— Ты, ублю…

Ганс зажал ладонью рот связанному человеку.

— Говори потише, Малингаза, кое-кто в этом доме все еще надеется опять заснуть. Потише и повежливее, а то я брошу этого кота к тебе на грудь. А теперь выкладывай. Ты прав насчет того, что я ублюдок, однако при чем здесь мое происхождение? Или тебе не нравятся ублюдки точно так же, как южане?

— Ганс, — задумчиво произнесла Мигнариал, — он думает, что это ты подстроил ловушку, потому что ты единственный, кому удалось спастись. А сейчас он пытается понять, откуда мне это известно. — И вдруг голос девушки стал странно чужим:

— Твое имя — Малингаза. Твою мать зовут Йорна, а твоего отца звали Малинт. Он умер от болезни, которую твоя мать называла «зеленой лихорадкой». Это было три года назад — или, может быть, четыре? Ты был женат на женщине по имени… Йена, верно? Да, Йена, но всего год назад она умерла родами. Ох, бедняжка! Ребенок выжил, но ты знал, что не сможешь позаботиться о нем.., о ней.., и отдал ее юной чете. Но эти твари скрылись из Фираки и забрали девочку с собой.

И теперь только я знаю об этом, верно, Малингаза?

Малингаза лежал на полу, дрожа и выпучив глаза.

— К-кол.., довство…

— Она — с\'данзо, — сказал ему Ганс. — У нее есть необычные способности, Малингаза. Она прочла это по твоей памяти, или по твоим потрохам, или еще как-нибудь. Как именно — даже она сама не знает. Прошлой ночью это случалось с ней дважды. Перед тем как я вышел из дома, она предупредила, чтобы я не касался кольев на стене, и сказала, что Периас ужинает у Корстика.

— Я так сказала? Ты мне не говорил об этом!

— Я собирался рассказать тебе. Мигни. Но ты же помнишь, каким я был, когда вернулся с того холма. Лежавший на полу Малингаза выдавил:

— Ты.., был.., там?

— Да. Я опоздал, потому что Мигни побежала за мной. Ночью, по улице, Малингаза! И в этот раз она велела мне не ходить и оставаться с внешней стороны стены. — Эти слова Ганса были обращены к Мигнариал. Девушка кивнула. — Но я все равно пошел. Скажу тебе правду, Малингаза: я ничуть не беспокоился ни за тебя, ни за остальных — кроме Тьюварандиса. За воротами я пустил коня галопом и так проскакал всю дорогу вверх по холму, надеясь остановить его прежде, чем он полезет через стену. По пути мне встретились четыре лошади, несущиеся вниз. Они были оседланы и взнузданы, но без седоков. Я увидел в глазах лошадей ужас и понял, что опоздал, но все равно поехал дальше. Ты хочешь знать, что я там увидел? Хочешь или нет? Ты хочешь услышать об этом, Малингаза?

Ганс потряс фиракийца за плечи. Радуга смотрела на них. Нотабль тоже уставился на Малингазу, хвост кота беспокойно подергивался. Малингаза негромко застонал.

— Может быть, ты хочешь сходить к северным воротам и порасспросить стражников? Они видели, как я выезжал за ворота и слышали, что я сказал, будто хочу дать своему коню поразмяться. А через час я вернулся к воротам галопом, на взмыленном коне. Нам с тобой действительно повезло, Малингаза, будь ты проклят! Там, на холме, было светло, как днем, потому что Недомерок возле дома и Марлл на стене превратились в факелы. Огонь до небес — желто-белое пламя в двадцать футов высотой! И еще кто-то кричал в саду, я не видел его. Он визжал, как женщина, как ребенок. Я его так и не увидел.

— Прекрати! — взмолился трясущийся Малингаза. — Не надо! Я верю тебе.

— Веришь? А ты можешь представить себе Тьюварандиса, как он висел в воздухе, пронзенный толстой веткой — пронзенный насквозь, слышишь, Малингаза? И все же он мог говорить, он пытался предупредить меня! А потом ветка обломилась и стала падать на меня, словно копье — а Тьюварандис все еще висел на ней! Мой конь помчался дальше. И тогда я наткнулся еще на одного человека. Не знаю, кто он был, длинные светлые волосы, кожаная туника и.., ну, кажется штаны у него были красные, но не могу сказать точно. Я не стану врать или притворяться — я был страшно испуган. Он висел на стене, и когда я подъехал к нему, он тоже загорелся, так что в саду Корстика стало три факела. И это были твои Друзья, Малингаза! Тебя там не было, а я ничего не мог поделать!

— Хватит! — вскрикнул Малингаза. — Не надо больше! Я верю тебе, я прошу у тебя прошения. Да, да, это все Корстик… О Пламя! Мама, мама… — Малингаза мотал головой взад-вперед. — И теперь он погубит и меня, и меня тоже! Он сделает это! О нет, нет, о нет…

Малингаза скорчился, уткнувшись щекой в пол, и зарыдал. Ганс с отвращением посмотрел на свою ладонь, мокрую от слез и слюны Малингазы. Презрительно усмехнувшись, Шедоуспан проворчал:

— Я скажу тебе еще кое-что, Малингаза. Надеюсь, твоя чувствительная душа сможет выдержать это. Я удрал оттуда, понимаешь? Я сбежал! Я гнал своего коня, потому что с деревьев срывались огромные ветви и летели, словно стрелы на охоте — прямо на дорогу вдоль стены. Мне кажется, что человек, которого я заметил в окне, не видел меня. Но ему было все равно — он просто хотел истребить все живое в округе! Не знаю, как мне удалось удрать. Всю дорогу я гнал коня галопом и каждую секунду ожидал, что мне в спину воткнется здоровенный острый сук. Я остался в живых, потому что мне повезло, понимаешь, Малингаза? Потому что у меня есть Мигнариал и потому что мне везет. Из-за Мигнариал я опоздал. А ты остался в живых потому, что постоянно огрызался на меня и остальные не позволили тебе идти туда вместе со всеми. А теперь расскажи-ка мне, из-за чего заварилась вся эта каша.

Осознав, что Малингаза сейчас так потрясен, что на него может оказать действие только прямая угроза, Ганс добавил:

— Иначе мы с Нотаблем начнем разделывать тебя на части.

Лезвие его ножа сверкнуло у самых глаз Малингазы, и Мигнариал вскрикнула:

— Ганс!

Ганс бросил на нее быстрый взгляд и подмигнул. Пока девушка пыталась понять, что это значит, ее губы внезапно задвигались сами собой.

— Мал.. Малингаза был одним из тех, — пробормотала она. — Так же как Тьюварандис, Периас и… Равас, да, Равас и Другие.

Ганс уставился на Мигнариал, взгляд у нее был совершенно обычным, хотя и изумленным, да и голос был вполне нормальным. Казалось, девушка опять видит, однако совсем иначе, чем раньше.

— Один из тех, кто.., что, Мигни?

Малингаза всхлипнул, когда Мигнариал ответила:

— Один из тех, кто сделал это с женой Корстика. Расскажи нам, Малингаза, если ты веришь, что у тебя есть душа и что ты в силах спасти ее от Корстика. Или ты хотел бы оказаться на месте.., на месте Нуриса! Хотел бы ты оказаться на месте Нуриса?

Малингаза вздрогнул и закричал, так, что Гансу пришлось опять зажимать ему рот. Потом, убрав ладонь, Ганс вытер ее о тунику Малингазы.

— Я. я расскажу вам, — тихо и жалобно произнес Малингаза. Его голос дрожал от рыданий. — Ой, м-мама, ма… Я расскажу вам.., нет, нет, только не так, как поступили с Нурисом…

— Кто такой Нурис? — спросил Ганс, а Мигнариал переспросила своим обычным голосом:

— Кто?

Ганс пристально посмотрел на нее. Внезапно он понял, что происходит нечто большее, нежели обычное видение, приходящее порой к Мигнариал. И он был прав.

Малингаза поведал большую часть истории, всхлипывая и заикаясь. Даже после того, как Ганс разрезал веревку, стягивавшую лодыжки Малингазы, фиракиец не попытался встать с пола. То и дело он умолкал или отвечал на вопросы почти умоляющим «Я не знаю!». И тогда Мигнариал внезапно погружалась в видение и договаривала то, что осталось неизвестным. Все это время она сидела на полу, поглаживая Радугу.

И Мигнариал, и Ганс узнали намного больше, чем ожидали узнать. Рассказ был малосвязным и прерывистым, но в конце концов удалось как-то сложить все разрозненные куски воедино. Сначала они услышали от Малингазы о групповом изнасиловании, но затем Мигнариал добавила другие подробности и наконец поведала о том, что стояло за всеми событиями и что послужило их первопричиной.

***

Много лет назад молодой человек по имени Нурис был учеником колдуна — точнее, подмастерьем мага. У него наблюдался врожденный талант к предсказанию или, иначе говоря, видению. Очень скоро Нурис решил, что он может достичь большего. Он был по-юношески уверен в том, что уже достиг в магии огромных успехов. Отчасти причиной этого было само его ученичество. Нурис был подмастерьем у надменного, презирающего все и вся, вечно недовольного человека — мага Корстика. За все свои успехи Нурис ни разу не получил похвалы, и его недовольство переросло в горькую обиду.

