Роберт Асприн
В «Распутном Единороге» медленно текла ночь. Медленно не в том смысле, что не было драк (они были), или было мало посетителей (с ними тоже все обстояло благополучно), нет, по-иному — словно размеренные шаги узника на пути к виселице, ибо Санктуарий умирал, а с ним клонился к гибели и «Единорог». Все больше людей с каждым днем покидало город, а те, кто оставались, становились все более отчаянными и порочными по мере углубления кризиса.
Предисловие автора
Отчаянные люди опасны, при малейшей угрозе они теряют человеческий облик, превращаясь тем самым в мишень для НАСТОЯЩИХ хищников, стекавшихся в город подобно волкам, предчувствуя легкую добычу. Всякий, обладающий крепкими ногами и хотя бы долей здравого смысла, уже давно бежал из Санктуария.
Таким размышлениям предавался рассказчик Хаким, сидя в таверне за чашей дешевого вина. Сегодня он даже не стал, как обычно, притворяться немного пьяным, внимательно прислушиваясь к разговорам за соседними столами. Хаким знал каждого из сидящих здесь, и ни за кем из них не было смысла шпионить, хотя притворяться безразличным тоже не стоило.
Завтра он покинет Санктуарий и отправится куда глаза глядят, в одно из мест, где люди легко расстаются с деньгами, а талант непревзойденного рассказчика оценят по достоинству. Хаким горько улыбнулся в ответ на свои решительные мысли, зная, что все это ложь.
Он любил этот павший город так же, как и ту твердую породу людей, которая в нем обитала. Природная, неиссякаемая жизненная сила поднималась в Санктуарии и уходила прочь под землю. Город был раем для рассказчика. Если Хаким все же покинет Санктуарий, у него останется довольно рассказов на целую… нет, на целых две жизни. Большие истории и маленькие рассказики, в зависимости от толщины кошельков слушателей. Эпосы о яростных битвах между воинами и волшебниками, крохотные повести о простаках, заслышав которые, не устоит сердце самого угрюмого из живущих. Все, от Принца-губернатора с его проклятой богом элитной гвардией до последнего из воров, были лишь зерном для мельницы Хакима. Даже направляй он действо сам, вряд ли бы актеры лучше исполнили роли.
В очередной раз подняв чашу с вином, рассказчик улыбнулся уже более естественно. Вдруг его взгляд упал на входившего в таверну посетителя, и рука застыла на полпути.
Много лет назад во Владивостоке, на выступлении в одной из школ, я читал свои морские стихи и рассказывал о дальнем рейсе, о том, что у нас случалось в Арктике, у берегов Кубы и Индонезии, кого встречали, что интересного видели, а ребята наперебой спрашивали:
Культяпка!
— А акул видели?
Хозяин «Распутного Единорога» долгое время отсутствовал, не раз возбуждая у завсегдатаев пересуды о своей судьбе. И вот он снова здесь, собственной персоной, огромный как целая жизнь… ну, может, чуть меньше.
Прищурив глаза, Хаким наблюдал, как Культяпка ринулся к бару, хватая бутылку вина. Его привычные пальцы никак не могли совладать с пробкой. Не в силах больше сдерживать любопытство, старый сказитель вскочил со стула и с удивительной для его лет прытью ринулся вперед.
— А китов встречали?
— Культяпка, — окликнул он пришедшего со всем дружелюбием, на какое только был способен, — приветствую твое возвращение.
— А когда-нибудь тонули?
Здоровяк выпрямился и повернулся, уставившись пустыми глазами на дерзкого.
— Хаким! — мясистое лицо неожиданно сморщилось в широкой улыбке. — Хвала богам, в мире все обстоит по-прежнему.
— А кого-нибудь спасали?
К удивлению рассказчика, Культяпка, вот-вот готовый разразиться рыданиями, шагнул вперед, намереваясь обнять старика, словно вернувшегося блудного сына. Отступая на шаг, Хаким поспешно поставил меж ними винную чашу.
— А плавание было кругосветным?
— Тебя давно не было видно, — промолвил рассказчик, отбросив всякий намек на хитрость, — где ты был?
— Был? — глаза мужчины снова уставились в никуда. — Да, я отсутствовал. Сколько времени прошло?
Я отвечал, что и тонули, и спасали, и акул и китов видели, и плавание действительно было кругосветным…
— Больше года, — рассказчик был озадачен, но не собирался останавливаться с расспросами.
