— Думаю, да! — ответил я.

Он тут же посветлел лицом. Я понял, что могу благотворно влиять на него. Даже если эти существа немногим лучше полных кретинов, они все же наши братья. Взяв его за руку, я передал ему часть бурлившей во мне энергии. Какое удовольствие было наблюдать за мгновенными переменами: плечи его распрямились, даже морщины на лице разгладились, и весь он засветился оптимизмом.

— Ну, рассказывайте, что тут произошло после нашего отъезда, — попросил я.

А дела обстояли очень серьезно. Безжалостный Гвамбе, не теряя времени, оккупировал Иорданию, Сирию, Турцию и Болгарию. Любое сопротивление подавлялось его многотысячной армией. Он превратил в грозное оружие аккумулятор космических лучей, над которым работали ученые Европы и Африки, добавив к нему вольфрамовый отражатель. И с этого момента сопротивление прекратилось. За час до нашей посадки сдалась Италия, предложив Гвамбе беспрепятственный проход его войск по своей территории. Немецкие войска скапливались вдоль границ Штирии и Югославии, но главная битва пока не состоялась. Немцы грозили водородной бомбой, если Гвамбе запустит свой аккумулятор космических лучей, и это означало, что начинается затяжной период войны с обычным вооружением. Американская система ПВО не смогла задержать четырнадцать ракет повышенной мощности — одна из них вызвала пожар в Лос-Анджелесе, бушевавший всю прошлую неделю. Американцы не могли нанести ответный ракетный удар, поскольку войска Гвамбе рассредоточились на огромной территории, но вчера президент объявил, что за каждый залп по Штатам в Африке будет разрушено по одному городу.

Но в целом все понимали — в этой войне на победу надежды нет ни у кого. Любой ответный удар вел только к взаимоуничтожению. Все считали Гвамбе маньяком-убийцей, который наводил страх и на свой народ, и на весь остальной мир.

Удивительно, но Хэзарда — такого же безумца и преступника — всерьез не принимали. За те две недели, пока Гвамбе захватывал средиземноморские страны, Германия и Австрия провели мобилизацию. Немецкие ракеты уже сыпались на Кейптаун, Булавайо и Ливингстоун, но согласованная война против Африки пока не началась. Когда же поползли слухи, что Хэзард вводит в Австрию установки для запуска водородных ракет, к нему обратились российский премьер и американский президент с просьбой не использовать ядерное оружие. Хэзард ответил уклончиво. Но в основном его поведение воспринималось всеми как разумное. Мы же знали о Хэзарде нечто большее. Знал это и президент Мелвилл, но предпочитал не вмешиваться.

Ракетоплан доставил нас в Вашингтон, и в тот же вечер мы уже сидели за столом с Президентом. Он тоже выглядел неважно, но после общения с нами воспрял духом. Обслуга Белого Дома расстаралась, чтобы организовать импровизированный обед для пятидесяти гостей в большом обеденном зале. Президент сразу поинтересовался:

— Ума не приложу, как вам удается так бодро держаться?

— Просто мы знаем, как остановить эту войну.

Именно это он и ожидал услышать. Хотя в тот момент мне было все равно, уничтожат люди друг друга или нет. Оказавшись снова среди этих жалких сварливых людишек с куриными мозгами, я понял, до чего же они меня раздражают.

— И как же мы собираемся остановить войну? — поинтересовался Президент.

— Для начала вы должны выступить по национальному телевидению и объявить, что через шесть часов вы сделаете важное заявление, которое касается всего мира.

— Нельзя ли узнать, о чем будет это заявление?

— Пока точно не знаю, но речь, видимо, пойдет о Луне.

В четверть первого ночи мы вышли на лужайку перед Белым Домом. Небо затянули облака, моросил мелкий холодный дождь. Но нас это не особенно волновало — мы прекрасно знали, где сейчас находится Луна. Ее притяжение не скрыть никаким облакам.

Усталости не чувствовалось. Возвращение на Землю вызвало мощный прилив сил. А еще мы подсознательно были уверены, что остановить ату войну нам под силу. Другое дело — уничтожим ли мы при этом паразитов? Вопрос оставался открытым.

В космосе наши опыты проходили отлично. А здесь, на Земле, опираясь на всю ее мощь, мы тем более могли включить в цепь наши ментальные силы. Нам с Райхом и Флейшнером теперь было не нужно контролировать остальных; надо было только действовать аккуратнее, чтобы не разрушить походя Белый Дом.

Когда наше сознание объединилось, я почувствовал необычайный подъем и прилив неведомой раньше силы. Вот когда я понял смысл библейского высказывания: «мы члены друг друга». Мне представилось все человечество, соединившееся в телепатическом контакте. Человек перестанет быть «единичным» существом, горизонты его мощи раздвинутся до бесконечности.

Нашу волю мы сконцентрировали в «прожекторный» луч и направили его в сторону Луны. Теперь ни к чему было усиливать мощность за счет вибрации. Удивительные ощущения вызвал контакт с Луной — словно внезапно оказываешься в центре самой шумной толпы в мире. Тревожные вибрации передавались с Луны по упругому силовому кабелю, который мы как бы перебросили с одной планеты на другую.

Конечно, это не был обычный, «слышимый» шум. На несколько секунд мы потеряли контакт друг с другом — связь прервалась из-за нахлынувшей волны ментальных помех и искажений. Но затем мы снова почувствовали друг друга и объединили наши усилия против этой волны. Луч нашей воли шарил по Луне, и мы осязали ее поверхность, словно водили рукой по апельсину. Вот мы ее потихоньку сжали, затем выждали немного, и под нашим с Райхом руководством принялись продуцировать чистейшую энергию движения. Нас не волновало расстояние до Луны — по-видимому, эти четверть миллиона миль для нашей мощи были просто пустяком.

Минут двадцать мы продолжали разминку. Главное — не расходовать сил понапрасну, действовать постепенно. Связанный могучими узамн гравитации с Землей, гигантский шар весом в пять тысяч миллиардов тонн начал медленно раскручиваться. В принципе он был невесомым, поскольку вес его поддерживался за счет Земли.

И медленно, очень медленно мы принялись сжимать Луну, заставляя ее раскручиваться. Вначале ничего не происходило. Мы прибавили мощности, стараясь упираться в землю — многие даже присели на мокрую траву. По-прежнему без изменений. Усталости не было — мы продолжали осторожно давить на Луну, волны напряжения усиливались и разгонялись уже без нашего контроля. Минут через пятнадцать мы поняли, что дело сдвинулось с мертвой точки. Луна повернулась, правда очень медленно. Мы сейчас напоминали мальчишек, которые разгоняют карусель. Как только мы преодолели первоначальную инерцию, предела скорости уже не чувствовалось — она медленно, но неуклонно нарастала.

Но «карусель» крутилась в направлении, противоположном вращению Земли. Мы старались раскручивать Луну под прямым углом к осн ее вращения вокруг Земли, так сказать — в направлении с севера на юг. Продолжая давить на Луну, мы разогнали вращение до трех тысяч миль в час. Через пять минут сила инерции окончательно была преодолена, это значило, что Луна полностью проворачивалась вокруг своей оси каждые два часа — именно такая скорость нам была необходима.

Теперь можно было не мокнуть больше под дождем и выпить горячего кофе. В комнате набилось много народа: к нам присоединились пятнадцать ведущих сенаторов. Мы попросили их не шуметь, а сами присели и вновь сосредоточились на Луне — интересно, сработал ли наш маневр?

Сработало. В течение двадцати минут та половина Луны, которую мы обычно видим с Земли, отвернулась от нас в открытый космос, и нам предстала ее обратная сторона. Как мы и предполагали, возбуждающее воздействие Луны уменьшилось наполовину. Тысячелетиями лучи ее психической энергии бомбардировали Землю, а теперь они отражались в открытый космос.