Жена его наставника тоже была в обиде на мужа, поскольку Корстик точно так же унижал и бранил ее. Он был великим мастером своего искусства, могущественным магом, и его сила продолжала расти. В конце концов в один прекрасный день он должен был заполучить власть над всей Фиракой и принять титул правителя. Любая женщина должна была посчитать великой честью зваться его женой.

Конечно же, она испытывала совершенно другие чувства. И вот пришел день, когда жена Корстика и его подмастерье Нурис сошлись. Два оскорбленных человека утешали друг друга. Вольно или невольно, они сближались все сильнее, и эта близость в конце концов привела их на ложе страсти. Если молодым людям и не удавалось забыть о своих тревогах, то они, по крайней мере, любили и могли доставить наслаждение себе и друг другу.

Так оно и было — в течение нескольких месяцев. Пока Корстик не догадался обо всем. Должно быть, он узнал обо всем за некоторое время до того, как начал действовать, ибо его план мести был весьма сложным.

Для Корстика было совсем нетрудным заточить неверную жену в одной из комнат особняка. Он оставил ее там на некоторое время, а чтобы несчастная женщина страдала еще сильнее, на прощание Корстик зловеще сообщил ей, что она увидит, какая участь уготована Нурису. Как жалки были попытки слабой женщины вырваться на свободу! Ногти Шурины были сломаны, руки и все тело покрыты синяками и кровоподтеками — она в отчаянии билась о дверь. Эти попытки не привели совершенно ни к чему — лишь добавили боли и отчаяния. Хотя, будучи женой Корстика, Шурина выучилась нескольким колдовским трюкам и даже заклинаниям, она не могла освободиться или направить магию против своего мужа, который окружил себя мощной магической защитой.

Шурина ничем не могла помочь Нурису и могла только гадать, какое страшное возмездие ее супруг обрушит на несчастного юношу.

Корстик как раз занимался этим. Он разработал хитрый план. Иные обманутые мужья в гневе убивают неверную жену, ее любовника или же обоих. Но Корстик был магом! Если он просто убьет изменников, разве они смогут в полной мере испытать страдания, которые заслужили, нанеся урон его чести?

(Услышав эти слова — непостижимым образом вложенные в уста Мигнариал, — Ганс задрожал. Лишь вчера он воочию видел, на что способен Корстик ради мести. Какие ужасы способен придумать этот человек, как он умеет сеять страдания и страх!).

Ничего не подозревающий Нурис находился в своей комнатке, когда внезапно начал терять сознание и вскоре впал в колдовское забытье. И тогда Корстик отделил от тела и заключил в темницу ка юноши — ту незримую искру, которую некоторые называют душой. Маг своими заклинаниями переместил человеческое сознание в заранее приготовленное тело — в тело огромного рыжего кота.

Маг запер душу Нуриса в теле кота, а сам кот сидел в клетке. Однако Корстик оставил человеческому телу своего подмастерья видимость жизни — оно было теплым и дышало, как будто Нурис просто был усыплен снадобьями После этого Корстик пошел за своей женой и приволок ее в келью Нуриев. Связанная женщина могла лишь беспомощно наблюдать, как ее муж медленно, постепенно и хладнокровно убивает ее возлюбленного. Корстик не сказал Шурине, что душа-сознание Нуриса, самая его сущность, была жива и заперта в теле кота. Если бы Шурина знала об этом, то она не так ужасалась бы, и Корстик лишился бы части удовольствия от свершенной мести. Маг тщательно убрал все свидетельства произошедшего в келье убийства — он знал, что жена испытает еще больший страх при виде этой зловещей «уборки».

Следующая часть спектакля ужасов, разыгранного магом ради мести и наказания, состояла в том, что жертва и беспомощный наблюдатель должны были поменяться местами. Вместе с торжествующим Корстиком сидящий в клетке кот был вынужден смотреть, как беспомощную Шурину привязывают к той самой кровати, на которой они с Нурисом когда-то любили друг друга. «Предавались отвратительным забавам», — как назвал это Корстик. Теперь на этой же постели десятеро мужчин насиловали и избивали обнаженную плачущую женщину.

Каждый из этих десятерых получил за свою «работу» по одной серебряной монете. Потом они ушли. Истерзанная, истекающая кровью женщина лежала на кровати почти без сознания.

Издеваясь, Корстик швырнул на дрожащее тело своей жены десять монет — по числу насильников — и добавил еще одну от себя. А потом ушел, забрав кота. Хотя Корстик не боялся, что животное, не способное издавать членораздельные звуки, поведает о чем-либо людям, он тем не менее хотел еще сильнее унизить Нуриев. Сознание Нуриса будет жить и бодрствовать, однако сам Нурис никогда не сможет действовать, как действовал бы человек, даже человек в кошачьем облике. Нурис был узником своего нового тела. Он не мог управлять им. Он был котом.

Что же касается наемных насильников.., эти мерзавцы понимали, что они делали, и не забыли о том, что сделали. Единственное заклятие было наложено на их языки: они никогда не могли рассказать никому, что сделали они и что сотворил Корстик. Конечно же, ничего не мог рассказать и кот, который был Нурисом, — нет, кот, в теле которого жила сущность Нуриса. Чувствуя страх или раскаяние, некоторые из этих десяти покинули Фираку. Другие остались. Со временем некоторые из них преуспели в своем деле, как это бывает со всеми людьми, другие — нет. Другими словами, они, казалось, вели обыкновенную жизнь, как все люди.

Корстик оставил Шурину на несколько дней наедине с ее болью и страхом — да еще с одиннадцатью серебряными монетами, которые были платой за ее тело. Ему доставляло удовольствие знать, что она страдает — страдает телом и душой. А потом Корстик поместил ка своей жены в другую кошку.

— В.., пеструю кошечку… — пробормотала Мигнариал, поглаживая Радугу.

Когда Шурина «случайно» упала из окна второго этажа, в ее теле уже не было души. Однако никто, кроме Корстика, не знал об этом. Корстик, конечно же, выказывал на публике глубокое горе и при этом, казалось, держался стоически. Все считали его мужественным человеком.

Он одержал победу над двумя людьми, которые, как он считал, обманули его, своего благодетеля. Он намеревался причинять им страдания самим фактом того, что им приходилось жить в его доме, быть частью его жизни и жить в ореоле его величия. Он похоронил их внутреннюю ипостась в телах котов, а их человеческие тела убил и похоронил в земле. Он убил их, уничтожил их.., но сохранил часть их человеческой сущности — их «я». Они были не совсем котами — и все же были чем-то низшим, нежели люди, принужденные оставаться в обличье котов.

Корстик намеревался держать их в качестве домашних животных и мучить их телесно и душевно, чтобы они все помнили и чувствовали его власть над ними.

— Они сбежали…

Ганс вздрогнул, когда Мигнариал пробормотала эти слова. Девушка сидела, глядя в никуда и поглаживая Радугу.

Ганс бросил взгляд на Нотабля, который не сводил глаз с Малингазы. Вид у кота был свирепый. Ганс посмотрел на Радугу, которая по-прежнему сидела на коленях у Мигнариал. Кошка ни разу не шелохнулась с тех пор, как Малингаза начал свой рассказ, дополненный словами Мигнариал. Радуга тоже смотрела на человека, лежащего на полу. Ганс перевел взгляд на пять серебряных империалов. В течение всего рассказа они лежали здесь же, на полу. Обрывчатые признания Малингазы… Странное поведение Мигнариал — более странное, чем при обычном видении…

Коты сбежали, продолжала Мигнариал. К несчастью, Нуриев изловили люди, сочтя обычным заблудившимся животным, и увезли в караване, направлявшемся в Санктуарий. Там он стал одним из двух сторожевых котов Ахдио. Несмотря на свой злобный нрав, рыжий кот подружился с Ахдио, стал его котом. Он вел нормальный для кота образ жизни, лакал пиво, охранял «Кабак Хитреца», в случае чего поднимал тревогу. Он не был Нурисом. Он был Нотаблем. Он был котом.

А затем в дальнюю комнату «Кабака Хитреца» пришел Ганс. Его окружал плотный ореол чего-то необычного — тайна его рождения, его отношения с богами, с Лунным Цветком и ее дочерью. Оказавшись рядом с рыжим котом, Ганс пробудил в Нотабле-Нурисе чувствительность к магическим силам и осознание того, кем когда-то был Нотабль. И тогда кот стал держаться поближе к Гансу.

Таково было одно объяснение; другое состояло в том, что рыжий кот просто полюбил Шедоуспана, в особенности после того, как они вместе проникли во дворец губернатора и едва не погибли от яда змеи и от рук охранника, но все же избежали опасностей и выбрались из дворца с добычей…

Встреча в пустыне с пестрой кошечкой была случайной лишь отчасти. Радуга, которая вела вполне осмысленные поиски Нотабля, была поймана тейана. Она хотела пить, и тейана дали ей воды, а потом схватили ее и посадили в мешок. Кто, кроме них самих, знает, для чего они прихватили ее с собой — как домашнее животное, как охотницу на мышей или как мясо на черный день? Мигнариал с отсутствующим видом пробормотала, что ее саму и Ганса лишь случайность привела к этой встрече.

— Итак, шесть монет исчезли, — медленно произнес Ганс. — Шесть человек мертвы — шестеро насильников! Да, Малингаза?

Фиракиец только дрожал, всхлипывал и стонал.

— Да, — сказала Мигнариал.

