить, когда впасть в ярость или уговорить меня совершить нечто глупое и опасное, что из уст Мило будет звучать как самый разумный поступок в мире. Иными словами, необходимость находиться с ним рядом любое количество времени занимает не слишком высокое место в списке развлечений Треса Наварра.

Я прихватил бутылку «Шайнер бока», корзиночку скрученной в спиральки картошки фри и плюхнулся на стул рядом с пилотом.

— Прошу разрешения взойти на борт, — отсалютовав ему, сказал я.

Пилот недоуменно уставился на меня.

— Черт подери, это еще кто…

Мило едва заметно качнул в мою сторону головой.

— Трес Наварр, познакомься с Джоном Креа, продюсером Миранды Дэниелс.

— Бывшим продюсером, — объявил Креа.

— Несказанно рад знакомству, — сообщил ему я и посмотрел на Мило. — Я пытаюсь до тебя дозвониться со вчерашнего утра, Чавес. У меня уже начало появляться подозрение, что ты меня больше не любишь.

Мило поднял руку и тут же повернулся к Креа.

— Ты не можешь вот так взять и все бросить, Джонни. Ты что, собираешься отказаться от своих десяти процентов за подписание окончательного контракта?

Креа расхохотался, и его брови задергались.

— Не будет никакого окончательного контракта, Чавес. Ты хочешь получить к следующей пятнице еще пятьдесят часов в студии. Причем в определенное время. Ты спятил! Даже если б я не был сыт по горло тактикой запугивания, которую вы, неотесанные деревенские парни, любите использовать… Господи, ты видел дырку от пули, Мило?

— Лес занимается решением этой проблемы.

Креа ткнул в поверхность стола средним пальцем.

— Если Лес занимается решением проблемы, я хочу знать, почему не могу с ним связаться, в то время как в меня кто-то стрелял. Где этот сукин сын?

— Я же тебе сказал, он в Нэшвилле. Контракт на продолжение сотрудничества с «Сенчури»…

— Забудь о контракте. Я приехал сюда, чтобы встретиться с Лесом, я хотел увидеть деньги и хоть какой-то намек на то, что получу серьезную защиту. — Он искоса посмотрел на меня и фыркнул. — Но я не вижу ничего даже отдаленно на это похожего. Должен тебе сказать, что у меня полно других дел, Мило. Adios.

Джон Креа встал, поправил челюсть, потом авиаторские очки и куртку и отправился по своим делам в сопровождении сильного запаха туалетной воды «Олд спайс».

Мило внимательно посмотрел на свою еду, затем на мою, потянулся через стол, забрал из моей корзинки самый большой завиток картошки фри и начал старательно его разворачивать своими крупными пальцами.

— Он почти такой же щеголь, как ты, — заметил я.

Выражение лица Мило меняется очень медленно, если вообще меняется, поэтому приходится смотреть ему в глаза. Сейчас они были темными и сосредоточенными. И сердитыми.

— Джонни одно время работал с Мелом Тиллсом, — ответил он. — Однажды они давали концерт на авианосце, и вся компания, включая мелких посыльных, получила летные куртки; вот у Джонни и возникло в некотором роде помутнение.

— О чем он только что говорил?

Мило откусил самый крошечный в мире кусочек картофельной палочки.

— Очередные проблемы с контрактом Миранды в «Сенчури рекордс». В воскресенье, когда Креа примерно около двенадцати часов ночи выходил из студии, в него кто-то стрелял. Он услышал характерные звуки и почти сразу сообразил, что к чему. Приехала полиция, они нашли в дверном проеме пулю и сказали, что сразу займутся этим делом.

— Стрелял снайпер. Как и в Джули Кирнс. Спасибо, что рассказал.

— Я все равно собирался.

— Не сомневаюсь, что рассказал бы. После того, как возложил цветы на могилу Джули Кирнс.

Мило наградил меня сердитым взглядом.

— Кирнс превратила мою жизнь в ад. Она нас обокрала. И ты еще надеешься, что я стану лить по ней слезы?