Через час некогда темная сторона Луны полностью открылась для обзора. Беспокойные вибрации с поверхности Луны почти не ощущались. Мы поинтересовались у сенаторов, не заметили ли они в себе каких-либо перемен. Кто-то ничего не заметил, но несколько человек признались, что почувствовали себя «миролюбивей», чем час назад.

И только теперь мы смогли объяснить президенту, о чем он должен сказать в своем заявлении. План был прост и ясен: президент скажет народу, что американская исследовательская станция на Луне передала сообщение о появлении огромных неизвестных космических кораблей, а после этого связь со станцией якобы прервалась.

Президент весьма скептически выслушал нас, но мы заверили его, что все будет нормально, и посоветовали ему пойти лечь спать…



Исторического выступления президента я не видел — так получилось, что в это время я впервые за две недели, истекшие со дня старта корабля, заснул крепким сном. Поэтому, проснувшись в десять утра, я узнал, что первая часть нашего плана была выполнена. Весь мир переключился на канал, где выступал президент. Известие о вращении Луны вокруг своей оси вызвало в крупных городах вспышки истерии. (Не прощу себе никогда: оказывается, мой старый друг королевский астроном, сэр Джордж Гиббс, слег с сердечным приступом, когда во время наблюдений в Гринвичской обсерватории вдруг увидел, как Луна закрутилась; через несколько часов он скончался). Заявление президента о пришельцах подтвердило самые худшие опасения. Никто не интересовался, почему они раскрутили Луну. Но вся планета в течение суток могла увидеть невооруженным взглядом вращение Луны. В те дни стояло полнолуние, поэтому видимость для большинства районов Азии и Европы была прекрасная. Сразу, конечно, движение было незаметно — вращение было не быстрее хода минутной стрелки часов, но всякий, кто смотрел больше десяти минут, мог заметить, как пятна на Луне медленно ползут с севера на юг.

Мы надеялись, что эти новости отвлекут всех от войны, но не учли влияния паразитов. К полудню поступили новости о том, что на север Югославии и Италию обрушились шесть водородных ракет, пострадало от атаки более тысячи квадратных миль площади. Хэзард решил, что нельзя прекращать войну без единого залпа. Можно было бы смириться с таким положением вещей, если бы он уничтожил этим залпом хотя бы Гвамбе, но судя по всему, диктатор остался жив: вечером он выступил по телевидению и поклялся, что кто бы там ни был — пришельцы или не пришельцы, но Хэзарду он никогда не простит гибели своих солдат. (Впрочем, во время атаки погибли в основном итальянские и югославские граждане, основные силы Гвамбе находились южнее зоны обстрела.) С этой минуты Гвамбе объявил тотальную войну до полного уничтожения белой расы.

К шести вечера поступили более оптимистические известия. Из армии Гвамбе дезертировали несколько тысяч солдат. Перспектива вторжения пришельцев с Луны заставила их вспомнить о своих семьях. Но Гвамбе по-прежнему твердил, что его воины будут биться до конца. Через несколько часов водородной ракетой был уничтожен город Грац в Штирии, там погибли полмиллиона солдат Хэзарда. Еще три ракеты упали в сельской местности между Грацем и Клагенфуртом — человеческих жертв было немного, но сотни квадратных миль плодородной почвы были погублены. Поздно вечером мы узнали, что войска Хэзарда наконец перешли границу Югославии и завязали в Мариборе бой с многочисленной армией Гвамбе. Сам город Марибор был полностью уничтожен космическими лучами, и главная битва состоялась в миле от него.

Теперь нам стало ясно, что пришла пора действовать. Мы надеялись, что лунная угроза остановит войну хотя бы на несколько дней и даст Совету Всемирной Безопасности время для действий. Чего добьются паразиты сознания, если война будет продолжаться? Если мир погибнет — а это произошло бы без сомнений, — то и они тоже погибнут. С другой стороны, если война прекратится, у них не останется шансов выжить. Теперь мы знали их секрет — связь с источником энергии в космосе они потеряли, поэтому мы можем ежедневно уничтожать их тысячами (если, конечно, они не научатся приспосабливаться к новым условиям). Возможно, они надеялись, что несколько тысяч человек переживут Армагеддон — ведь выживали же люди после предыдущих лунных катастроф. Как бы там ни было, все выглядело так, словно паразиты считали человеческую расу обреченной на самоубийство.

Главное — не терять времени. Если Гвамбе или Хэзард действительно стремились ко всеобщему уничтожению, то сделать это им было не слишком трудно. Любой, даже не слишком компетентный инженер сможет запросто превратить «чистую» водородную бомбу в кобальтовую, поместив ее в кобальтовый кожух, — для этого хватит суток. Но даже в этом случае человечество сможет спастись, лишь бы суметь потом очистить атмосферу от кобальта-60. Нашей психокинетической энергии для этого вполне достаточно, правда, на это могут уйти месяцы и даже годы. На это, скорее всего, и надеялись паразиты.

В Дуранго, штат Колорадо, группа ученых работала над новым типом космического корабля с огромными фотонными парусами. Об этом мы слышали еще на девяносто первой базе. Корабль сконструировали из особо легкого сплава лития и бериллия, размеров он был внушительных — под стать гигантским парусам.

Я спросил у президента, как далеко продвинулись работы и возможно ли использовать его сейчас? Он связался с базой в Дуранго и дал ответ: корпус уже собран, но двигатели пока на стадии испытания.

Это не страшно, заметил я. Нам нужен только корабль. Причем выкрашенный в черный цвет. С базы ответили, что это невозможно: площадь его поверхности составляет почти две квадратные мили. Президент помрачнел, накричал на того, с кем говорил, и отключил телескрин. «Когда вы будете подлетать к Дуранго, — сказал он, — корабль уже полностью выкрасят в черный цвет».

Корабль действительно поражал своими размерами. Строительство шло на дне огромного кратера, который возник после падения метеорита в 1980 году. Все работы производились в режиме особой секретности — над кратером даже возвели силовой купол, под которым просматривался корпус корабля, словно очертания гигантской пули. Самой плоской была хвостовая часть корпуса, туда же должны были убираться и фотонные паруса. Высота корабля составляла две тысячи футов.

Мы прилетели на базу в Дуранго через пять часов после разговора с президентом. Вся база пропахла нитрокраской, повсюду виднелись черные пятна — даже люди были перемазаны с ног до головы. Зато и весь корабль стал полностью черным.

Близилась полночь. Мы попросили командира базы генерал-майора Гейтса отпустить всех людей по домам и снять силовой барьер. Гейтсу было приказано выполнять любое наше распоряжение, и обычно он беспрекословно помогал нам, но в этот раз даже он изумился.

Гейтс объяснил нам, как действует механизм для разворачивания парусов. Их, кстати, не тронули — и теперь на черном фоне корпуса они сверкали в лучах прожекторов серебристым блеском, будто крылья гигантской бабочки.

Признаюсь, нам всем было не по себе, когда мы оказались в просторном серебряном зале, где стоял ледяной холод и пахло свежей краской. На корабле успели установить только приборы управления, но не более того — для монтажа остального оборудования требовался год работы.

Впрочем, как только мы принялись за работу и начали отрывать корабль от земли, чувство оцепенения покинуло нас. Сдвинуть корабль с места не представляло особого труда: его корпус был необычайно легким. С ним мог справиться даже один человек. Так мы и порешили — корабль повела небольшая группа из десяти человек под руководством Эбнера. Я же взял на себя управление. На борту находился только один человек не из наших — штурман базы капитан Хейдон Рейнолдс. Ему явно было невдомек, чем заниматься штурману на корабле без двигателей.