Ганс посмотрел на нее и продолжил:

— И одиннадцатая монета, одна из этих пяти.., она представляет Корстика. И одна — тебя, Малингаза. Ты, один из тех, кто нанял меня и кто рассказал мне так много, но не все.., ты тоже был среди тех насильников. Но что-то здесь не сходится, приятель. Как ты смог преодолеть заклятие, запрещающее тебе говорить, и остался в живых?

— Ганс!

Голос Мигнариал прозвучал так резко, что Ганс обернулся в мгновение ока. Девушка указывала на серебряные империалы. Они по-прежнему лежали на полу, все пять, но одна из них начала дрожать.

В ту же секунду Малингаза издал странный звук, словно подавился чем-нибудь, и начал корчиться в жестоких судорогах. Молодые люди смотрели на него, чувствуя, как волосы на голове поднимаются дыбом. Руки Малингазы изгибались, словно обезумевшие змеи. Неожиданно послышался хруст костей, и сломанные руки несчастного повисли, словно тряпки. Малингаза силился подняться на ноги, а кожа его подергивалась и вздувалась пузырями, а затем покрылась отвратительными нарывами.

— Га-ах, — прохрипел Малингаза, и что-то выпало у него изо рта.

Нотабль одним прыжком оказался рядом и стал пожирать этот.., этот розовый и еще теплый язык. Зеленовато-бледный Ганс икнул и быстро отвел взгляд. Однако это мало помогло ему — он увидел, что одна из этих проклятых монет превратилась в медяк.

Менее чем через минуту Малингаза стал похож скорее на разлагающийся труп, нежели на живого человека. Шатаясь, он встал на ноги. Нарывы на его коже наливались гноем и раздувались до невероятных размеров. Издавая ужасные мычащие звуки, он накренился и покинул комнату тем же путем, каким вошел в нее — через разбитое окно.

Шатаясь почти так же сильно, как несчастный Малингаза, Ганс бросился к окну и выглянул наружу.

— Мог.., мог ли он остаться в живых после этого? — Он взглянул на Мигнариал.

Девушка молча покачала головой и вновь указала на монеты. Их осталось всего четыре. Все они были серебряными.

Ганс тихо сказал:

— Еще одна монета исчезла: Малингаза умер. Всего лишь одна монета. Значит, Кор.., это чудовище все еще не дает Тьюварандису умереть.

Некоторое время Ганс молча смотрел на Мигнариал неестественно широкими и блестящими глазами. Потом его взгляд упал на котов, на монеты, на пол, где еще недавно лежал Малингаза. Дрожь пробежала по спине Ганса, и он повернулся к бочонку с пивом. Наполняя кружку, он почувствовал, как что-то мягко коснулось его ноги. О лодыжку Ганса терся рыжий кот.

— Да, да и тебе, дружище! Нотабль… Нурис… — Ганс сконфуженно умолк, а затем спросил:

— Мигни!.. Ведь Нотабль и Радуга должны были быть обычными котами? И все же она помнила все и пошла за ним в Санктуарий. Как так вышло? И что насчет этих монет.., и… Мигни! А откуда ты все это знаешь?

Мигнариал сидела на полу, завернувшись в плащ, и гладила пеструю кошечку. Когда девушка подняла голову, чтобы посмотреть на Ганса, ее лицо выражало лишь спокойствие.

— Я просто знаю, Ганс. Шурина была женой могущественного мага. Она научилась кое-чему из его ремесла, нескольким легким заклинаниям. Когда он вновь запер ее в комнате после совершенного над нею насилия, Шурина не стала безропотно страдать. Боль и ярость заставили ее действовать и не дали ей впасть в отчаяние. При помощи заклинания она заставила эти монеты всюду следовать за собой. И еще она наложила заклятье на саму себя — заклятие против забвения. Хотя она не знала о планах Корстика и о том, что он уже нашел животное для вселения ее ка. Отнюдь не Нурис-Нотабль положил начало этим событиям. Это сделала Радуга. Я хочу сказать — Шурина.

Ганс только охнул, а несколько секунд спустя спросил:

— Но как же ты…

Пестрая кошка, прежде сидевшая на коленях Мигнариал, пошевельнулась, потом встала и начала осторожно карабкаться вверх ей на плечо, цепляясь когтями за плащ девушки. Радуга долго смотрела в глаза Мигнариал, а потом — на глазах потрясенного Ганса — прижалась к ее носу своим маленьким розовым носиком. Сегодня ночью Гансу пришлось повидать многое, потому что иначе было просто нельзя. И теперь он понял, что произошло: не Радуга, но Шурина только что дала понять Мигнариал: «Ты права». И поцеловала ее.

Мигнариал зарылась лицом в пестрый мех кошечки.

— Все, что я рассказала сегодня, Ганс, я узнала только этой ночью. Это не было видение с\'данзо. Шурина каким-то образом.., поведала мне все это. Я просто говорила за нее.

После долгого молчания Ганс произнес:

— Думаю, мне лучше будет хлебнуть еще пива.

— Э-э… Ганс.., ты не нальешь и мне тоже?

***

— Нотабль — мой друг, — произнес Ганс. Он сидел на стуле с кружкой в руке и глядел куда-то в стену. Мигнариал, Радуга-Шурина и Нотабль-Нурис внимательно слушали его. — Он спасал мне жизнь не менее полутора десятков раз. Я не могу назвать Тьюварандиса своим другом, но он и не враг мне. Он не заслуживает того, что творит с ним Корстик. Ни он и никто другой. Тьюварандис, наверное, хочет умереть. И он, конечно же, имеет право умереть.

Ганс обратил взгляд на своих слушателей, и его глаза, казалось, превратились в пылающие угли.

— Корстик тоже должен умереть, — выдохнул Ганс. — Я все-таки должен пробраться в его логово, Мигни!

— Ох, Ганс!

Однако Шурина отреагировала на слова Ганса еще более эмоционально, чем Мигнариал. Кошка бросилась к Гансу и принялась тереться о его ноги. Ганс провел ладонью по пестрой спинке, а затем вдруг повернулся к Нотаблю:

— Нотабль! Ты понимаешь меня? Ты знаешь, о чем я говорю?

Нотабль посмотрел на него, а потом отвернулся и несколько раз провел языком по своей шерсти, оставляя на ней блестящие гладкие полоски. Затем уселся и стал смотреть, как Радуга ласкается к Гансу.

— Мне кажется.., мне кажется, Шурина понимает нас, — сказала Мигнариал. — Я думаю, что Нотабль — просто кот, как бы дом для ка Нуриса. Но Шурина осознает себя. Она сама здесь, понимаешь, милый? Я знаю, что это она говорила через меня. Это было совсем не так, когда бывает видение. Я слышала слова и знала, что говорю. — Поколебавшись несколько секунд, девушка позвала:

— Радуга!

Пестрая кошечка продолжала тереться о лодыжки Ганса и выгибать спину и все-таки повернула свою изящную головку в сторону Мигнариал.

Мигнариал снова сказала:

— Шурина? — И кошка мгновенно повернулась к ней. Ганс перевел дыхание. Мигнариал кивнула:

— Да. Женщина по имени Шурина смотрит на меня из этих раскосых зеленых глаз, все верно! Ты понимаешь меня! Шурина, ты понимаешь — я должна все знать. Ты знаешь, как это важно для тебя. Покажи мне.., дай мне понять, что ты понимаешь меня. Пожалуйста, подойди к Нотаблю.

Кошка, ни мгновения не задержавшись, чтобы еще раз потереться о ногу Ганса, направилась к Нотаблю. Сев рядом с рыжим котом. Радуга внимательно посмотрела на Мигнариал.

— Проклятье, — пробормотал Ганс, уставившись в пол. — Колдовство, настоящее колдовство, но.., впервые я готов смириться с этим. Как можно ненавидеть Радугу? Как можно ненавидеть бедняжку? — Он перевел взгляд на пеструю кошечку. — Шурина, ты понимаешь только Мигнариал или меня тоже?

Оба кота смотрели на него, лениво поводя хвостами. Казалось, они внимательно слушают Ганса. И все же Ганс знал, что такое пристальное внимание и полная неподвижность — если не считать подергивающихся хвостов — вполне обычное для кошек поведение. Кошки могут сидеть так довольно долго, даже если никто на них не смотрит. С другой стороны, кошка может отвлечься, чтобы почесать зудящее место, погнаться за пролетевшей бабочкой или обернуться на неожиданный звук и совершенно не обращать внимания на беседующего с ней человека.

— Если ты понимаешь меня, Шурина, подойди, пожалуйста, ко мне, к Мигнариал и вернись к Нотаблю.

Кошка нервно дернула хвостом. Но затем она напряженно подошла к Гансу, проследовала к Мигнариал и снова уселась рядом с Нотаблем. Кот зевнул. В такие моменты Ганс всегда старался отвести взгляд, чтобы не видеть этого кошмарного зрелища. Ему совершенно не хотелось разглядывать эти здоровенные клыки, а широко раскрытая розовая пасть Нотабля выглядела просто.., кровожадной. Ганс не любил думать о хищных наклонностях даже маленьких кошек, не то что такой здоровенной твари, как Нотабль.