Вдруг встал один бойкий мальчишка и сказал:
— Целый год, — пробормотал Культяпка. — Это похоже на туннель! Я был в туннеле. Это было… — он жадно хлебнул вина, наполнил в рассеянности чашу Хакима и начал свой рассказ.
— Вот здорово было бы, если бы вы написали для ребят большую морскую книжку! На все бы вопросы разом ответили!
Привыкший собирать сказания воедино из недомолвок и обрывков фраз, рассказчик быстро ухватил суть злоключений Культяпки.
Хозяин таверны был скован заклятьем чародея в лабиринте туннелей под улицами Санктуария. Сражаясь с собственным отражением, он убивал и падал мертвым сам день за днем, пока сегодняшним вечером внезапно не обнаружил себя целым и невредимым.
Я сам любил в детстве читать книги о приключениях, о путешествиях, потому-то и оказался на берегу Тихого океана и стал матросом. Совет мальчишки мне запомнился. И взрослые серьёзные люди — Корней Иванович Чуковский, Валентин Петрович Катаев, Агния Барто, автор знаменитой книги про капитана Врунгеля Андрей Некрасов и многие друзья советовали мне то же самое. Да и замечательный издатель детских книг Константин Федотович Пискунов не раз говорил:
Пока Культяпка снова и снова повторял свою мрачную повесть, описывая холод металла и боль ран, Хаким сопоставлял эпизоды рассказа. Все сходилось.
Недавно кто-то принялся охотиться за чародеями, лишая их жизни прямо в постели. В конце концов кинжал убийцы сразил того, кто наложил на Культяпку ужасное заклятье и вернул его к нормальной жизни. Интересная история, но совершенно бесполезная для Хакима.
— Обязательно напишите весёлую морскую книжку для детей! Для мальчишек!
Во-первых. Культяпка явно желал поведать свои злоключения всякому, у кого достало бы терпения выслушать его до конца, тем самым отбивая клиентуру у толкователей из вторых рук. Вторым и более важным было то, что это был плохой рассказ. Мотивы были неясны, концовка слишком поспешна, да и тесной связи между героями истории не было. Хорошо было лишь то, что сам очевидец рассказывал о своих перипетиях, но с каждым повторением ценность истории будет падать. Получалось скучновато.
Не нужно быть даже мастером в своем ремесле, чтобы прийти к такому заключению. Оно было настолько очевидно, что Хаким начал уставать от монотонного бормотания.
Я в то время писал уже большую «взрослую» книгу и собирался в новое плавание. Но тут случилось со мной неприятное происшествие: крепко зацепило меня корабельным тросом, и я, весь в гипсе, надолго застрял на берегу. И вдруг неожиданно для себя, отложив «взрослые» дела, написал для ребят повесть «Весёлое мореплавание Солнышкина», а потом «Солнышкин плывёт в Антарктиду» — про приключения доброго компанейского парнишки, который стал лихим моряком.
— Ты, должно быть, устал, — прервал он рассказчика, — не дело мне задерживать тебя. После того, как ты отдохнешь, мы можем вернуться к разговору, — он повернулся, чтобы покинуть заведение.
— Эй, а как насчет вина? — сердито окликнул сказителя Культяпка. — Ты еще не заплатил.
Хаким не замедлил с ответом:
А потом были книги: «Морями-океанами» и «Волны словно кенгуру» — о кругосветных плаваниях. А следом — «Что случилось на границе», потому что дружил с пограничниками и ходил с ними тигриными тропами. А дальше — «Коготь динозавра», потому что не раз ездил по пустыням Монголии к тем местам, где раскапывали останки динозавров. И книги стихов «Морской сундучок» и «Сорок белых кораблей» — потому что какое же море без морских стихов и песен. И получилось, что все эти книги — для детей.
— Платить? Я не заказывал, ты сам наполнил мне чашу. Сам и плати, — Хаким тут же пожалел о сказанном, поскольку Культяпка сурово обращался с теми, кто отказывался платить, так, что прославился на весь Лабиринт. Однако к его удивлению, тот не сопротивлялся.
— Ладно, — пробормотал здоровяк, — но пусть это не входит у тебя в привычку.