В двадцать минут первого мы поднялись на высоту двадцати тысяч футов и двинулись прямо на восток. Первую четверть часа Рейнолдс был настолько изумлен, что от него невозможно было добиться какой-нибудь вразумительной инструкции. Затем он пришел в себя, и полет пошел своим чередом.

Силы американской противоракетной обороны были осведомлены, что мы вторгнемся в пределы действия внешней системы предупреждения в половине первого, поэтому проблем с ними не было. Без пятнадцати час по телевидению передали, что со стороны Луны в земную атмосферу вторгся гигантский летательный аппарат. Все шло согласно инструкции, которую мы оставили президенту.

Над Атлантикой мы увеличили скорость до тысячи миль в час. В результате корпус корабля нагрелся, внутри стало не слишком уютно. Но время было дорого. Когда мы стартовали в Дуранго, в Мариборе было уже полдевятого утра. Впереди еще пять тысяч миль, а попасть на место необходимо до заката.

Подлетая к берегам Европы, мы достигли высоты в двадцать пять тысяч футов. К этому времени должны были сработать системы противоракетной обороны Франции и Англии, и нам приходилось быть начеку.

Первую ракету по нам выпустили где-то возле Бордо. Десять человек под руководством Райха обеспечивали отражающий щит — они взорвали эту ракету на расстоянии примерно двух миль от корабля. К сожалению, Райх забыл заблокировать взрывную волну, и нас швырнуло, словно поплавки во время шторма. На несколько секунд контроль был потерян, затем мне удалось погасить взрывную волну, и мы снова двинулись вперед. После этого Райх сконцентрировал внимание на взрывных волнах, направляя их в сторону от корабля.

Экраны бортовой системы связи констатировали, что телевидение уже успело показать всей планете момент вторжения «чужаков», а после того как бесславно взорвалась та ракета, ни у кого не осталось сомнений, что мы — настоящие пришельцы с Луны и обладаем неизвестным лучевым оружием разрушительной силы.

К часу дня по европейскому времени мы находились прямо над полем боя в Мариборе. Мы снизились до нескольких тысяч футов. Поскольку наш корабль двигался бесшумно, нам были слышны разрывы снарядов.

Хорошо все-таки, что мы выбрали корабль таких размеров. Огромное поле боя раскинулось миль на десять. Большого скопления войск не наблюдалось — только группки людей с ручными пулеметами и пусковыми устройствами для ракет. Из-за размера корабля нас отлично видели обе стороны, не мешали даже клубы густого дыма, стелившегося над землей..

Теперь начиналась главная часть операции — та часть, успех которой мы не могли гарантировать. Конечно, легче всего было взять да уничтожить все живое на площади в сто квадратных миль — наверняка это положит конец сражению. Но кто из нас 4 6 пошел бы на такое? Ничего, кроме сочувствия к этим несчастным, пытавшимся истребить друг друга, мы не испытывали, и убивать их у нас не было права.

Для начала требовалось вывести из строя мобильные ракетные установки. Минут через десять после нашего появления целая дюжина этих установок принялась нас обстреливать. Группа Райха уничтожила все выпущенные ракеты и затем разрушила пусковые установки — каждая была сплющена до неузнаваемости. Но внизу еще оставалось около тысячи ракетных и артиллеристских точек, пришлось и о них позаботиться. Главную часть операции мы старались выполнять со всей тщательностью. Около часа пришлось обшаривать затянутое дымом поле боя в поисках уцелевших пушек и ракетных установок, пока последняя из них не была уничтожена.

Сперва наше появление вызвало дикую панику. Однако, не заметив никаких смертоносных лучей, исходящих от корабля, на земле заметно успокоились. Операция по уничтожению огневых точек прошла незамеченной, поскольку ее свидетелями стали только боевые расчеты установок. И через некоторое время на нас смотрели уже скорее с любопытством, чем со страхом. Эту информацию мы получили при помощи ментальных «антенн», и через них же постарались поднять настроение воюющих.

Удивительное это было чувство. Мы сидели в полной тишине, нарушаемой лишь шумом ветра. Стрельба внизу прекратилась. Мы знали, что миллионы глаз прикованы к нам. Я чувствовал, как во многих из них роились паразиты, которые превратили людей в «зомби», поэтому и сигналы от них шли совершенно непохожие на обычную человеческую реакцию: было в этих сигналах что-то холодное, безразличное.

И тут Флейшман нажал кнопку управления за фотонными парусами — те начали медленно раскрываться. Должно быть, картинка получилась впечатляющая: из хвостовой части корабля стали выползать огромные серебристые крылья и расширяться на глазах до тех пор, пока не стали раза в четыре больше самого корабля — их площадь достигала восьми квадратных миль. Теперь мы выглядели словно чудовищное черное насекомое со сверкающими, почти прозрачными крыльями.

Надо заметить, что между нами и нашими «зрителями» возник такой тесный контакт, который возможен лишь в театре между актером и залом. Поэтому мы тут же уловили волну изумления, смешанного со страхом.

Когда мы величаво поплыли над полем боя, в настроении воюющих сторон почувствовалась перемена. Они все еще зачарованно наблюдали за огромной серебристой штуковиной в небесах, но их интеллект в этом уже не участвовал. Стоит ли удивляться, если люди уже больше часа не отрывали взгляда от одной точки, их глаза просто устали от солнечных бликов на фотонных парусах.

В общем, эффект был именно таким, какого мы добивались. По мере того, как мы медленно уплывали в сторону и шли на снижение, солдаты следили за этим перемещением, словно в гипнотическом трансе — да так оно и было. Группа Райха контролировала плавность спуска, поскольку ветер постоянно угрожал перевернуть корабль, стоило лишь на мгновение ослабить контроль.

Остальные сорок членов команды соединились в телепатическую параллель. Те, кто наблюдал за нами с земли, полностью находились в нашей власти, будто ребенок, увлеченный сказкой. Я заметил еще одну любопытную деталь — что-то подобное я всегда подозревал: наши зрители тоже были телепатически связаны друг с другом, их объединил общий интерес к нам. Теперь понятно, почему такой опасной бывает возбужденная толпа. Собравшиеся вместе людские массы в процессе вибраций вырабатывают определенную телепатическую энергию, но делают это по-топорному, несогласованно; следствием этого являются акты насилия, необходимые толпе, чтобы разрядить напряженность.

Но эта возбужденная толпа была в нашем полном распоряжении — словно огромный единый разум, подчинившийся нашей власти. Все внимание толпы поглощал гигантский насекомоподобный объект, который на глазах медленно приземлялся. Пока люди находились под гипнозом, им можно было внушить что угодно.

Следующая часть операции была полностью на моей совести. По сути дела, сознание каждого из глазевших на нас снизу служило телеэкраном, и я для них был главным передатчиком. И на этих экранах появилась информация: с двух сторон корабля открываются огромные двери. И вот из этих дверей — высотой больше тысячи футов — выходят лунные пришельцы. Пришельцы эти высотой тоже больше тысячи футов. Напоминают они насекомых, цвета зеленого, ноги у них длинные и как у саранчи, а лица их — как лица человеческие — с огромными носами и маленькими черными глазками. Пришельцы Передвигаются рывками, будто не привыкли к земному притяжению. А еще у них на ногах когти, как у птиц.

Гигантскими прыжками пришельцы двинулись навстречу застывшим солдатам. Тут я стал транслировать волны жуткой паники и видения страшных разрушений. Одновременно я снял оцепенение, в котором эти люди беспомощно наблюдали за происходящим. И народ бросился врассыпную. Меня так неприятно обдало волной их почти животного ужаса, что пришлось прервать телепатический контакт — пусть себе бегут.