И теперь Ганс, даже не чувствуя себя при этом дураком, сказал:

— Извини, Шурина. Но я должен был знать. Ты хочешь, чтобы я убил Корстика. Теперь это ясно. — Он умолк, когда пестрая кошечка вновь бросилась к нему и принялась тереться о его ноги. — Полагаю, мне уже приходилось браться за столь же опасные дела, но здесь, в Фираке, я чужой и многого не знаю. Мне нужна твоя помощь. Шурина. Понимаешь.., ох!

Кошка вдруг встала на задние лапки, а передними оперлась о колено Ганса. Она стояла как маленький ребенок, глядя ему в глаза, словно ожидая указаний.

Ганс кивнул и погладил пальцами по усам кошки. И пусть даже в теле Радуги жило человеческое сознание, она отреагировала на эту ласку совершенно по-кошачьи — потерлась мордочкой о пальцы Ганса.

— Лезть через стену в поместье Корстика, не узнав ничего более, будет глупо. Вероятно, это будет просто самоубийство, — объяснил Ганс пестрой кошке. — С другой стороны, мне вряд ли удастся узнать все, что нужно, если я просто буду слоняться около стены. Однако я могу посадить тебя и Нотабля на лошадь и поехать туда. Мы даже не будем дотрагиваться до стены или перелезать через нее. Я посажу вас на ветку дерева. Вы сможете осмотреть все, понаблюдать, а потом вернетесь туда, где я буду вас ждать. Я не настолько смел, чтобы все это время сидеть на лошади около той проклятой стены. Меня могут заметить, и тогда станет понятно, что я кого-то жду. Вы это сделаете? Сможете сделать? И еще, Шурина.., ты сможешь.., э-э.., как-то присматривать за Нотаблем? Поговорить с ним по-кошачьи, чтобы сообщить ему, где опасно и что он должен делать?

— Ганс… — начала было Мигнариал, но вдруг умолкла. Ловким движением, на которое способны только кошки с их мускулистыми гибкими телами, Радуга соскользнула с колен Ганса и направилась к выходу из комнаты.

Ганс и Мигнариал переглянулись и подошли к двери, чтобы понять, что происходит. Пестрая кошка стояла у двери в коридор, ожидая, пока ее выпустят наружу. Затем она издала какой-то тихий звук, и Нотабль в мгновение ока подбежал к ней, проскочив между двумя людьми.

Ганс положил руку на плечо Мигнариал и спросил:

— И что теперь?

— Полагаю, ничего, — ответила девушка. — Я знаю, это должно произойти. Ты сделаешь это. Но только сейчас уже далеко за полночь, и скоро рассветет. А нам надо хоть немного поспать.

— Верно, — согласился Ганс. — Значит, завтра ночью. Хм-м… Я бы сказал — уже сегодня!

***

Два человека, негромко беседуя, ехали вверх по главной дороге на Городской Холм и не заметили в темноте высокого серого коня, привязанного в рощице слева от дороги. В роще на дереве прятался одетый в черное человек, однако его не интересовали ни ягоды, ни эти двое припоздавших всадников, возвращающихся из Фираки домой. Человек в черном проводил их взглядом, а они так и не заметили его. Он не знал, кто они такие, а они не обратили внимания, что здесь вообще кто-то есть.

Формой рощица напоминала почти правильный полукруг. Сразу же за опушкой начинался невысокий, но довольно крутой обрыв, и потому никто не стал и, вероятно, не станет строить себе дом на таком ненадежном месте. Скорее всего эта земля кому-то принадлежала, однако Шедоуспану не было дела до этого. Корстик не мог быть владельцем рощи — нижний изгиб стены, ограждавшей его владения, проходил в половине лиги выше по дороге, к тому же с другой стороны от нее. Шедоуспан ждал. Он ждал уже довольно долго. Больше всего его донимало не ожидание и беспокойство, а зуд с внутренней стороны бедра. Чесаться было бесполезно — это зудели царапины от когтей Нотабля. Должно быть, натягивая штаны, Шедоуспан стер зеленоватую мазь, которой Мигнариал намазала его раны. Где-то поблизости серый тейанский конь щипал траву и время от времени срывал листья с нижних веток деревьев. Как и его хозяин, мерин ждал здесь уже больше часа. Шедоуспан сидел в темноте, на дереве, и размышлял.

На деревьях, росших вдоль стены имения Корстика, не было видно свежих повреждений от недавно сломанных ветвей. А ведь эти ветви срывались и падали на дорогу, падали на Шедоуспана, и на одном из этих суков висел насквозь пронзенный Тьюварандис… Даже спешившись и пристально осмотрев дорогу, Шедоуспан не нашел на ней ни одного побега, ни одного листика. Но ведь ветки падали на дорогу, громко бились о землю, шелестели листвой… Шедоуспан не нашел ничего ни в канаве по другую сторону дороги, ни на кромке этой канавы. Зачем, во имя всех богов, не говоря уже о Пламени, Корстику понадобилось так тщательно убирать все следы той страшной ночи? Но предположим, он это сделал. Но как он вернул ветки на деревья? Может ли даже самый могущественный маг прирастить сломанные ветки обратно, чтобы и следа не осталось?

И даже час спустя, спрятавшись на дереве в роще, Шедоуспан все еще недоуменно покачивал головой. «Каким колдовским средством пользовался Корстик?» — думал он и не мог найти ответа. Он ждал тут уже больше часа и все никак не мог придумать ответ. И не мог поверить, что даже самый могущественный маг Фираки способен на такие чудеса.

Шедоуспан ждал еще почти час. Конь задремал, стоя тихо и неподвижно чуть поодаль от своего хозяина.

Коты двигались в ночном сумраке так же тихо, как и сам Шедоуспан, а может быть, еще тише. Он даже не знал о том, что они уже здесь, пока они не оказались почти под ним. С дерева Нотабль был почти неразличим в темноте, а Радуга казалась маленьким белым пятнышком. Она тихонько мяукнула совершенно по-кошачьи, и Шедоуспан спрыгнул с низкой ветви. Конь проснулся и вздернул голову.

Ганс присел на секунду, чтобы погладить котов, а потом вскочил на лошадь при помощи веревочной петли, привязанной к выступу седла. Потрепав коня по шее, он пробормотал что-то успокаивающее, а потом бросил взгляд вниз и тихонько свистнул. Пестрая кошечка прыгнула первой и без малейших усилий оказалась на свернутом одеяле позади седла. Нотабль взвился в воздух и с булькающим звуком приземлился на бедро Ганса.

— У-ух, проклятье! — пробормотал Шедоуспан и стащил здоровенного рыжего кота на седло перед собой. Ганс щелкнул языком — он уже приучил серого, что это приказ трогаться с места шагом. Спустившись с холма, Ганс въехал в городские ворота и направился на Кошенильную улицу. Тип спал под лестницей, но отнюдь не огорчился, когда его разбудили. Он должен был доехать до «Зеленого Гуся» верхом на чудесном сером коне, а там поставить его в конюшню!

Мигнариал ждала Ганса, сидя на полу с Радугой-Шуриной на коленях. Девушка гладила пестрый мех кошечки, а Шурина устами Мигнариал рассказывала о том, что удалось узнать ей и Нотаблю.

***

Во-первых, та необычная полоска травы, которую заметил Ганс, была не ловушкой, а островком безопасности среди ловушек!

— Что?! — недоверчиво воскликнул Ганс.

Но Мигнариал продолжала говорить то, что передавала ей Шурина. Побродив по поместью, сведущая в магии женщина в кошачьем облике узнала следующее: в особняк Корстика можно было проникнуть одним-единственным путем. Ганс наклонился вперед, ловя каждое слово, но вскоре оказалось — большая часть наставлений касалась того, что ему не следует делать.

Попробуй вскарабкаться по стене — и умрешь. Ну да, Ганс и раньше подозревал это. Залезь на гребень стены со спины лошади, как это намеревался сделать Ганс, — и погибнешь. Так пропадают блестящие замыслы, подумал Ганс и стал слушать дальше, поскольку ему не оставалось ничего другого. Он послал котов на разведку. Несомненно, то, что говорила Мигнариал, на самом деле исходило от женщины, которая была кошкой, — от Шурины. Она продолжала рассказывать.

Попытайся встать на седло и перескочить через стену с: конской спины — как это сегодня в течение нескольких часов мысленно проделывал Ганс, — и ты умрешь страшной смертью. Попробуй проникнуть в сад по ветке одного из деревьев, растущих так соблазнительно близко от стены, и попадешься точно так же, как Тьюварандис.

«Проклятье, — подумал Ганс, — у нас не осталось ни одного способа!»

Верно. И более того — выбора вообще не было. У него был один и только один способ проникнуть в дом мага Корстика: въехать в поместье через парадные ворота, галопом подскакать к широкому крыльцу, добежать до главного входа и войти в дом через переднюю дверь!

— Что?!

Совершенно верно. Взяться за ручку двери рукой в перчатке, повернуть ручку и войти.

— Но.., но я же вор! Как я вообще могу войти в переднюю дверь?

Мигнариал просто повторила:

— Повернуть ручку двери рукой в перчатке и войти. Затем голос девушки зазвучал совсем иначе, и кошка, сидевшая у нее на коленях, подняла голову, чтобы взглянуть ей в лицо. Насторожившиеся кошачьи ушки явно ловили слова, исходящие не от Шурины. На этот раз к Мигнариал пришло подлинное видение. Эти слова подсказал ей талант с\'данзо, а не мысленная связь с кошкой. Взгляд Мигнариал стал отрешенным и стеклянным, а в голосе зазвучали странные нотки, хорошо знакомые Гансу. Одновременно девушка сняла с шеи медальон, подаренный ей Стриком шесть недель назад, в Лесу Девичьей Головы.