Конечно, ответить на все ребячьи вопросы мне пока не удалось. Но, может быть, я ещё напишу кое-что. Про тех людей, которые спасли меня во время войны. И про то, как дружил со старшими мальчишками, которые и заразили меня мечтой о море. Они тоже мечтали о дальних плаваниях и полётах, пели песенки о капитане Гранте и о весёлом ветре. Но грянула война — и все они ушли на фронт и погибли в жестоких боях, защищая Родину.
Покидая «Единорог», старый сказитель почувствовал столь редкий для него укол совести. Пускай он не питал к Культяпке любви, но ничего плохого желать ему тоже не собирался.
Великан не просто потерял год жизни, он потерял огонь, ту жесткость, благодаря которой снискал себе уважение преступного мира и города. Пускай он не утратил физической силы, но былой дух покинул оболочку. Этот город не место для мужчины, который бессилен подкрепить свое притязание действием.
Я их всегда помню. Всю жизнь чувствую, что они рядом со мной — в плавании, в полёте, в дальней дороге. Плывут, поют, задают разные вопросы. И мне на них хочется — надо! — хорошо и честно ответить.
Конец рассказа Культяпки на виду, и он не слишком уж приятный. Возможно, что с небольшими изменениями, у рассказа (но не у мужчины) есть будущее.
Углубившись в раздумья, Хаким растворился в тенях Санктуария.
В и т а л и й К о р ж и к о в
МОРСКОЙ СУНДУЧОК
Стихи и рассказы
КАЧКА
Вонда МАКИНТАЙР
В ПОИСКАХ СЭТАНА
На исходе дня четверо замерзших, уставших и голодных путников спустились с гор и вошли в Санктуарий.
ПАУЧОК
Наблюдая за путешественниками, жители города посмеивались за спиной маленького отряда. Все четверо были вооружены, но и тени враждебности не чувствовалось в их поведении. Толкая друг друга, они изумленно крутили головами вправо и влево, словно никогда не бывали в городе. Так оно, собственно, и было.
Не замечая насмешек окружающих, путники пересекли базарную площадь и оказались непосредственно в городе. День клонился к закату. Крестьяне собирали пожитки и сворачивали торговые палатки. Мощеная булыжником неровная мостовая сплошь была засыпана капустными листьями и гнилыми фруктами, а по открытому водостоку плыли бесформенные комки дерьма.
Как-то в конце лета взяли мы в таёжном порту на теплоход лес для Японии, спустились вечером по реке вдоль желтеющих шумных берегов и побежали по морю.
Чан, стоявший позади Весс, приподнял свой тяжелый куль.
— Давайте остановимся и купим что-нибудь поесть, — предложил он, — до того, как все разойдутся по домам.
А утром стали мыть судно. Грязь долой, щепу долой! Кто внизу палубу из шлангов окатывает — брызги радугой во все стороны, кто возле шлюпок. А мне с дружком досталось мыть мостик и палубу возле рулевой рубки.
Не останавливаясь, Весс закинула свой сверток повыше на плечи.
Щёткой драили, шваброй мыли.
— Не здесь, — ответила она. — Я устала от черствого хлеба и сырых овощей. Хочу поесть горячего.
И зашагала дальше, зная, что сейчас испытывает Чан. Она бросила взгляд на Эйри, которая, завернувшись в длинный темный плащ, плелась, согнувшись под тяжестью груза. Эйри была выше ее ростом, почти вровень Чану, но очень, худая. Глаза от волнений и долгого пути ввалились, чувство раскованности, присущее ей, пропало.
Вымыли, вычистили — всё бело! Солнце светит, словно и ему приятно на такую чистоту смотреть. И море, и небо чистые. Только где-то далеко-далеко у горизонта тучки похаживают.
— Наша неутомимая Весс, — заметил Чан.
— Я тоже устала! — возразила она. — Ты что, собрался разбить лагерь прямо на улице?!
Капитан вышел из рубки, сощурился, прошёл из угла в угол, окинул взглядом палубу, стены, ничего не сказал, лишь кивнул. Значит, хорошо. А потом вдруг поднял голову и весь потянулся вверх.
— Нет, — смущенно ответил он под звонкий смех Кварц.
В первой же деревне, что попалась им на пути всего два месяца назад, хотя им казалось, что с того момента прошла целая вечность, путешественники попытались заночевать на свободном поле. Поле оказалось общинным, и будь в деревне тюрьма, они непременно очутились бы там. Как бы то ни было, путников довели до околицы и посоветовали никогда не возвращаться. Попавшийся по дороге пилигрим объяснил им, что такое деревни и тюрьмы, и теперь они могли, пускай и с некоторым смущением, вспоминать об этом, как о забавном происшествии.