Никто даже не оглядывался — люди тысячами падали под ноги бегущим следом, их затаптывали насмерть; позже выяснилось, что в этой давке погибла чуть ли не четверть солдат. Появись в тот момент настоящие пришельцы — им не удалось бы вызвать большего хаоса.

Не дай Бог пережить такое… Позже я еще несколько недель вспоминал об этом, и всякий раз во рту появлялся омерзительный привкус. Увы, такая акция была необходима. Она раз и навсегда положила конец войне. С этого момента и Гвамбе и Хэзард перестали существовать как лидеры. На них никто больше не обращал внимания, обоих диктаторов просто забыли. Война стала лишь дурным сном, от которого все пробудились, она казалась детской игрой, а всякой игре приходит конец. В течение трех дней войска ООН, которые действовали в контакте с президентом США, смогли арестовать тысячи солдат из разбежавшихся армий — среди арестованных оказались и Гвамбе с Хэзардом. (Последнего вскоре застрелили «при попытке к бегству», а Гвамбе упрятали в приют для умалишенных в Женеве, где он и умер год спустя.)

Вы подумаете, что после такой победы мы были не прочь почивать на лаврах. На самом деле, нам ничего подобного в голову не приходило — по двум причинам. Эта победа была всего линь детской игрой. Я так долго о ней рассказывал лишь из-за исторической значимости события, но с точки зрения стратегии для описания этой битвы хватило бы двух строк. Во-вторых, самое интересное только начиналось — мы собирались полностью очистить мир и окончательно уничтожить паразитов.

Ничего особенного не происходило. Мы просто рассказали людям правду. На следующий день после «победы» Президент Мелвилл заявил по телевидению: «Правительство США с уверенностью подтверждает, что «пришельцы с Луны» покинули Солнечную систему, и опасности для планеты больше не существует». Он добавил: «Но ввиду постоянной угрозы внеземного вторжения, Соединенные Штаты настаивают на немедленном создании Объединенного Мирового Правительства, которое должно обладать всей полнотой власти для мобилизации Всемирных Сил Обороны». ООН тут же приняла это предложение. А затем начались великие перемены, о которых подробно рассказывается в книге Вольфганга Райха «Перестройка мира».

Главной задачей по-прежнему оставалось уничтожение паразитов, хотя ее решение можно было немного отложить. Вращение Луны уменьшило активность основного раздражителя, а это подорвало власть паразитов на Земле. Была еще одна причина относиться к ним как к второстепенной проблеме. Я уже говорил, что паразиты — всего лишь «тень» человеческой пассивности и нерасторопности. Их сила возрастала лишь в атмосфере упадка и паники, они питались человеческим страхом. А значит, победить их можно только одним способом: изменить психологическую атмосферу, дав людям силы и наделив их жизнь смыслом. Вот этим-то мы и собирались заняться в течение следующего года. Для начала необходимо сделать Силы Всемирной Безопасности по-настоящему эффективными, чтобы они могли пресекать малейшую активность со стороны паразитов. Два десятка человек из нашей группы должны были заняться организацией такой обороны. Не менее важно было заставить людей осознатЪ реальность паразитов и внушить им, что все должны сохранять постоянную бдительность. А это означало, что нашу группу придется увеличить до тысячи, даже до миллиона человек. И мы отправили двадцать человек, включая Эбнера и Флейшмана, в Организацию Всемирной Безопасности. Остальные занялись просвещением.

Об этом стоит рассказать особо — ведь все действительно зависело от наших успехов в обучении людей. Конечно, кандидатов для изучения техники «контроля сознания» набрать было несложно. Казалось, достаточно объявить всем о паразитах сознания, как люди тут же всему сами обучатся. В конце концов, я-то дошел до всего сам, и Райх с Флейшманом тоже.

Но это было верно лишь отчасти. Разумеется, многие изъявили желание учиться, но лишь усложнили этим задачу. Для битвы с паразитами сознания необходим изощренный и активный интеллект, а большинство людей настолько ленивы и неизобретательны, что паразитам не составляло труда обставить их в схватке. К тому же, люди теперь пребывали в состоянии «ложной безопасности», и паразитам оставалось лишь поощрять это чувство. Поистине, это был тот случай, когда частичное знание опасней полного неведения.

Сам факт того, что три четверти населения планеты в одночасье поверили в свою способность «контролировать разум», нас здорово озадачил. Как теперь распознать, кем из них стоит заняться особо? Тут одним махом ничего не сделаешь. Пришлось нам действовать методом проб и ошибок.

Главными качествами, которые мы требовали от новых «посвященных», были мужество и жизнестойкость, но обладали ими немногие, поэтому круг учеников сузился. В него попали интеллектуально развитые, особенно те, кто уже сам пытался «проторять дорогу к тайне». Но даже с ними мы не избегли промахов. Когда мы с Райхом только начинали побеждать паразитов, нас подстегивало ощущение ежесекундной опасности. У этих же новых кандидатов оно напрочь отсутствовало, и многие из них просто не могли пробудить в себе чувство необходимости. Сколько же «свершений» в мире обязаны лишь привычке к агрессии и трудолюбию, а вовсе не работе интеллекта. Нет, на неудачи у нас не было времени. Если мы даже «разбудим» их при помощи телепатической энергии, это лишь стимулирует их собственную лень. И мы поспешили расстаться с этими учениками и набрать новую группу.

Вскоре мы были просто потрясены, осознав, что даже люди образованные и серьезные страдают от мозговой лени, приобретенной еще в детстве. С тех пор было решено, что кандидатов надо подбирать как можно моложе. Для этого мы сформировали из своих людей отдельную группу для проверки интеллектуальных возможностей подростков и детей. И на свет появилась так называемая «Группа К-тест Бергмана», успех которой превзошел все ожидания — за два года удалось отобрать более полумиллиона «адептов» в возрасте до двадцати одного года, владеющих «контролем над разумом».

К концу года стало ясно, что мы выиграли борьбу за установление постоянного и повсеместного мира. Пора было снова заняться Луной. Теперь это стало уже насущной необходимостью. «Лунные раздражители» успели привыкнуть к необычному вращению своего носителя и потихоньку снова начали фокусироваться на Земле. Как я и предполагал, вращение Луны оказалось лишь временной мерой.

Никого не ставя в известность, наша группа (в ней было уже пятьсот человек) постановила, что Луну надо вырвать из пределов земного притяжения. Эту операцию мы начали в январе 1999 года — во время празднования последнего Нового года в уходящем веке. Проблема была чисто технической: надо в течение долгого времени оказывать на наш спутник постоянное давление, ни на миг его не ослабляя. Главное условие — проводить операцию очень медленно. По сравнению с земной, плотность Луны гораздо ниже — не планета, а кусок шлака. На протяжении всего существования Луны ее бомбили бесчисленные метеориты и кометы, причем попадались и довольно крупные, поэтому ее поверхность была иссечена вдоль и поперек, словно кусок стекла, покрытый трещинами. Вот почему мы опасались разнести ее в куски, если переберем с давлением, — в этом случае Земля окажется в кольце лунных астероидов.

Мы не только собирались защитить Землю от лунных эманаций, но также хотели освободить «чужаков», попавших в ловушку нашего спутника. Луну решено было отправить к Солнцу, где бестелесные сущности смогут вновь обрести свободу.