— Ганс, — сказала она, — надень этот амулет. Но это было еще не все. Ганс слушал со все возрастающим недоверием и неприятием, ибо новые прорицания Мигнариал были более чем странными. Он сидел, широко раскрыв рот и неотрывно глядя на Мигнариал.

«Вот оно, — в отчаянии думал Ганс. — Она лишилась своих способностей. Все пропало. Если я сделаю это, я буду мертв, мертв, мертв!»

***

Миновал день, наступила ночь, а Мигнариал не смогла сказать ничего нового. Ганс расспрашивал ее о том, что принял за пророчества, однако Мигнариал ничем не могла ему помочь. Как обычно, она не помнила ни слова из того, что сказала, и даже не знала, что она вообще что-то говорила. Ганс и коты уже подготовились к делу и собирались уходить, а Мигнариал по-прежнему ничего не могла добавить к предупреждениям Шурины или к своему собственному видению. Она явно волновалась и переживала за Ганса, однако не у в и дела ничего нового. Видение не приходило к ней. Это только заставляло обоих еще сильнее переживать по поводу предстоящей ночной вылазки.

На пороге Ганс и Мигнариал обнялись на прощание. Ганс почувствовал, как ногти Мигнариал впиваются ему в тело сквозь черную ткань одежды.

— Тип, наверное, уже ждет внизу с лошадью, — напомнил девушке Ганс. — Я уже дважды выезжал из города через северные ворота, а в первый раз к тому же была вся эта.., суматоха в поместье Корстика. Стражники могут что-нибудь заподозрить. Я лучше проеду через южные ворота, по той дороге, по которой мы прибыли в Фираку. Я сперва объеду город по кругу, а потом поеду вверх на Холм.

— Я знаю, милый, — пробормотала Мигнариал. Да, Ганс понимал, что она знает это. Он уже три раза говорил ей. Однако он все еще надеялся, что к девушке придет новое видение, и не хотел, чтобы она искала его не в той стороне. То, что Мигнариал наговорила ему прежде, было чистым безумием! Несомненно, ее талант с\'данзо обманул ее.

Но уже пора было уходить, а Мигнариал нечего было добавить. Ганс крепко обнял ее, отступил на шаг и в течение нескольких секунд смотрел на нее. Потом зашагал вниз по лестнице. Коты следовали за ним. Когда Ганс оглянулся назад, Мигнариал все еще стояла в дверях. Она казалась такой маленькой и хрупкой… Шедоуспан спустился вниз, слыша за спиной равномерный мягкий топоток — это коты прыгали по ступеням. Обе передние лапы, пауза, обе задние лапы, обе передние…

Тип ждал на улице, держа коня под уздцы. Серый был явно возбужден, хотя ночные прогулки за город и вверх по холму, казалось, должны были уже войти у него в привычку. Мальчишка вошел в дом, чтобы подождать возвращения Ганса внизу под лестницей. Скучать Тип не будет — он никогда не скучал. У него просто было недостаточно мозгов, чтобы соскучиться. Скрыв свои ночные одежды под плащом, Шедоуспан вскочил в седло. Коты присоединились к нему. Когда они устроились, Ганс направил коня к южным воротам. Он ехал спокойным шагом, постоянно придерживая Железногубого, и делал это не только из-за предписания закона. Шедоуспан хотел, чтобы Мигнариал в случае чего могла легко догнать его.

Всю дорогу до городских ворот он ожидал услышать ее голос.

Он ожидал напрасно.

Проезжая в ворота, Ганс оглянулся назад, и сонный стражник вяло махнул ему рукой, желая счастливой дороги и предупреждая, что следует быть осторожным.

«О да, — подумал Шедоуспан. — Быть осторожным. Просто держаться за медальон — и пройти в переднюю дверь с закрытыми глазами!»

Он ехал в ночь. И пока Ганс объезжал город по кругу, он каждую минуту ожидал появления Мигнариал, хотя в глубине своего сознания уже понял — она не придет. Обогнув городскую стену, серый конь поскакал вверх на Городской Холм.

«Она это сказала, и так тому и быть, — убеждал себя Шедоуспан. — И что же мне теперь — не послушаться ее предупреждений и наставлений? Ведь и прежде ее слова казались мне бессмысленными — и все же сбывались. Нужно вести себя разумно. Знать бы еще, что это предвещает… А, Ганс?»

Он не знал. Он не мог ответить на собственный вопрос. Старина Железногубый добрался до стен поместья Корстика, и его всадник не осмелился перелезть с седла на стену или на ветку дерева. И не посмел забраться с ногами на седло и перепрыгнуть через стену. Какой выбор был у него? Что ему оставалось делать?

Ганс смотрел на стену поместья, на деревья, растущие по другую сторону от нее.

«Я должен хотя бы проверить!»

Остановив коня под стеной, Ганс успокоил котов, глубоко вздохнул, стараясь не волноваться, и ухватился за длинную ветвь рукой, затянутой в черную перчатку.

В тот же миг он услышал треск и откинулся назад, насколько позволяло седло и его собственный позвоночник. Сломанная ветвь с огромной скоростью промелькнула перед ним. Листья хлестнули Ганса по лицу, а мелкие веточки ударили грудь. Если бы он не убрался с пути этой ветки, она пронзила бы его насквозь. Шедоуспан слышал, как ветка тяжело свалилась наземь по ту сторону от дороги. Посмотрел в ту сторону — длинная древесная ветка лежала на обочине, закрыв листьями дорогу. А потом раздался громкий шелест и новый хруст.

В эту секунду в памяти Ганса всплыли слова Мигнариал, сказанные вчера ночью:

«Ганс. Надень это. Когда ветви начнут срываться и летать, стисни амулет и закрой глаза до тех пор, пока все не утихнет».

Ганс тогда смог лишь выдавить:

«Закрыть глаза? Но.., амулет? Но…»

«Это безумие! — думал Ганс. — И это все, что она может мне сказать? Взяться за какую-то безделушку, за обрамленный в золото треугольный медальон из разноцветных кусочков черепашьего панциря? Закрыть глаза? Ну тогда мне точно конец!» Он мог лишь бессмысленно пялиться на Мигнариал, не находя слов. Ему казалось, что девушка сошла с ума. По его спине пробежала дрожь от мыслей о подобном безумии. Несомненно, талант с\'данзо на сей раз изменил ей…

Однако теперь мысли Ганса рванулись в совершенно ином направлении. Если Мигнариал знала, что ветви деревьев начнут срываться и летать, значит…

Это было очень и очень нелегко, но Шедоуспан сделал глубокий вдох и постарался успокоиться. Все еще глядя на огромную ветвь, лежащую на дороге, он закрыл глаза. В то же время он стиснул в кулаке медальон, который висел у него на шее.

«И как долго мне сидеть с закрытыми глазами?» — спросил себя Шедоуспан и тут же осознал, что не слышит ни звука, кроме стрекотания кузнечиков и цикад. Никакого треска. Никакого свиста ветвей, летящих подобно копьям.

Шедоуспан открыл глаза. Он смотрел на то же самое место, что и раньше. Он смотрел на дорогу. В поле его зрения была дорога — и ничего более. Ветвь бесследно исчезла. Когда Ганс повернул голову, чтобы посмотреть на ветку, до которой он дотрагивался, на ветку, которая сорвалась с дерева и понеслась на него, она оказалась на своем месте. Или снова оказалась там, где ей и положено быть — на стволе дерева.

«Проклятье, Преисподняя и глаза Всеотца! Это было наваждение! Мигнариал снова оказалась права!»

И значит, ее предупреждения и указания, изреченные ею во время видения, тоже были истинными! И теперь Ганс понимал почему. «Потому что все это наваждение! Наваждение тоже может убить меня.., но если я не вижу его, оно не может ничего мне сделать! Я смогу въехать в ворота — и войти в дом!»

В душе Ганса поднялась такая мощная волна ликования, что он даже задрожал от радости.

— Вперед, друзья, — обратился он к котам, — потому что сейчас мы войдем туда! Хайя!

***

Стук в дверь был для Мигнариал неприятным сюрпризом, поскольку Ганс еще явно не успел завершить дело, за которое взялся добровольно. И поэтому сейчас Мигнариал больше боялась за него, нежели беспокоилась о собственной безопасности. Она бросилась к двери, открыла ее и вопросительно уставилась на человека, стоявшего в коридоре. Его большие, не правдоподобно синие глаза смотрели прямо на нее, словно заглядывая в самую душу.

С виду этому высокому человеку было чуть больше тридцати пяти лет. Его золотисто-рыжие волосы уже начали редеть спереди, из-за чего его лоб казался необычайно высоким. Тщательно ухоженные усы были немного светлее волос, а их кончики загибались книзу. Несмотря на свое изящное тонкокостное сложение, этот человек не казался худым — судя по всему, он хорошо питался и не занимался тяжелой работой. Об этом же свидетельствала его туника — она была сшита из дорогой ткани, окрашенной в великолепный синий цвет, и подпоясана белым ремнем из отлично выделанной кожи. Ноги, обтянутые серебристо-серыми узкими штанами, были обуты в высокие черные сапоги. Должно быть, эти сапоги были сшиты из замши — они были мягкими даже на вид и не блестели. Длинный плащ незнакомца был таким же черным, как особые одежды Ганса, сшит из отличной материи и отделан понизу темно-красной полосой. Мигнариал заметила, что у этого человека не было при себе никакого оружия, даже кинжала. Правда, за пояс у него была заткнута тоненькая палочка или прутик — белого цвета, около полутора футов длиной. Мигнариал поняла, что петля на поясе была сделана именно для этой вот палочки. И все же прутик был совершенно непохож на оружие.