— А это что? — спрашивает.
Маленькие городки, в которых путники уже успели побывать, ни, по размеру, ни по количеству жителей, ни по шуму и в подметки не годились Санктуарию. Весс не могла себе даже представить столько людей, такие огромные здания и столь ужасающий запах. Она надеялась, что в самом городе нет такой вони. Проходя мимо рыбного ряда, ей даже пришлось задержать дыхание. День и впрямь клонился к вечеру, а на дворе уже стояла холодная поздняя осень. Каково же здесь в конце долгого летнего дня. Весс было страшно даже подумать.
Я тоже посмотрел вверх и оторопел. В углу, под навесом, золотится паутинка, а на ней лесной паучок качается. И откуда только взялся! И мылом ведь мыли, и щёткой драили.
— Остановимся в первой попавшейся гостинице, — предложила Кварц.
— Согласна, — ответила Весс.
Капитан махнул пальцем:
Не успели они дойти до конца улицы, как сгустились сумерки и рынок моментально опустел. Весс показалось странным, что все исчезли как по мановению волшебной палочки, но люди, без сомнения, тоже устали и спешили вернуться домой к ужину и горячему очагу. Она вдруг почувствовала себя бездомной, потерявшей всякую надежду, ведь они пустились на поиски давно, а шанс на удачу был слишком мал.
— Убрать паука!
Улица неожиданно стала уже, и вокруг путников нависли темные громадины зданий. Весс остановилась у развилки, оканчивающейся тремя тупиками шагах в двадцати от нее.
— Куда теперь, друзья?
Сбегал я за тряпкой, возвратился, а паучка-то нету. Ни паучка, ни паутинки. Может, ветром сдуло, а может быть, каплями сбило. Солнце вон припряталось, мы к тучам подобрались, дождь накрапывает.
— Нам нужно спросить кого-нибудь, — утомленно произнесла Эйри.
— Если мы кого-нибудь найдем, — с сомнением ответила Весс.
Тут выглянул капитан, посмотрел вверх — нет паутины — и кивнул: «Порядок».
Эйри подошла к темному углу.
— Человек, — вопросила она, — где найти ближайшую гостиницу?
Следующим утром поднялся я к рубке. Опять паутинка горит, тоненькая-тоненькая. Опять паучок на ней качается. Ни волн, ни ветра не боится.
Остальные пристально всмотрелись в неясную нишу, и действительно, там скорчился человек, который пытался приподняться. Весс приметила сумасшедший блеск в глазах.
— Гостиницу?
А рядом опять стоит капитан и его разглядывает. Я снова бросился за тряпкой. Капитан махнул рукой, говорит:
— Ближайшую, будьте так любезны, подскажите. У нас позади долгая дорога.
Тень усмехнулась:
— Отставить! Сейчас, кажется, дождь пойдёт.
— Тебе не найти приличной гостиницы в этой части города, чужеземец. Однако в таверне на углу наверху есть комнаты. Возможно, она подойдет тебе.
— Благодарю, — подувший ветерок взъерошил ее короткие волосы и заставил поплотнее укутаться в плащ.
И в самом деле — стало вдруг прохладно, мрачно. Паучок стал сматывать паутину и только в щёлочку под крышу спрятался, из туч полетело по всему морю: пах! пах!
Путники направились в указанном направлении, не заметив, как незнакомец позади скорчился в приступе беззвучного смеха.
Подойдя к таверне. Весс недоуменно воззрилась на вывеску, гласившую «Распутный Единорог». Даже для юга, где все таверны носили странные названия, это было чересчур. Внутри было темно и накурено. Шум в зале стих, когда вошли Весс и Чан, но поднялся с новой силой при виде Кварц и Эйри.
— Не трогать паука! — рассмеялся капитан. — Он нам погоду будет предсказывать.
Весс и Чан ничем не отличались от обитателей южных гор: он посветлее, она потемнее. Весс всюду могла сойти за обычную горожанку, но Чан своей красотой всегда привлекал общее внимание. Однако и его красивые черты меркли при одном взгляде на матовую кожу и черные волосы Эйри. Весс улыбнулась, представив себе, что произойдет, если она вдруг откинет платок и покажет себя.