Четыре наших группы по сто двадцать пять человек каждая рассредоточились в районе северного полушария Земли и начали осторожно подталкивать Луну в открытый космос. Скорость ее вращения все увеличивалась, а, значит, в конце концов она должна была раскрутиться как следует и отдалиться от Земли. (Кстати, в свое время Луна была гораздо дальше от нас, чем в двадцатом столетии, но с потерей энергии неуклонно приближалась к Земле.)

За весь 1999 год мы ускорили период вращения Луны от 28 до 14 суток. Это было несложно: к тому времени я уже достаточно разбирался в секретах сознания и его взаимосвязях с материальной Вселенной для того, чтобы быть в состоянии осуществить весь процесс в одиночку. Теперь между нами и Луной был целый миллион миль, а, значит, скорость ее движения увеличилась на порядок. По нашим расчетам, перед тем как Луна полностью «оторвется», эта скорость еще раз удвоится и составит 40 тысяч миль в час. А затем силы инерции направят ее к Солнцу. Что и случилось 22 февраля 2000 года. Земля потеряла свой спутник к великому возмущению разных сентиментальных чудиков, но мы не обращали внимания на их протесты. Мы просчитались лишь в одном: три месяца спустя, когда Луна проходила орбиту Меркурия, она попала в сферу его притяжения. Но поскольку их массы приблизительно равны, никто всерьез не рассчитывал, что Луна может стать его спутником. После этой встречи Меркурий был притянут на семь миллионов миль ближе к Солнцу, а Луна в конце концов попала на околосолнечную орбиту со средним удалением в девятнадцать миллионов миль. Такой дистанции было достаточно, чтобы скалы на лунной поверхности расплавились. По крайней мере, лунным обитателям была обеспечена определенная свобода.

Тут бы мне и остановиться, и не потому, что не о чем больше рассказывать, просто в данном контексте слишком трудно рассказывать о том, что произошло в дальнейшем.

Наш «средний» современник, наверное, считал нас, «посвященных», богоравными. Для людей двадцатого века мы, пожалуй, и были таковыми. С другой стороны, мы еще более отдалились от достижения своих целей. Да, нас больше не ограничивали ни невежество людей, ни бесцельность бытия, но в целом большая часть природы так и оставалась непознанной. Путь, который надо было пройти, все еще уходил за горизонт. И до сих пор я не мог объяснить людям суть тех проблем, с которыми мы все столкнулись. Впрочем, если бы человеческие существа были способны вместить в себя это понимание, всякая нужда в объяснениях отпала бы.

Не знаю, везение ли это или наоборот — чувствовать, что ты оказался во главе величайшего движения в человеческой эволюции и четко осознавать свое предназначение, — и в то же время ощущать, что контакт с остальным человечеством почти полностью потерян. Человек по своей природе ленив, и от лени этой надо обязательно избавляться. Выходит, что мы терпеть не можем неудобств и создаем цивилизацию, чтобы от них поскорее избавиться, — в результате лень становится важнейшим фактором эволюции. А с другой стороны, человек умышленно предпочитает, чтобы эта эволюция шла неспешно и необременительно. Благодаря борьбе с паразитами сознания я увеличил скорость собственной эволюции и теперь не в силах остановить движения. Я не могу просто довольствоваться сознанием того, что безграничные просторы разума отныне открыты для изучения: мне этого мало. Еще столько вопросов осталось без ответа. Да, конечно человек не может больше оставаться сторонним наблюдателем собственной эволюции, и скорее всего срок его жизни будет теперь измеряться веками — вместо банальной смерти от скуки и усталости в возрасте восьмидесяти лет. Но мы по-прежнему не знаем, что происходит после смерти, как бытие возникает из небытия. Мы знаем о том, что во Вселенной существует благотворный Принцип Цели, но не ведаем, является ли этот принцип замыслом библейского Создателя или же он исходит из более глубокого источника. Тайна времени по-прежнему находится за семью печатями; и до сих пор остается без ответа фундаментальный вопрос Хайдеггера: почему Бытие, а не Небытие? Ответ может находиться в совершенно другом измерении, столь же отличном от разума, сколь разум далек от мира пространства и времени…



(На этом мы решили закончить отчет и предлагаем отрывок из неопубликованных дневников Остина, поскольку, по мнению редактора, именно эти фрагменты намекают на возможную разгадку тайны «Паллады».)

Об этой космической «Марии Челесте»[8] уже столько сказано, что сама ее история начала запутываться из-за хаотического нагромождения фактов. Следующий фрагмент из «Автобиографии» капитана Джеймса Рэмзея проясняет уже известные сведения:

«В январе 2007 года правительство Соединенных Штатов объявило, что предоставляет самый крупный из построенных космических кораблей — «Палладу» — для экспедиции, которую возглавили профессора Райх и Остин. Заявленная цель экспедиции — геологическое исследование Плутона с целью обнаружения следов исчезнувших цивилизаций. За два дня до старта в газете «Уорлд Пресс Ньюс» появилась статья Горэса Киммеля, который утверждал, что истинная цель полета — разузнать, могли ли базироваться на Плутоне гигантские космические корабли, замеченные в нижних слоях земной атмосферы… Профессор Остин категорически отверг подобную гипотезу.

«Паллада» с экипажем из двух тысяч человек, тщательно отобранных руководителями экспедиции (туда, кстати, вошли все участники предыдущего похода 1997 года за исключением семи человек) стартовала из Вашингтона 2 февраля 2007 года, и до полуночи этого же дня зафиксирован последний радиообмен с кораблем. Голос профессора Остина сообщил, что корабль прошел около миллиона миль. После этого все попытки связаться с «Палладой» оказались тщетными…

Ровно через десять лет, 10 февраля 2017 года, на поиски следов «Паллады» отправилась экспедиция под моим руководством. В нее входили три корабля: «Центавр», «Клио» и «Аейстер». 12 января 2018 года мы приблизились к Плутону. Через месяц — за это время планета сделала четыре оборота — мы уже готовились к отлету на Землю. И тогда-то радист с «Клио» поймал ясные сигналы «Паллады»… В конце концов, 2 марта 2018 года нам удалось установить местонахождение корабля — он дрейфовал в открытом космосе в двух миллионах миль от Плутона. На борту огромной ракеты горели все огни, внешних повреждений мы не обнаружили, и это дало повод надеяться, что кто-то из экипажа остался жив. Однако, не получив ответа на сигналы, я понял, что это маловероятно, и приказал лейтенанту Фирмину проникнуть внутрь корабля через аварийный люк. Затем группа, которую я возглавлял, также проникла на «Палладу». Мы никого не обнаружили. Не было ни следов насилия, ни признаков спешной эвакуации. Судовой журнал велся до 9 июня 2007 года, из него следовало, что экспедиция провела некоторое время на Плутоне и ожидала удобного момента для старта на Нептун — когда перигелий[9] Плутона войдет в соответствие с афелием[10] Нептуна. С того дня записывающие приборы продолжали нормально функционировать, но, судя по записям, корабль свободно дрейфовал в космосе. Ничто не указывало на вторжение в обшивку инородных тел крупнее, чем пятидесятифунтовый метеорит, да и тот был автоматически отражен. Аппаратура также показывала, что с момента старта на Плутоне двери «Паллады» ни разу не открывались. Главный физик с «Клио» предположил, что команда «Паллады» была мгновенно распылена на атомы каким-то космическим излучением, которое воздействовало только на органическую ткань, но эту версию опровергли показания ассимилятора Данбара.

Девятого июня в 9.30 двигатели «Паллады» были остановлены в обычном режиме, после этого корабль прекратил свое движение. Проверка показала, что двигатели в прекрасном состоянии.

Лейтенант Фирмин взял на себя управление «Палладой», и 10 декабря 2018 года доставил корабль на Землю. Последующие расследования не прояснили тайны, так же как ничего не обнаружили последующие экспедиции на Плутон и Нептун».