— Нет, от тебя я ни на что такое не рассчитываю. Только Джули Кирнс не брала вашу пробную пленку, Мило.

Я рассказал ему про последние несколько дней, когда я следил за Джули, включая полный отчет о разговоре и ссоре с Эрейни, и выложил свои мысли о том, что в самом ближайшем будущем, возможно, займусь чем-нибудь другим.

Мило закончил расчленять и поедать пружинку из картошки, достал из кармана упаковку влажных салфеток с лимонным запахом, распечатал ее и начал старательно стирать жир с рук, включая и тот, что забрался под ногти.

— Мне очень жаль, Наварр. Ты это хотел услышать? Если хочешь слинять и предоставить разбираться во всем полиции, давай, кто тебе мешает? Мы с Лесом что-нибудь придумаем.

— Дерьмо собачье.

Черные глаза Мило уставились на меня.

— Что это было?

— Ты и Сент-Пьер не собираетесь ничего придумывать, Мило. То, что происходит, касается не только пропавшей пленки. Здесь стреляют в людей, причем один уже мертв. Что, черт подери, тут творится?

Он посмотрел на меня взглядом быка, которому ужасно хочется спать и лениво на меня нападать.

— Ты знаешь, кто такой Лес Сент-Пьер, Трес? Лес либо заключал контракты, либо выступал в роли продюсера у всех артистов из Техаса начиная с 1980 года. Миранда Дэниелс не первая певица, из-за которой у него возникли проблемы с местными спонсорами из-за того, что он попытался перевести ее в высшую лигу. Бывали ситуации и похуже.

— Интересно, почему я тебе не верю?

Мило положил ладонь на стол и начал медленно стучать пальцами, каждым по очереди, словно хотел убедиться, что они в полном порядке и действуют.

— Мне нравится моя работа, Наварр. Это не только заключение чужих контрактов. Я начал продавать и собственные за пятнадцать процентов с каждого. Если «Сенчури рекордс» согласится работать с Мирандой Дэниелс, мое имя станет известным.

— Я так и не услышал ответов на свои вопросы.

— Ты готов продолжать на меня работать?

— Я работал на разных адвокатов, Мило. Знаешь, что мне в этом больше всего не нравится? Они постоянно тебя проверяют. Показывают маленький уголочек дела и смотрят, как ты с ним справишься. Иногда их осторожность бывает очень кстати. Но гораздо чаще ты оказываешься в опасной ситуации, потому что не знаешь всей картины и в конце концов кто-то обязательно пострадает. Учитывая, что мы знакомы пятнадцать лет и уже ходили по этой дороге, я надеялся, что ты решил опустить стадию проверки. Видимо, я ошибся.

Мило продолжал постукивать пальцами по поверхности стола.

— Ладно.

— В каком смысле?

— После того как ты согласился заняться Джули Кирнс, я за прошедшую неделю сделал несколько телефонных звонков насчет тебя.

— Телефонных звонков, — повторил я. — Какого рода?

— Например, поговорил с Роджером Шуманом. Он сказал, что ты отлично справился с работой — просто виртуозно вышвырнул в окно его кабинета гангстера-ростовщика. Мэнни Форестер тоже кое-что про тебя сообщил. Складывается впечатление, что ты умеешь добиваться результатов в непростых ситуациях. Он добавил, что, если бы все его головорезы имели степень доктора философии, они были бы так же надежны, как и ты.

— Ты звонил, чтобы узнать про меня? Тебе потребовались рекомендации?

Мило пожал плечами.

— После Сан-Франциско прошло много времени, Наварр. Я подумал, что такая работа должна у тебя хорошо получаться, и рад, что не ошибся.

— Больше никаких проверок, Мило. Что происходит?

Тот собрался что-то сказать, но передумал, продолжая выбивать дробь пальцами по столу.

— Леса нет в Нэшвилле. Он пропал две недели назад.