Не трогать так не трогать. Да и веселей с ним: свой, таёжный!
Чтобы войти в таверну. Кварц пришлось пригнуться. Выпрямившись, ростом она оказалась выше всех посетителей, и дым под потолком вился вокруг ее головы. Отправляясь в путешествие, Кварц коротко постриглась, ярко-рыжие кудри обрамляли ее бледное лицо. Не обращая никакого внимания на посетителей, она сбросила с плеч синий шерстяной плащ и свалила поклажу на пол.
От запаха пива и жареного мяса у Весс потекли слюнки. Она направилась к мужчине за стойкой.
Так он и прижился. Как только начнёт паутинку сматывать, все шумят:
— Человек, — заговорила она, тщательно произнося слова на языке Санктуария, который использовали торговцы всего континента, — ты владелец таверны? Моим друзьям и мне нужен ночлег и ужин.
Ее просьба показалась Весс самой обычной, но хозяин таверны искоса глянул на одного из посетителей. Оба рассмеялись.
— Задраить иллюминаторы: паук сматывается!
— Комнату, молодой господин? — обратился хозяин не к Весс, а к Чану, покинув стойку. Весс в глубине души улыбнулась. Подобно всем друзьям Чана, ей не впервой было видеть, как люди влюблялись в него с первого взгляда. С ней произошло бы то же самое, но Чан и Весс знали друг друга с детских лет, и их дружба была куда крепче и глубже негаданно вспыхнувшей страсти.
А если будет тихо и ясно, то развесит свою сеть и бегает по ней из стороны в сторону, словно драит, чистоту наводит, чтоб не ругали. Пароход-то у нас чистый.
— Комнату? — повторил трактирщик. — Еду для вас и ваших леди? Неужели это все, на что способно мое богоугодное заведение? А может, вы хотите танцев? Жонглеры, арфисты и скрипачи: просите и все будет ваше! — тон хозяина не был ни любезным, ни дружелюбным, в нем чувствовалась только насмешка.
И команде это понравилось. Один ему муравьиное яичко из коры выковырнет. Другой мошку выловит.
Чан бросил непонимающий взгляд на Весс. Сидевшие поблизости разразились хохотом. Весс была только рада тому, что ее смуглая кожа скрыла раздражение и гнев. Чан густо покраснел до кончиков белокурых волос. Весс сообразила, что над ними смеются, но по-прежнему не могла взять в толк, почему, и решила сохранить вежливость.
— Нет, человек, спасибо за гостеприимство. Нам нужна свободная комната и еда.
— Мы бы не отказались умыться, — добавила Кварц.
Пришли в Японию — исчез паучок. И все про него забыли. Да и где тут помнить! Шумят над головой громадные краны, поднимают брёвна, бегают по трапам в жёлтых касках японские грузчики, кричит на причале паровоз, лязгают вагоны…
Бросив на них раздраженный взгляд, трактирщик снова обратился к Чану.
— Молодой господин позволяет своим леди говорить за него? Это какой-то иноземный обычай или вы слишком высокородны, чтобы снизойти до разговора с простым хозяином таверны?
Но вот повернули мы обратно — и сразу его вспомнили. Кто-то пожалел:
— Я не понимаю тебя, — ответил Чан. — Весс говорит за всех нас. Нам что, нужно говорить хором?
Отступив на шаг назад, трактирщик, подчеркнуто поклонившись, показал рукой на свободный стол.
— Наверное, подцепили нашего морячка бревном, унесли.
Весс бросила поклажу на пол рядом со стеной и облегченно рухнула вниз. За ней последовали остальные, а Эйри еле держалась на ногах.
Капитан вслух подумал:
— У нас по-простому, — заявил трактирщик. — Пиво или вино? Есть мясо и хлеб. У вас найдется чем платить?
Он снова обращался лишь к Чану, не обращая внимания ни на одну из женщин.
— А может, спрятался? Боялся, чтоб в Японии не оставили? Так зачем нам его оставлять!
— Какова цена?
— Я беру за четыре ужина и постель. Завтракать будете в другом месте, я рано не открываю. Кусок серебра вперед.
— Включая ванну? — спросила Кварц.
Паучишка словно этого только и ждал. Хоть забился далеко, а всё, наверное, слышал. Выбрался тут же наверх, подвесил свою пряжу в знакомом углу и давай бегать из стороны в сторону.