Как я уже объяснял, по мнению редактора нынешнего издания, исчезновение «Паллады» планировалось заранее, и в момент старта с Земли, в феврале 2007 года, каждый из членов экипажа уже знал, что никогда не вернется. Другие версии просто не вписываются в известные нам факты. У нас нет подтверждений того, что «Паллада» стала жертвой внезапного нападения, равно как и того, что кто-то перепрограммировал ее аппаратуру с целью уничтожить следы подобного нападения. Нет и доказательств, что экипаж «Паллады» собирался основать новую цивилизацию на другой планете. На борту корабля было только три женщины — если бы что-то подобное планировалось, то их бы взяли побольше.

На мой взгляд, настоящее издание «Паразитов сознания» предлагает некоторые намеки к разгадке тайны «Паллады». В неопубликованных бумагах Остина на страницах 271 и 272 упоминается о «космической полиции», и это для нас имеет огромное значение. Он пишет: «Ближайшие из этих приемников были расположены лишь в четырех миллиардах миль, на корабле, совершающем путешествие из планетной системы Проксимы Центавра». В ноябре 1997 — к этому времени относится запись — Плутон находился от Солнца на расстоянии, почти равному собственному афелию, — 4,567 миллионов миль.

Вполне возможно, что «приемник», о котором пишет Остин, находился где-то возле Плутона, хотя, безусловно, он мог быть и в другом месте. Могла ли у «космической полиции» с Проксимы Центавры быть какая-то база на Плутоне? И еще: откуда у Киммеля информация о том, что истинной целью экспедиции был поиск на Плутоне «базы» летающих тарелок, наблюдаемых столь многими людьми в первые годы текущего столетия? Киммель погиб во время катастрофы ракетоплана через два месяца после старта «Паллады», он так и не открыл источника своей версии, смахивающей на выдумку. Впрочем, его все знали как честного и рассудительного журналиста, никогда не отступавшего от фактов. Вряд ли он взял с потолка эту историю.

И наконец, у нас есть записи самого Остина, сделанные им всего за месяц до последней экспедиции. Он признавался, что «потерял контакт с остальными людьми», и что борьба против паразитов «увеличила скорость его эволюции». В контексте этих слов можно ли ожидать более естественного поступка от Остина, чем побег с Земли, чтобы присоединиться к «космической полиции»?

Но самое главное: не слишком ли лаконично он упоминает об этой полиции? Для Остина это довольно подозрительно. По идее, за этим должны последовать долгие многостраничные рассуждения. Что касается причин его молчания — некоторую разгадку дает в своей рукописи Дагоберт Феррис, один из членов той экспедиции, написавший книгу «Навстречу психологии Золотого Века». Феррис тоже исчез на «Палладе», но он оставил запись своей беседы с профессором Райхом, состоявшейся после того, как они узнали о существовании «космической полиции». Вот некоторые фрагменты этой беседы:

«Мы рассуждали о внешнем облике этих существ. Похожи ли они на нас — есть ли у них руки и ноги? А может они похожи на диковинных животных или рыб, или даже на осьминогов? Как они поведут себя — просто отберут власть у земных правителей и восстановят мир или же примут репрессивные меры против людей типа Хэзарда и Гвамбе?»

[Сам по себе этот отрывок достаточно необычен. С какой стати он считает, что «полиция» непременно отберет власть у землян? Остин действительно обсуждал с ними такую возможность? И наконец, кто решил, что Остину и его друзьям под силу остановить кризис, вызванный Гвамбе?]

«При мысли о новом «правительстве Земли» я почувствовал себя счастливым. Ибо со времен XVIII века, когда было провозглашено, что «Бог умер», человек всегда ощущал себя одиноким в пустой Вселенной, когда бесполезно взирать на небеса в поисках чьей-то помощи. Человек — словно дитя, однажды проснувшееся и узнавшее, что отец умер и что ему предстоит стать хозяином дома. Это чувство безотцовщины, безусловно, одна из сильнейших психологических травм, выпадающая на долю человека. Или еще одна аналогия. В школьные годы наше прилежание немедленно вознаграждалось подарками в конце учебной четверти, похвалой классного руководителя, благосклонностью старших наставников. Потом ты выходишь из школы, и «над тобой» нет больше никого — ты теперь сам по себе. (Помнится, я даже пытался пойти сразу после школы в армию, лишь бы снова ощутить себя «частью коллектива».) И тут наваливается странное чувство пустоты, бессмысленности всего, что ты делаешь. Безусловно, именно это ощущение лежит в основе «морального банкротства» двадцатого века.

Теперь все это позади. На свете существуют силы более могущественные, чем человек, — силы, на которые мы можем взирать снизу вверх, чтобы брать с них пример. Жизнь снова наполнится смыслом — пустоты больше не будет… Род человеческий вернется обратно в школу. А почему и нет, если мы и без того состоим в основном из школяров?

Райх со мной не согласился:

— А ты уверен, что все это не является нашей работой?

— Нет, лучше учиться, чем учить, — ответил я.

В этот момент вмешался Остин:

— Я согласен с Райхом. Для людей нет ничего опасней веры в то, что все проблемы решат за них сверхлюди.

Мне кажется, именно по этой причине Остин отказался от помощи «космической полиции». И я уверен, что это также объясняет, почему он решил, что наступило время, когда ему самому следовало исчезнуть — исчезнуть так, чтобы человечество никогда не могло удостовериться в его смерти.

И поскольку мы наверняка больше не получим на этот счет никаких доказательств, мы должны продолжать начатое Остином, чтобы сознание не замыкалось в уютной самоуспокоенности.

Дин Уитлок



ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЛЮБИЛ

ВОЗДУШНЫХ ЗМЕЕВ

Летнее увлечение змеями в 1991 году заставило писателя Дина Уитлока, нередко печатающегося в F&SF, внимательнее вчитаться в мифы, сложенные вокруг этих воздушных созданий человеческого стремления в небо. Несомненно, страна, где о змеях сложено больше всего сказаний, — это Китай. Читаем у поэта IX века Хань Юя:



«…Связь крепка золотых веревок
и железных жестких шнуров,
Буен пляс треножников древних,
и взлетает, клубясь, дракон…»





<sub>© Dean Whitlock. The Man Who Loved Kites.

F&SF December 1991

Перевёл Андрей Гиривенко</sub>



Это история Хуана По, поэта, который изобретал воздушных змеев, и Ли Женг, колдуньи, которая умерла, потому что эти змеи были прекрасны. В ней также рассказывается о полководце Лю Хейне, который постиг, что война и красота никогда не смогут ужиться под одной крышей.

Но начнем с начала. Хуан По не задавался целью изобрести воздушных змеев. Он стремился молиться. Но боги никогда не отвечали на его молитвы, и он принялся искать возможность обратить на себя их внимание.

Хуан был добрым человеком. Он был приземист, проворен и достаточно силен для своего телосложения, ибо воспитывался в семье крестьянина. Но однажды в городе Пи Лао, где жил Хуан, появился монах в простом желтом одеянии и проповедовал на улицах, и основал школу. Не прошло и года, как Хуан сам стал монахом. Он научился читать и писать. И проповедовать.

Он ходил по улицам и беседовал с людьми, как делал его учитель, но, к своему стыду, Хуан обнаружил, что застенчив. Он мог проповедовать истово и часами, стоя в одиночестве в тихом уголке площади, что перед особняком градоначальника, но когда вокруг него начинали собираться люди, остановившиеся послушать, пусть хоть один только ребенок задерживался возле него, у Хуана пересыхало в горле и язык немел, становясь никчемным, как у мертвой вороны.