Мигнариал никогда прежде не видела ни этого человека, ни двух вооруженных людей, стоявших по бокам и чуть позади от синеглазого незнакомца.

— Это вы прорицательница? — спросил он приятным, уверенно звучащим голосом. — Такая милая девушка?

Неожиданно Мигнариал со всей остротой осознала, какой Низкий вырез у ее халата.

— Однако прошу вас простить меня за это вторжение, — с улыбкой продолжал незнакомец. — Меня зовут Аркала.

***

Тейанский конь мчался с такой скоростью, что его грива полоскалась, словно в бурю. Волосы Шедоуспана хлестали по глазам. Ветер трепал кошачью шерсть, и коты старались съежиться за высокой задней лукой седла, чтобы укрыться от него. Конь скакал по дороге, идущей вдоль стены. Всадник натянул повод и пришпорил серого каблуками; тот свернул в ворота и галопом помчался по центральной аллее поместья Корстика. Дорогу им преградили чудовища одиннадцатифутового роста и отвратительной черно-желто-красной расцветки, с клыками длиной в фут. Увидев изогнутые когти монстров, Шедоуспан содрогнулся и пробормотал: «Васпа!» Но даже перед лицом этого ужаса он не забыл стиснуть в кулаке медальон и закрыть глаза, изо всех сил сжав ногами конские бока.

Железногубый мчался вперед, а его всадник не чувствовал ничего, кроме бьющего в лицо ветра. Ничто не задержало его. Ужасные стражи поместья тоже были наваждением.

Серый галопом миновал красивую лужайку, раскинувшуюся перед входом в особняк, и направился прямо к широким ступеням из красного камня. Шедоуспан изо всех сил натянул поводья и закричал:

— Хоа! Мип, будь ты проклят, мип! Хоа!

Железногубая зверюга остановилась на крыльце, как вкопанная, в последний миг отвернув голову, чтобы не удариться ею о массивную парадную дверь дома Корстика. Шедоуспан свалился с коня. Падая на ступени, он услышал над головой свист, а затем — глухой удар. Подняв взгляд, Ганс узрел вонзившуюся в дверь стрелу. Она все еще дрожала. Стрела не попала в него лишь потому, что он так быстро спешился. И эта стрела не была иллюзией.

Ганс зарычал, словно хищный зверь, и развернулся, занося над плечом руку с метательной звездочкой.

В тот же миг он заметил в двадцати футах от себя некоего человека, стоящего на одном колене и прилаживающего вторую стрелу к тетиве лука. Без малейших раздумий Шедоуспан резко выбросил руку вперед. Это была смертельная охота на убийцу — ради Нотабля, ради жестоко оскорбленной женщины по имени Шурина. Здесь некогда было размышлять о том, следует ли прибегать к оружию во время работы. И кроме того, стрелок из лука служил чудовищу в человеческом облике. Стальная звездочка врезалась стрелку в лоб так глубоко, что наружу остались торчать только три зубца из шести, и человек с луком повалился, словно срезанный стебель.

Шедоуспан, чувствуя, как бурлит кровь в жилах, опустил уже ненужную вторую звездочку, и приготовился силой вломиться в особняк Корстика. Однако вовремя взял себя в руки и остановился. Он вновь вспомнил слова Мигнариал — она сказала их в озарении, которое сам Ганс счел за приступ безумия:

«Когда повернешь ручку двери, чтобы войти в дом, закрой глаза и не открывай их, пока не окажешься внутри».

Глубоко вдохнув, Шедоуспан огляделся. Коты стояли в выжидающих позах. Взявшись одной рукой за большую медную ручку двери, Ганс стиснул в другой амулет Стрика и закрыл глаза. Затем повернул рукоять и толкнул дверь.

Поскольку глаза Шедоуспана были закрыты, он так и не узнал, какие призрачные ужасы Корстик приставил для охраны входной двери. Ганс шагнул в дом, волосы на голове и руках у него стояли дыбом. Мягкие подошвы его сапог тихонько шуршали по мраморному полу. Шедоуспан почувствовал, как что-то мимоходом потерлось о его ногу и понял, что мимо него проскочил большой рыжий кот. С неистово колотящимся сердцем Ганс сделал еще два шага, прежде чем услышал какой-то кошмарный вопль и осознал, что это не наваждение. Шедоуспан мгновенно открыл глаза.

Стиснув медальон так, что твердые острые грани врезались ему в ладонь даже через перчатку, Ганс снова зажмурился.

Однако когда он осмелился приоткрыть один глаз, она все еще была здесь — змея длиной не менее десятка футов и толщиной с мужское бедро, с пугающе-ярким оранжево-зеленым узором на спине. Поднявшись в боевую стойку, змея поводила головой из стороны в сторону. Напротив нее стоял, выгнув спину, шипящий рыжий кот. Его задранный трубой хвост, казалось, стал втрое толще, рыжая шерсть на нем стояла дыбом. В один миг Шедоуспан осознал три факта разом: видение Мигнариал выявило иллюзорные опасности, однако отчего-то не смогло узреть подлинные; ужасный вопль, который он услышал, издал Нотабль и тем самым вновь спас жизнь Гансу; эта огромная змея не была наваждением.

Шедоуспан оставил амулет и взялся за оружие.

Двумя неуловимыми движениями руки, затянутой в черную перчатку, он всадил два ножа в голову отвратительной га-Дины, невзирая на то, что после первого попадания змея стала неистово корчиться и извиваться. Нотабль бросился на врага, разинув пасть и сверкая клыками, а Ганс кинулся за ним. Ибарский клинок взметнулся и обрушился вниз, рассекая огромную змею надвое. Половинки змеиного тела истекали бледной жидкостью. В переднюю половину — сразу за головой — впился клыками рыжий боевой кот.

— Брось, Нотабль! Она будет извиваться еще час или даже больше, но этот здоровенный червяк уже сдох, поверь мне. Идем дальше!

Лестница наверх была впереди, всего в трех шагах. Ганс легко перепрыгнул через бьющуюся заднюю половину убитой змеи, мимо него промчалась пестрая кошка и врезалась прямо в нижнюю ступеньку. Нотабль выпустил свою добычу и тоже побежал к лестнице, оставляя на полу следы змеиной крови.

— Вы можете подождать хоть чуть-чуть? Не у всех же оружие растет прямо из тела!

Шедоуспан извлек свои ножи из головы уже мертвой, но все еще неистово бьющейся гадины. Один из ударов скользкого туловища пришелся прямо ему по ноге, и он выругался сквозь зубы, а потом присел вытереть ножи о красивый многоцветный коврик овальной формы. Не успел Шедоуспан сунуть ножи в ножны, как коврик бросился на него, пытаясь облепить ему лицо. Прижав ковер к полу одной ногой, Ганс схватился за амулет и закрыл глаза. Хищный ковер замер.

Половина мертвой змеи вновь хлестнула Шедоуспана по ноге. Это уже было слишком! Разозлившись, Ганс схватил извивающийся обрубок, раскрутил над головой и швырнул через открытую дверь наружу. Оттуда послышался крик. Шедоуспан припал к полу, извлекая ибарский нож и стальную звездочку. По телу его пробежала дрожь.

Он увидел, что не кто иной, как Недомерок, во лбу которого торчала точно такая же звездочка, вслепую пытается отбросить от себя половину гигантской змеи.

— В холодный ад этот амулет! — прорычал Ганс. Все это опять какое-то колдовство! Немертвое существо не могло быть Недомерком, однако это следовало прекратить. Ганс выскочил наружу и изо всех сил рубанул, целясь в бедро. Ибарский клинок врубился в кость. Шедоуспану пришлось рвать рукоять, чтобы высвободить лезвие. Недомерок упал, не издав ни звука. Ганс взялся за рукоять обеими руками и изо всех сил нанес второй удар по лежащему на ступенях человеку — или нечеловеку. Клинок прошел сквозь шею и лязгнул о красный камень крыльца, высекая сноп искр. Конь Шедоуспана фыркнул.

Голова мертвеца откатилась в сторону, лицо теперь ничем не напоминало лица Недомерка, и Ганс решил не касаться своей звездочки, торчащей из этого лба.

Вновь развернувшись к двери, Шедоуспан узрел перед собой гигантского паука цвета испражнений и размером с лошадь. Такого паука не могло быть в мире, однако Ганс невольно шарахнулся в сторону, прежде чем схватиться за амулет и зажмуриться. Когда он вновь открыл глаза, гигантский паук исчез.

«Беда в том, что глаза не могут отличить, где наваждение, а где — нет», — подумал Ганс и уже приготовился нырнуть в дверь, когда вдруг вспомнил, что сначала надо взяться за амулет и опустить веки. Он прошел в дверь бесшумно, как истинное Порождение Тени, и открыл глаза. Было так приятно увидеть пустой лестничный пролет и извивающуюся переднюю половину убитой змеи!