— Да, и это тоже.
— Мы заплатим, — сообщила Кварц, которая отвечала за дорожные расходы. Она предложила хозяину серебряную монету.
Мы работаем, порядок наводим, и он у себя чистит, как матрос, старается. А как же? Домой идём.
Трактирщик продолжал смотреть на Чана, но после долгой паузы пожал плечами, выхватил из рук Кварц монету и отвернулся. Убрав руку, Кварц под столом незаметно вытерла ее о свои грубые хлопчатобумажные штаны.
Чан снова посмотрел на Весс:
— Ты понимаешь, что происходит?
— Любопытно, — ответила та, — у них странные обычаи.
ЗВЕЗДОПАД
— У нас будет время изучить их завтра, — добавила Эйри.
Молодая женщина с тележкой остановилась около их стола. На ней была странная одежда, показавшаяся путешественникам летней, поскольку обнажала руки и плечи и полностью прикрывала грудь. «Здесь жарко, — подумала Весс.
— Весьма предусмотрительно с ее стороны. Достаточно будет накинуть плащ, отправляясь домой, и ей не будет ни жарко, ни холодно».
— Вам эль или вино? — обратилась женщина к Чану. — Ваши жены тоже будут пить?
— Мне, пожалуйста, пиво, — ответил Чан. — А что такое «жены»? Я изучал ваш язык, но это слово слышу впервые.
ЧАСЫ
— Разве дамы не ваши жены?
Весс сняла с тележки кружку с элем, слишком уставшая и томимая жаждой, чтобы попытаться понять, о чем идет речь. Она жадно отхлебнула холодного горького пива. Кварц взяла фляжку с вином и две чаши для себя и Эйри.
Перед долгим плаванием в Америку и в Индию товарищ на прощание подарил мне часы.
— Мои спутницы Вестерли, Эйри и Кварц, — ответил Чан, склоняя перед каждой голову. — Меня зовут Чандлер. А ты…
— Я просто служанка, — испуганно ответила она. — Вам нет нужды беспокоить себя знанием моего имени. — Быстро поставив на стол кружку с пивом, служанка удалилась.
— Вот тебе, — говорит, — носи. Ни на работу, ни на обед не опаздывай!
Путники переглянулись, но тут показался трактирщик с тарелками мяса. Они были слишком голодны, чтобы раздумывать над тем, что могло испугать женщину.
Надел я их и побежал вверх по трапу.
Весс набила хлебом полный рот. Он был очень свежим и являл собой значительное отличие от их обычной пищи, состоящей из сушеного мяса, наспех пожаренных на углях лепешек и фруктов, которые им иногда удавалось купить. Однако ей доводилось есть и лучше.
— Мне не хватает твоего хлеба, — сообщила Весс Кварц на родном языке. Та улыбнулась.
Целую неделю наш пароход гудел в сыром тумане, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Я стоял на вахте и то и дело поглядывал на часы. Правильно идут, да только что-то очень медленно. Не спешат стрелки, тянется время… Туман!
Мясо было горячим и без душка, так что даже Эйри ела с некоторым аппетитом, хотя всегда предпочитала сырое.
Группа завсегдатаев у стойки неожиданно разразилась громким хохотом.
Но потом подул ветерок, небо проветрилось, заголубело, по волнам запорхали солнечные искорки — и часы словно бы заработали быстрей!
— Бучел, всякий раз, как ты появляешься в Санктуарии, ты затягиваешь одну и ту же всем давно надоевшую песню, — насмешливо проговорил один из них. — Всякий раз у тебя наготове секрет, интрига или некое чудо, которое сделает тебя богатым. Почему бы тебе не присоединиться к нам и не поискать честное ремесло?
Раздался новый взрыв смеха, к которому присоединился высокий, плечистый молодой человек, являвшийся объектом насмешек.
Вышли мы все на корму — палубу от ржавчины чистить. Стучим кирками, дерём скребками до блеска. Ходят руки туда-сюда, как пружины. Ветер мокрую спину холодит, рвёт вверх рубаху, как крылья. Хоть и нелегко нам, а весело.
— Посмотрим, — ответил тот. — На этот раз у меня с собой нечто, что откроет мне путь в императорский дворец. Завтра глашатаи возвестят об этом, — мужчина знаком приказал подать еще вина компании собутыльников, неутомимо остривших и подшучивавших над ним.