Я взял в руки пластмассовый нож, потянулся через стол и отрезал половину нетронутого Мило чизбургера, лежавшего в его корзинке.

— И ты ничего не сообщил в полицию даже после того, что случилось с Джули Кирнс?

— Все не так просто. Лес… — Мило пытался подобрать правильные слова, нечто нейтральное с юридической точки зрения, но в конце концов сдался. — Лес трахается со всеми подряд. Он эксцентричен. Кроме того, что он пьет, у него масса других дурных привычек. Лес принимал наркотики и иногда пропадал на несколько дней, а мы его прикрывали, говорили, что его нет в городе, совсем как сейчас. Я не уверен…

— Он раньше пропадал так надолго?

Мило покачал головой.

— И все равно… — Он смущенно замолчал, потому что сам не верил в то, что собирался сказать.

— Ты думаешь, что его исчезновение может быть связано с пропажей пленки, — подсказал я ему, — и попыткой застрелить Джона Креа. А теперь еще и с убийством Джули Кирнс. Ты считаешь, что это все из одной оперы — и кто-то сильно рассердился из-за контракта, который вы собрались подписать.

— Боюсь, что так.

— Жена не сообщила в полицию, что Лес пропал?

На лице Мило появилось такое отвращение, что я сразу понял — миссис Сент-Пьер не самый его любимый предмет разговора.

— Давай-ка я расскажу тебе про Сент-Пьера, его жену и полицию. Примерно полгода назад, когда Лес сбежал в предыдущий раз, Эллисон обратилась в отдел поиска пропавших людей. И знаешь, что ей ответили?

Я ел чизбургер и ждал.

— Они ответили, что Лес уже числится пропавшим. Целых семь лет. Похоже, у его бывшей подружки возникла та же проблема. Он исчез, она сообщила в полицию и забыла поставить их в известность, когда он снова объявился. А они не стали тратить на него силы и закрывать дело. Невероятно, правда?

— Такое иногда случается. У них куча дел, которые на девяносто процентов разрешаются сами собой, прежде чем копы успевают что-то предпринять.

— Ну, хорошо. На сей раз Эллисон не спешит заявлять о его исчезновении. Лес время от времени шутил по поводу того, что собирается сбежать в Мексику. Эллисон думает, что он так и сделал, и не слишком горюет.

— Мы говорим сейчас не просто о пропавшем человеке, Мило. Ребята из убойного отдела захотят побеседовать с Лесом. И тебе придется им про него рассказать.

Мило принялся потирать затылок.

— Все гораздо сложнее, Наварр. Одно дело, когда наши клиенты считают Леса эксцентричным; естественно, его эскапады время от времени всплывают на поверхность. Например, жена рассказывает, что он уехал из дома после грандиозного скандала, и все такое. Такое ему прощают, потому что он Лес Сент-Пьер. Но как только пройдет слух, что он на самом деле пропал и что я его не могу найти, что только Мило Чавес обороняет форт… — Он поднял руки над столом. — Мне необходимо его найти. Быстро и тихо. И у меня нет времени искать помощи на стороне.

— Умеешь же ты сказать человеку приятное.

Засунув руку в карман, Мило достал такого размера пачку денег, какая могла поместиться только у него, причем так, чтобы карман не оттопыривался, — пятидесятидолларовые купюры, свернутые в рулончик толщиной с банку кока-колы.

— Раз твоему боссу не нравится наше дело, можем обойтись и без посредников.

— Нет, — сказал я. — У меня нет собственной лицензии. И сейчас сложилась ситуация, когда, возможно, я ее никогда не получу.

— Мне все равно.

— Я же сказал, что собираюсь завязать с этой деятельностью.

Мило положил деньги на стол бочком и подтолкнул в мою сторону.

— Ты все равно будешь заниматься расследованием убийства Кирнс, Наварр. И ни за что не успокоишься, пока не выяснишь, почему что-то произошло, когда ты за ней следил. Я тебя хорошо знаю. Так почему бы не позволить мне заплатить?