Так Хуан стал молчальником. Он проводил дни, собирая милостыню для школы и молча воссылая молитвы. Учитель одобрял усердие Хуана, но сердце того грызло сомнение в плодотворности собственных усилий. Да, его дружелюбная улыбка творила настоящие чудеса при сборе милостыни, но вот молитвы его оставались безответными. Учитель, по крайней мере, мог сослаться на нерадивость учеников. Проповедник — своих прихожан. Хуан же искал — и не находил причины.

— Такова уж воля богов, — сказал учитель. Однако в глубине души Хуан скрывал стыд.

Однажды, когда время сбора урожая было на исходе, и ветры дули из пасти западного дракона, Хуан вышел через тяжелые зеленые ворота Пи Лао в поля, раскинувшиеся за высокой стеной, которая окружала город. Он попытался найти утешение в знакомом с детства труде. Крестьяне почти все время смотрят вниз, их пальцы погружены глубоко в жирную коричневую землю. Крестьянин видит плоды своего труда и вспоминает слова молитвы, лишь когда в этом есть нужда. Хуан взял серп в отцовском доме и отправился на жатву.

Увы, солнце и ветер обратили его взор к небу, где жили в заоблачных пределах боги. Он поднял лицо к ним — к солнцу, ветру, облакам — и мысленно прокричал молитву.

Боги не ответили.

Но резкий порыв ветра подхватил его соломенную шляпу и вознес выше самых огромных деревьев. И Хуана осенило. Он вернулся в дом отца, отыскал кисть, немного красной краски и медленно начертал молитву на полях своей шляпы. Плетеная солома — не лучшая поверхность для письма, да и округлая форма совсем не подходит для ровных строчек молитвы, но Хуан был так увлечен своей идеей, что уверовал: боги простят столь незначительные погрешности. Он вновь выбежал в поле, дуя на краску, чтобы поскорее подсохла. Затем остановился и подождал сильного порыва ветра. И когда тот налетел, пригибая верхушки деревьев и взвихряя листья, Хуан изо всей силы бросил шляпу высоко в небо.

Она взмыла ввысь, крутясь и танцуя на ветру. И упала на землю далеко от Хуана. Какое-то мгновение тот ждал, надеясь на скорый ответ богов, но ничего не услышав, кинулся за шляпой. Ветер затеял с ним игру, и шляпу удалось поймать не сразу.

«Просто она взлетела не слишком высоко», — решил он, схватив шляпу в двух шагах от спуска к реке Тенг. Осмотрелся, подыскивая местечко повыше, откуда бы бросить шляпу, но дома и деревья, над которыми неслись тени облаков, казалось, едва возвышались над землей, ну а горы были слишком далеко. Но вот его взор остановился на высокой каменной стене, что окружала город Пи Лао.

Стены были гордостью города, высокие и надежные, воздвигнутые во времена, когда с запада грозили набеги чужеземцев, жадные князья жили на востоке, а к югу и северу от города хозяйничали шайки разбойников. Две сотни лет те стены охраняли купцов и градоначальников, крестьян и рыбаков, священников и поэтов Пи Лао.

Собственно, пока никто не пытался проломить стены Пи Лао. Аиния горизонта — ни с севера, ни с юга, ни с востока, ни с запада — ни разу не ощетинилась чужими знаменами и кровожадно занесенными мечами. Ворота не запирались с тех пор, как были построены. Босоногие мальчишки запускали с башен голубей, а из бойниц вывешивали просушивать одеяла. Дети играли на внешнем проходе стены. Стражи сонно бродили по каменным плитам, даже не подозревая, что скоро им придется возблагодарить своих искусных в фортификации предков.

Именно оттуда, со стены, Хуан решил послать богам свою молитву, начертанную на шляпе. Он вскарабкался на самый карниз и бросил шляпу со всей силой своей веры вверх, на ветер.

Из этого опыта Хуан постиг две вещи: боги весьма невнимательны, а ему нужно найти способ возвращать назад свою шляпу.

Чего он только не испробовал: ведь шляпа то улетала далеко-далеко, теряясь в закатных тенях, то летела даже к реке Тенг, которая огибала город с двух сторон, го ее подбирал крестьянин на своем поле далеко внизу, — тогда Хуан не мог ее найти, как ни старался.

Он возвратился в свою комнатушку при школе, немного разочарованный, огорченный, но тем не менее уверенный в том, что нашел способ послать свой призыв небесам. Он не спал ночь, мастеря шляпу лучше прежней. Конечно, шляпой ее назвать было трудно. Во-первых, она была квадратная и обтянутая шелком, наилегчайшим из тех шелков, что он мог достать, шелком от подкладки красивого, но поношенного халата, доставшегося от управителя города. Это была любимая одежда учителя, который, как и все южане, любил кутаться от ветра и стужи. Хуан надеялся, что учителя не прохватит скозняком через утончившуюся по его вине полу халата.

Хуан соорудил рамку из легких бамбуковых палочек и прутиков и туго натянул шелк. Затем взял кисти и бутылочки с краской и начал писать молитву: тушь струилась по материи, потеки он превращал в завитки, завитки становились веточками, на веточках вырастали плоды, а над плодами кружились бабочки и птицы. Робкий и неуверенный в себе, Хуан не мог и представить, что так искусно владеет кистью, но когда «шляпа» была готова, душа его наполнилась гордостью и чувством прекрасного.

Он был не очень уверен в своей молитве. Она казалась несколько прямолинейной и самонадеянной, то же ощущение возникало у него и во время проповеди, когда кто-нибудь останавливался послушать. Но все же она была здесь, сохла на шелке. Он лег спать. Следующее утро станет самым важным в его жизни.

Рассвет прочил прекрасный ветреный день, и Хуан был уже на стене незадолго до того, как солнце прорвало восточную завесу. Где-то внизу крестьяне запели песнь урожая. Продавец лапши затянул хвалу своим изделиям на улицах города. Какой-то мальчик бежал по стене, а позади него на веревочке летела свистулька. Тут Хуан забросил в небо свою молитву.

Ветер подхватил «шляпу», точно листок с дерева, и яростно закружил Мгновение она висела, покачиваясь в воздушных струях, затем начала падать в тень городской стены, и надежды Хуана рухнули вместе с ней. Но на сей раз он привязал к «шляпе» тонкую веревку. Веревка натянулась, и воздушный змей — вот что это теперь было такое — воздушный змей лег на ветер. Податливая рамка немного изогнулась. И вот он поднялся вверх, парящий, петляющий, дергающийся на конце веревки подобно безумцу, танцующему на угольях. Хуан закричал от радости.

Затем ветер улегся. Воздушный змей затих и внезапно начал валиться вправо. Хуан почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди от желания, чтобы подпрыгнул, встрепенулся и воздушный змей. Порыв ветра — и воздушный змей опять вышел из крена и резко взмыл вверх. Веревка едва не выскользнула из пальцев Хуана. Он сжал ее и почувствовал, как ожгло ладони. Воздушный змей закружился и нырнул, подобно своенравному дракону, уже не управляемый Хуаном. Наконец он стал снижаться с подветренной стороны стены. Веревка ослабла, и змей упал, ударившись о камни.

Хуан подобрал его. Руки дрожали от волнения. Сердце учащенно билось. Он взирал на воздушного змея с изумлением, поворачивал его к солнцу — и опять едва не упустил его. Обернулся и увидел нескольких ребятишек, уставившихся на него широко раскрытыми глазами, и среди них того мальчика с флейтой. Он широко улыбнулся, и они заулыбались в ответ.