И время торопится. Посмотрел на часы — час пролетел. Глянул снова — второй куда-то делся!
В таверне прибавилось посетителей. Зал гудел, дым резал глаза.
Холодный ветерок перебил на миг запах пива, шипящего мяса и немытых тел. Повисла тишина, и Весс быстро осмотрелась вокруг, чтобы убедиться, не нарушила ли она какой-нибудь не известный ей обычай. Внимание всех в зале было приковано к входу, где появилась на первый взгляд ничем не примечательная фигура в плаще, не будь исходившего от нее духа силы и самообладания.
Заработался я, разошёлся и не заметил, как задел рукой угол трюма. Решил снова взглянуть на часы, смотрю — что такое?! Уже час работаю, а время то же самое, что и раньше.
— Садись с нами, сестра! — выкрикнула, повинуясь неясному порыву, Весс.
Я прислушался — молчат часы. И стрелки не шелохнутся.
В мгновение ока незнакомка оказалась у стола путешественников. Стул, на котором сидела Весс, с грохотом опрокинулся, а она сама оказалась прижатой к стене, с кинжалом подле горла.
— Кто назвал меня «сестрой»? — с длинных, серебристо-серых волос слетел капюшон. На лбу женщины сверкала яркая голубая звезда, и в ее свете элегантные черты лица незнакомки казались пугающими и зловещими.
Подошёл наш боцман и спрашивает:
Весс уставилась в горевшие яростью глаза стройной, высокой женщины. Острие кинжала вплотную прижалось к яремной вене. Малейшее движение ее самой или кого-то из спутников, и Весс неминуемо отправится в мир иной.
— Я не имела в виду неуважение… — Весс запнулась, едва не вымолвив «сестра» снова. Именно само слово, а не интонация голоса вызвали такую реакцию. Женщина путешествовала инкогнито, и Весс неосторожным словом раскрыла тайну. Простым извинением в таком случае не обойтись.
— Что, зашиб? Вот беда! Подарок ведь!
С лица упала капля пота. Чан, Эйри и Кварц были готовы к защите, и если Весс ошибется повторно, то с поля боя придется убирать не один труп.
А потом прищурил глаз, смекнул что-то и кивнул вниз на машину:
— Мое недостаточное знание вашего языка оскорбило вас, молодой господин, — продолжила Весс, надеясь, что уж если не тон, то хотя бы обращение было вполне пристойным. Задеть кого-либо неверным тоном во многих случаях могло сойти с рук, но со словами дело обстояло иначе.
— Ты к Федотычу сбегай, попроси. Он мастер!
— Молодой господин, — повторила Весс, продолжая оставаться среди живых, — кто-то посмеялся надо мной, переведя слово «фреджоджан» как «сестра».
— Возможно, — ответила разъяренная женщина, — что означает «фреджоджан»?
— Это знак мира, предложение дружбы, приветственное слово гостю и другой ребенок тех же родителей.
Кончили мы работу. Я помылся и побежал в машинное отделение. Открыл дверь, а оттуда пахнуло горячим маслом и как загрохочет: ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту! Словно где-то внизу паровоз бегает. Я осмотрелся: стою на лестничной площадке, как на крыше десятиэтажного дома, а где-то внизу, как раскрашенные игрушки, громоздятся разные механизмы, трубы, цистерны, рычаги. И среди них ходят вверх-вниз сверкающие поршни. От них-то и идёт паровозное ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту.
— Ага. Тебе нужно слово «брат», которым приветствуют мужчин. Назвать мужчину «сестрой», словом для женщин, значит нанести оскорбление.
— Оскорбление?! — на лице Весс отразилось искреннее удивление.
Спустился я по металлической лестнице к Федотычу, а он сам мне навстречу из боковой дверки выходит. Громадный, согнулся, еле в дверях помещается. Весь в капельках пота. Вытирает могучие руки ветошью и кивает:
Женщина отняла кинжал от ее горла.
— Дикарка, — дружелюбно заметила женщина. — Варвары не могут оскорбить меня.
— Что?
— Здесь тоже есть проблема с переводом, — заметил Чан. — В нашем языке слово для чужака, пришельца, также переводится и как варвар. — Он улыбнулся своей прекрасной улыбкой.