Ганс успел подняться по мраморной лестнице всего на две ступени, как вдруг на восьмой ступеньке возник мужчина с ужасающе длинным сверкающим мечом. Этого не могло быть, но Шедоуспан бессознательно схватился за оружие, прежде чем взяться за амулет и на несколько секунд закрыть глаза. Когда он вновь открыл их, человек с мечом исчез, и ступенька была просто ступенькой. Ганс бросился наверх. Если бы он двигался чуть медленнее, то стальное копье длиной в шесть футов, сорвавшееся с потолка, положило бы конец его героическому предприятию, да и самой его жизни. И это копье не было наваждением.

Проклятье! У этого Корстика в запасе больше трюков, чем у дорогой шлюхи из Верхнего Города!

— Нотабль! Шу… Радуга! Проклятье, подождите меня!

В последний миг Ганс спохватился, что пеструю кошку следует называть ее кошачьей кличкой. Пожалуй, вряд ли стоило выкрикивать имя якобы покойной жены Корстика. Тут Ганс отшатнулся от львиной головы, высунувшейся из стенки, и закрыл глаза, заставляя ее пропасть бесследно.

Увидев, что пестрая кошечка ждет его на верхней площадке лестницы, Шедоуспан улыбнулся. По крайней мере, он полагал, что улыбнулся. Кошка же увидела на его смуглом лице нечто похожее на хищный оскал Нотабля. Подняв хвост трубой, Радуга повернулась и направилась в коридор, тускло освещенный незримыми лампами.

Шедоуспан сделал то, чего от него ожидали — он последовал за кошкой. Когда он увидел, что она по широкой дуге по вернула налево, то проделал то же самое. Он не знал, какой ловушки они избежали, и была ли эта ловушка настоящей или же иллюзорной. Раздавшийся за спиной шум заставил Ганса обернуться и увидеть прямо перед собой Марлла. В руках у него была секира с полулунным лезвием. Через мгновение в грудь ему вонзилась стальная звездочка, а в глотку — нож. Однако Марлл продолжал атаковать. Ганс попробовал применить трюк с амулетом и закрытыми глазами и услышал, как звездочка и нож звякнули об пол. Открыв глаза, он узрел только свое оружие и никакого Марлла. Подбирая оружие, Ганс мимолетно удивился тому, что клинки каким-то странным образом удерживались в призраке, хотя должны были пройти сквозь него насквозь. Но это сейчас было неважно. Нужно было идти дальше вслед за пестрой кошечкой.

Радуга пробежала мимо дверного проема, из которого немедленно высунулась чья-то голова и посмотрела вслед кошке. Когда голова повернулась в другую сторону, в ее широко раскрытых глазах отразился летящий сверху клинок. Должно быть, эта голова была настоящей — она с глухим стуком упала и покатилась по полу. Пестрая кошка обернулась.

— Я тут, Радуга! Не знаю, как ты, а я бегу только потому, что иначе упаду. Никогда прежде я не был в таком поганом месте! Тут полно всяких ужасов, которые так и норовят прикончить меня!

Кошка побежала дальше, но тут же остановилась и повернулась. Стоя бок о бок с огромным рыжим котом, она следила, как их человек приближается к ним. Он и вправду немного запыхался. Коты ждали Ганса около высокой узкой двери кремового цвета, почти невидимой на фоне стены, тоже покрытой кремовой краской.

— Мигни говорила мне, что коты терпят людей только потому, что сами не умеют открывать двери, — пробормотал Ганс, пытаясь выровнять дыхание. — Беда в том, что я не знаю, как открыть эту дверь! Как жаль, Радуга, что ты не можешь поговорить со мной!

В ответ кошка ударилась своим маленьким тельцем об дверь.

— Ox, — произнес Шедоуспан и, взявшись одной рукой за амулет, а другой за рукоять метательного ножа, налег плечом на дверь.

Дверь распахнулась, и Ганс с разбегу сделал еще четыре шага, прежде чем сумел остановиться. И здесь он увидел человека, которого никогда и не думал увидеть: одного из самых могущественных магов Фираки.

Корстик оказался высоким человеком в белоснежной тунике. Больше Ганс ничего не успел рассмотреть. Маг повернул голову к нему, и Шедоуспан, не думая, метнул в него нож. Он был мастером своего дела и действовал совершенно неосознанно. Если бы Ганс задержал бросок на миг, чтобы рассмотреть лицо человека, то скорее всего удержал бы свою руку с ножом.

Однако это не имело никакого значения — главный монстр Фираки сумел уклониться от броска. Магу пристало бы величественно, торжественно и картинно протянуть руки и шевельнуть пальцами, однако Корстик попросту прозаично и без всякого колдовства молниеносно распростерся на полу. Стальное лезвие просвистело у него над головой и ударилось о стену возле оконной рамы. Это было то самое окно, в котором Ганс видел Корстика всего две ночи назад.

— Чрезвычайно невежливый способ приветствовать самого могущественного человека в Фираке, который к тому же является твоим банкиром! — сказал Тьюварандис…

***

Большая комната с деревянным полом была освещена по меньшей мере десятком ламп, шесть из которых висели по стенам. На широком дубовом столе стояли письменные принадлежности, лежали какие-то бумаги, а рядом с ними — бокал, две кружки, винная бутылка в красивой обертке и тарелка, на которой лежала кость и какие-то объедки — вероятно, остатки ужина мага. Два длинных стола у противоположных стен, очевидно, были рабочими столами хозяина кабинета. На них лежали вперемешку самые разнообразные предметы. Шедоуспан заметил среди них несколько кувшинов и плотно закрытых горшков, которые, судя по всему, имелись у каждого мага. Скорее всего в этих сосудах содержалось нечто, чего не следовало видеть никому, кроме Корстика. Среди этого беспорядка бросалась в глаза блестящая фигурка кошки перламутрового цвета — как и утверждали заговорщики.

В нескольких футах справа от стола стена была завешена от пола до потолка портьерой изумрудно-зеленого цвета. Ганс предположил, что за ней что-нибудь скрыто — быть может, еще один стол или нечто, которое не следовало видеть никому, кроме Корстика. У другой стены стоял диван, застланный красивым ковром. Позади стола Ганс заметил высокий деревянный стул и одно-единственное кресло.

Ганс тупо пробормотал:

— Тью.., варандис? Но…

— Вы же не собираетесь сказать мне, что это невозможно, ведь так, молодой человек? Очевидно, это возможно и истинно, поскольку вы видите меня. Поскольку вы ворвались сюда с налитыми кровью глазами и в компании двух милых котиков, которых я, кажется, знаю, то я предполагаю, что вам известна их история. Несомненно, от этой юной чокнутой шлюхи, с которой вы живете. Нет-нет, не старайтесь вынуть еще один ножик и бросить его в меня. Вы не можете двигать руками и останетесь в таком состоянии до тех пор, пока мне это угодно. Попытайтесь обуздать свой гнев, а я попытаюсь обуздать свой язык. Несомненно, она милая и скромная девушка, а? Но Фирака — город магов, и я вместе с верными мне людьми провел через Совет несколько законов и распоряжений, касающихся с\'данзо.

Слегка улыбнувшись, Тьюварандис с серьезным и спокойным видом произнес:

— Садитесь.

Тело Шедоуспана немедленно пожелало сесть. Сам Шедоуспан попытался воспрепятствовать этому, однако не смог. Его сознание не желало повиноваться магу, но тело выполняло колдовские приказы. Пошатнувшись, Ганс привалился спиной к стене и сполз по ней на пол, оказавшись в сидячем положении. Движение вышло неловким, поскольку руки Шедоуспана были словно бы скованы цепью весом в полсотни фунтов. Корстик управлял всеми мышцами Ганса.

— Несомненно, вы хотите получить объяснения. Именно так и было бы в истории, поведанной каким-нибудь рассказчиком, верно? Ну, так не рассчитывай на это, вор! У меня нет времени, чтобы объяснять что-либо такому, как ты! Однако я покажу тебе кое-что. Несомненно, это будет захватывающее зрелище и даже поучительное, если не совсем прочищающее мозги!

Тьюварандис отдернул в сторону зеленую портьеру, за которой действительно оказался еще один стол. Из своего сидячего положения Ганс мог видеть только, что к столу привязан обнаженный человек с седыми волосами. Шедоуспан видел, как тяжело, судорожно вздымается и опадает грудь человека, крест-накрест перетянутая широкими черными ремнями. Человек был невероятно бледен. Маг вновь повернулся к Гансу.

— Встань, — произнес он, делая обеими ладонями движение снизу вверх. — Встань и подойди сюда.

Ужас охватил Ганса, когда он был принужден подняться на ноги. Ноги сразу же пришли в движение. Ганс ничего не мог с этим поделать. Его руки оставались неподвижными и совершенно бесполезными. Маг принудил Ганса, ставшего узником в собственном теле, подойти к столу, прежде скрытому за портьерой. Посмотрев на жертву, привязанную к столу, Шедоуспан содрогнулся от ужаса и гнева. В страшную рану, зиявшую в животе несчастного, можно было бы просунуть кулак. Эту рану нанесла острая ветвь дерева — неважно, была ли та ветвь иллюзорной или же нет. Ганс сам видел эту ветвь. Человек, лежавший на столе, оказался… Тьюварандисом. Однако высокий фиракиец был вдобавок оскоплен, и сделала это, конечно же, не дубовая ветвь. И все же Тьюварандис еще дышал.

Губы Ганса дрогнули, однако он не издал ни звука. Вновь взглянув на мага, Шедоуспан задохнулся и почувствовал, как его нутро сжимается в комок. Он смотрел в лицо Марллу!

— Нет, я не твой добросердечный союзник по заговору. Вот он — Тьюварандис, мерзавец и предатель. Наваждение, ты помнишь? Я полагал, что твой амулет позволяет тебе видеть сквозь наведенные мною чары. Но потом ты назвал меня Тьюварандисом, и я понял, что ты видишь именно его. Я могу предстать тебе в любом обличье, вор. Уже много лет никто не видел меня в моем истинном облике. Попробуй угадать — быть может, я ужасен ликом или вовсе не имею формы?

— Во имя всех богов, маг-., позволь этому человеку умереть!

Марлл-Корстик улыбнулся:

— О да, конечно, позволю. Но еще не скоро. Он слышит нас, он все чувствует, он видит нас, он ощущает боль. Так и должно быть. Этот предатель сколотил заговор, чтобы украсть то, что не принадлежит ему и что я с таким трудом заполучил. Он подослал ко мне обыкновенного вора — неслыханно, вора! Ночного таракана! Я поймал его так же легко, как поймал бы крысу или крошечную мышь!

Ганс не мог узнать своего собственного голоса:

— О боги!

— Тут ты богов не найдешь, молодой вор. А что касается бедняжки Тьюварандиса, то…

Марлл-Корстик вытянул руку. Его палец коснулся, только коснулся рваного края ужасной раны. Шедоуспан внутренне содрогнулся. Он изо всех сил старался двинуть руками, но не мог пошевелить даже кончиком пальца. Он видел, как Тьюварандис задрожал — от боли, причиненной ему прикосновением мага.

— Мне кажется, я действительно могу сохранить ему жизнь на долгое, долгое время. Видишь — гениальный Корстик перехитрил всех, всех! — Марлл-Корстик гордо похлопал себя по груди рукой, на которой блестело кольцо с драгоценным камнем. — Все они были моими послушными орудиями, все! Моя неверная похотливая жена и ее любовник, который предал мое доверие и мою доброту, и все десять так называемых мужчин, о которых ты, должно быть, слышал, молодой человек.., молодой таракан!

«Он презирает их всех, — понял Шедоуспан. Вне себя от ярости, он сражался с собственным телом, пытаясь заставить руки снова двигаться. — Он обманул их всех и поймал в ловушку. И он торжествует и наслаждается этим даже сейчас, столько лет спустя!»

— Да, думаю, я смогу оставить его в живых достаточно надолго. Понимаешь, человеческие сущности в телах этих котов, которых ты так любезно вернул мне.., вне зависимости от того, будут ли эти животные жить или же умрут, их ка никогда не будут знать покоя, пока все десять насильников Шурины не умрут. В последнее время скончались многие из них. Да, я думаю, что мне удастся сохранить Тьюварандиса в живых на долгое, долгое время. Я люблю кошек. А ты, юный таракан?

Ганс окаменел при виде столь безграничной мстительности и жестокости мага. Но Корстик уже готовил ему новый удар:

— Да, конечно, ты любишь котов — посмотрим, как тебе понравится быть одним из них!

Но тут что-то привлекло внимание Корстика. Маг резко повернул голову вбок и расширившимися глазами уставился на то, что предстало его взору. Из груди у него вырвался вопль:

— Стой!.. Нет!

Ганс не мог повернуться и только краем глаза уловил мимолетное движение. Корстик был слишком увлечен своим хвастовством и уделил слишком много внимания Тьюварандису и Шедоуспану. Однако еще одна живая душа в этой комнате способна была слышать и понимать его, — и неважно, что эта душа была заперта в теле маленькой пестрой кошечки. Радуга действовала решительно. Она подобралась к столу, стоявшему у стены, и то, что произошло дальше, несомненно, не было случайностью. Как раз в тот миг, когда Корстик бросился к Радуге-Шурине, пестрая кошечка одним отчаянным прыжком пролетев мимо стоящего столбом Ганса, спихнула со стола другую кошку — фарфоровую, цвета перламутра. Фигурка упала и со звоном разлетелась на кусочки. Осколки фарфора рассыпались по полу.

Зоркий глаз вора отметил, что со стола упала только статуэтка и ничего более. А ведь там валялось немало других предметов!

В гневном крике Корстика прозвучал неподдельный ужас. И Ганс понял, что фигурка была чем-то необычайно ценна для мага. Даже лицо и тело Корстика пошли странными бликами — как будто все его внимание было сосредоточенно на постигшей его утрате и на очередном ударе, нанесенном ему Шуриной, и он едва мог удерживать на себе личину Марлла. Ганс заметил, что сквозь прежний облик проступили иные черты — высокий человек с выпуклым лбом, еще более увеличенным глубокими залысинами.

К несчастью, Шурина тоже была невсесильна. Разъяренный маг схватил ее маленькое тельце обеими руками и изо всех сил швырнул ее через стол в стену. Когда голова кошки Ударилась о стену, Ганс услышал резкий хруст. Он сразу понял, что это был не просто звук удара. Радуга упала на стол, изо рта и ноздрей у нее текла кровь. Ганс понял, что она вот-вот умрет. Гнев вскипел в нем, словно штормовая волна, на коже выступил пот — с таким неистовством Шедоуспан пытался освободиться от заклятия.

Его пальцы шевельнулись.

«Я могу дви.., я почти могу двигаться…»

Однако это не имело значения. Когда Радуга упала на стол, в кабинете раздался пронзительный, ужасный кошачий крик. Но издала его не Шурина. Это был вой боевого кота, и никогда в жизни Ганс не слышал ничего страшнее. Шедоуспан с усилием повернул голову, когда комок пламени взлетел в воздух и ударил Корстика в грудь, так, что маг пошатнулся. Однако это не было пламя — это был огромный разъяренный рыжий кот, похожий на барса. Впившись когтями в грудь Корстика, Нотабль начал рвать и царапать; острые клыки вонзились в горло мага. Они прокусили кожу и углубились в плоть — кот все сильнее сжимал челюсти. Корстик взревел от боли и оторвал от себя обезумевшего Нотабля — но вместе с ним отодрал и куски собственной плоти, оставшиеся в когтях и зубах зверя. Кот шмякнулся на стол, опрокидывая бутыли и горшки. В воздух поднялось облако какой-то белой пыли. В нескольких дюймах от Нотабля на столе корчилась Радуга. Маг, истекавший кровью, неуверенно поднял руки, защищаясь, и рыжий кот с окровавленной пастью вновь бросился на него. На этот раз Нотабль прыгал со стола, и ему удалось вцепиться в лицо Марлла-Корстика. Кот рвал, царапал, щелкал клыками и яростно крутил головой, изо всех силы выдирая куски мяса.

При этом кот рычал так громко и яростно, что Шедоуспану хотелось оглохнуть, чтобы не слышать этих звуков. И не слышать стонов Корстика.

Внезапно тело вновь начало полностью повиноваться Шедоуспану, и он едва не упал от неожиданности. Корстик, боровшийся с котом-демоном, которого сам же и сотворил, находился спиной к Гансу. Однако Ганс все же увидел, что очертания головы и тела Марлла-Корстика расплываются и изменяются, Шедоуспану стало ясно, что Корстик теряет свои чары. Могущественный маг превращался в обычного человека — израненного и умирающего от боли. Обеими руками он пытался сбросить с себя кота. Но при этом причинял себе еще большую боль, потому что зубы и когти Нотабля глубоко вонзились в лицо и грудь мага. И эти когти и зубы продолжали рвать, терзать, полосовать…

— Отпусти, Нотабль, этот монстр сейчас упадет!

Маг повернулся, отдирая от себя кота — действительно отдирая, вместе с частицами плоти и брызгами крови. Маг поднял кота над головой, чтобы швырнуть его в человека, о котором уже почти забыл. В человека, у которого не позаботился забрать оружие, поскольку никакое оружие не могло совладать с самым могущественным магом Фираки. В этот миг Ганс заметил, что Корстик прятал свое настоящее лицо под иллюзорной маской не потому, что это лицо было уродливым. Когда-то, наверное, этот человек выглядел очень привлекательным. Но не сейчас — его лицо было жестоко изуродовано когтями и клыками большого рыжего кота.

Корстик так и не отшвырнул Нотабля, потому что Шедоуспан, Порождение Тени, оказался быстрее. Глаза Корстика широко распахнулись, когда в живот ему вонзилось шестидюймовое стальное лезвие. Правая рука Шедоуспана послала второй нож в бок мага. Корстик застыл в полной неподвижности, лишь судорожная дрожь пробежала по его телу. Смуглое лицо Шедоуспана исказила яростная усмешка, и он прокрутил кинжал в руке, прежде чем нанести новый удар. Тело Корстика обмякло, руки разжались, отпустив кота, и упали, словно плети. Нотабль обрушился на голову мага, выпустив когти, и снова начал рвать и кусать.

Шедоуспан отступил назад и в сторону, потому что самый могущественный маг Фираки начал падать навзничь. Корстик рухнул на пол, и тело его несколько раз содрогнулось.