Весс пододвинула стул. Рукой она нащупала под столом пальцы Чана, который легонько погладил ее по руке.
— Часы! — кричу. А сам поглядываю то на поршни, то на великанские руки Федотыча. Думаю: ими как раз только с поршнями управляться. А как возьмёт своими ручищами мои часики, нажмёт — в пятак превратит!
— Я хотела только предложить место, ведь вся зала полна.
Спрятав кинжал в ножны, незнакомка пристально глянула в глаза Весс. Слегка вздрогнув, та представила себе, что с удовольствием могла бы провести ночь с Чаном с одной стороны и незнакомкой с другой.
А Федотыч раскрыл ладони, кивает мне: клади.
«Или ты можешь лечь в центре, если захочешь», подумала она, выдержав взгляд.
Послушал он часы. Отковырнул ногтем крышечку, посмотрел на колёсико внутри. Быстрое, как штурвальчик. И тоненькое, прикоснись — сломаешь. Федотыч подул на него и кивнул:
Та рассмеялась, и Весс не смогла определить, чем вызван ее смех.
— Оставляй. Часа через два зайдёшь.
— Раз другого места нет, то я сяду с вами. Мое имя Литанде.
Назвав себя, путешественники предложили ему — Весс заставила себя думать о Литанде, как о мужчине во избежание новой обиды — вина.
Два я не вытерпел. Ходил по палубе, смотрел на летучих рыб. А сам всё тревожно думал: «Да, ничего себе руки!»
— Я не могу принять ваше вино, — ответил Литанде, — но для знакомства предлагаю пустить по кругу самокрутку. — Завернув мелко порубленную траву в сухой лист, он поджег его, затянулся и выдохнул дым. — Вестерли, фреджоджан.
Весс согласилась из вежливости. Когда она кончила кашлять, горло пересохло, а от сладкого аромата слегка закружилась голова.
Часа через полтора спустился я снова в машину. Вижу, Федотыч как раз крышечку часов пальцем нажал, повернул и прихлопнул: щёлк! Потом взял осторожно часы двумя пальцами, аккуратненько положил их на ладонь, преподнёс мне и улыбнулся:
— Здесь требуется умение, — улыбнулся Литанде.
Чан и Кварц оказались не более умелыми, а Эйри, глубоко вдохнув дым, закрыла глаза и задержала дыхание. Пока они с Литанде курили, остальные заказали еще эля и флягу с вином.
— Только, пожалуйста, не бей их больше ни о какие углы. Часы вежливость любят.
— Почему именно меня из всей толпы ты пригласила сесть с вами? — спросил Литанде.
Я поблагодарил его, приложил часы к уху: идут! Выбежал на палубу. Подошёл боцман, спрашивает:
— Потому что… — Весс сделала паузу, чтобы облечь интуитивное чувство в правильную словесную форму. — Ты выглядишь, как человек, знающий что происходит, ты можешь помочь нам.
— Если вам нужна информация, вы можете ее получить и не нанимая волшебника.
— Ну как?
— Ты волшебник? — спросила Весс.
Литанде жалостливо глянул на нее:
Я дал боцману послушать, и он подмигнул мне:
— Ребенок! О чем там думают ваши люди, когда посылают на юг невинных детей! — Он коснулся звезды во лбу. — Что это может, по-твоему, значить?
— Не знаю, возможно, это знак чародея.
— Тикают!
— Прекрасно. Еще несколько подобных уроков, и у тебя появится шанс выжить в Санктуарии, в Лабиринте, в «Единороге»!
Ночью лёг я спать, а часы положил рядом. Стало тихо-тихо. Только вода за бортом плещет, и за стеной машина стучит: ту-ту-ту-ту, ту-ту-ту-ту. А с другой стороны, под ухом, часы тикают: тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Не отстают, с машиной в лад работают.
— У нас нет времени, — прошептала Эйри, — возможно, что мы уже его растратили.
Кварц нежно обняла ее.
ЧЕРЕПАШЬИ ОСТРОВА
— Вы нравитесь мне, — сказал Литанде. — Скажите мне, в каких сведениях вы нуждаетесь. Возможно, я смогу подсказать вам, где вы можете получить их подешевле, недешево, но и не очень дорого. Например, у Джабала-работорговца, или у наблюдателя… — заметив выражение их лиц, он остановился:
— Работорговец!
— Он тоже собирает информацию. Не стоит волноваться.