— Я должен его немного приучить к рукам, — сказал Хуан детям и присел на выступ стены поразмыслить, качая воздушного змея в подоле халата, как в колыбели. И тут его снова осенило. Он развязал кушак. Ловкими пальцами распорол край и оторвал от подкладки длинную тонкую полоску ткани. Привязал полоску к одному краю воздушного змея.

— Это устремит тебя ввысь, — сказал он змею.

Затем вытянул руки перед собой и позволил ветру подхватить воздушного змея. На этот раз он отпускал бечеву осторожно, податливо уступая порыву, немного придерживая, когда ветер ослабевал. Ленточка от кушака развевалась и дразняще трепетала. Воздушный змей устремился в небо, поднимаясь все выше и выше к самым облакам. Дети ликовали.

Хуан безотрывно следил за змеем и всем сердцем был вместе с ним. Будто и забыл, зачем змей оказался в небесах. Он просто был рад, что змей летел.

И тут веревка кончилась. Мгновение — и она скользнула между пальцами. И вот ее увлекает вслед за змеем.

Змей тут же начал кружиться и нырять. Дети и Хуан затаили дыхание. Но веса веревки было достаточно для натяжения ткани, и змей остался на лету. Выше к богам он уже не поднялся, но и к земле не падал. Хуан просто не верил глазам: досада перешла в отчаяние, когда он понял, что прекрасный воздушный змей улетает прочь, теряясь из виду за рекой Тенг.

В тот самый день, однако рвение Хуана в вознесении молитв поуменьшилось, ибо теперь Хуан был воодушевлен собственным успехом. Тушь, что он выбирал, была ярче, птицы и веточки — грациознее, а сама молитва… Да, молитва была действительно короче и, перечитывая ее, пока сохла тушь, Хуан почувствовал, что она проще, чем обычно. «Так что же, — рассудил он, — цель — привлечь их внимание. В следующий раз я скажу больше».

Он привязал не один, а два хвоста, соорудив их из остатков кушака. Потом обшарил всю школу в поисках нужной веревки, пока не нашел большой клубок, и крепко не привязал конец к тяжелой палке.

Воздушный змей летел превосходно.

За следующие несколько недель Хуан обрел множество юных почитателей, пока постигал искусство управления змеями. Он узнал, что длина притороченной хвостовой ленточки была важнее, чем ее вес. Понял, что если немного выгнуть бамбук, можно вовсе обойтись без хвоста, хотя ему нравилось, как ленточки трепещут на ветру, поэтому он делал змеев по-прежнему с хвостами. А если привязать к хвосту воздушную флейту, то она будет издавать прекрасный, таинственный звук.

Он также понял, что городская стена — не самое идеальное место для запуска змея. Преодолевая стену, ветер вихрился и пытался столкнуть воздушный змей вниз, чтобы разбить о камни.

И еще Хуан узнал, что очень немногие оценили его усилия как религиозное рвение. Стражникам порядком мешала его беготня в поисках подходящего ветра. Учитель полагал, что он теряет серьезность, присущую проповеднику. А многие люди просто боялись воздушного змея, принимая его за демона, а самого Хуана — за колдуна. Неважно, что змей так ярко раскрашен, неважно, что он так чудесно парил, — всегда находились те, кто сотворял охранительное знамение и спешил скрыться в домах, едва завидев воздушное создание. Дети тоже перестали приходить, их из страха не пускали родители.

Поэтому Хуан решил запускать змеев за городом, подальше от заслоняющих ветер стен и от кривотолков. И именно поэтому он оказался совсем один, и не мог видеть, как большие зеленые городские ворота вдруг поспешно закрыли — первый раз за две сотни лет.

Полководец Лю Хсин считал себя практичным человеком. «Какое время более всего подходит для войны, — размышлял он, — как не время сбора урожая? Это очень практично». На время всего похода будет достаточно провизии. Каждый склонившийся перед натиском его армии город предоставлял провизии столько, что хватало добраться до другого города. Итак, он двинулся сразу на восток и на юг, уничтожая тех немногих, кто вставал у него на пути, обезглавливая недавних правителей государств и выбирая, каким титулом именоваться: «Полководец», «Завоеватель» или «Император».

«А почему бы не всеми тремя сразу? — холодно размышлял он. — Для моей армии я Полководец, для моих врагов я Завоеватель, а когда я завоюю все города до самого моря, мои подданные смогут именовать меня Императором».

Так он размышлял, когда его армия показалась к западу от Пи Лао и двинулась к его стенам. Лю Хсин уже пригнулся к седлу, готовый к нескольким дням праведного грабежа перед походом на следующий город. Но тяжелые зеленые ворота закрылись перед самым его носом, после чего он оказался в совершенно непрактичной ситуации — требовалась многодневная осада, и это перед наступлением зимы.

Он разослал свои войска по полям вокруг города и вдоль реки Тент, дабы захватить в плен любого, кто еще оставался по эту сторону стены. Затем он приказал плененным крестьянам собрать оставшийся урожай и зарезать всех поросят и коз, на 3 — 2839 6 6 свою беду не успевших укрыться за городскими воротами при виде наступающей армии. Он раскинул лагерь у главных ворот — на расстоянии, недосягаемом для пращей и стрел, и выставил посты на всех дорогах, ведущих в Пи Лао.

Затем послал к воротам глашатая, который нес в руке голову какого-то бедного крестьянина в качестве символа серьезности намерений Лю Хейна. Ворота оставались запертыми. Тогда Лю Хсин послал на штурм солдат, вооруженных щитами и тяжелым тараном. Град камней и кипящее масло заставили их отступить. После этого выставил отряд лучников, чтобы те горящими стрелами подожгли крыши города. Стрелы эти ударились о высокую стену, а защитники своими стрелами заставили лучников противника отойти. Сидя на коне, Лю Хсин задумался, глядя на стены.

Тем временем Хуан По провел чудный день, запуская воздушного змея. Часами он играл с ветром, пуская змея во всевозможные петли и нырки, поднимая его ввысь подергиванием веревки. Боги, размышлял он, гораздо быстрее заметят движущийся предмет, чем неподвижный. К остову он также добавил костяную трещотку и пару воздушных флейт-свистулек (так предложил один из детей), чтобы летящий предмет легче было заметить по звуку. Воздушный змей ревел, как томящийся от любви молодой бычок, и пощелкивал, как медведица зубами.

На этот раз он позабавился, раскрашивая нового змея (для которого его учитель принес жертву в виде остатков подкладки халата). Памятуя о своих критиках, он нарисовал лицо ужасного демона с длинными желтыми клыками, кроваво-красными глазами и спутанными волосами, которые переплетались со знаками его молитвы. А его молитва… Да, молитва оставалась такой же, как прежде.

Хуан специально отошел на несколько миль от города, чтобы между ним и городскими стенами была рощица и никто не смог увидеть его летающего демона. Он прекрасно осознавал, как будет воспринята его шутка с демоном. Но, пытаясь привлечь внимание богов, он так увлекся, что и не заметил топота наступающей армии, блеяния рожков и скрежета битвы. Не заметил он и небольшого отряда воинов, которые, обнаружив его, теперь со страхом наблюдали, как он заставляет демона танцевать в небе, не спуская с привязи.

И о подосланном воине, который на цыпочках крался к нему с черным мешком в побелевших от напряжения пальцах, не ведал Хуан. Он думал лишь о прекрасном воздушном змее — до самого того мгновения, пока мешок не окутал ему голову. Веревка выскользнула из пальцев, а воины испуганно завопили, когда змей, сделав петлю, нырнул вниз, посвистывая и клокоча, как живое существо. Воин крепко-накрепко затянул мешок на пленнике, изо всей мочи выкрикивая слова молитвы своим богам, успокаивая себя тем, что командир отряда прав и колдун не может проклясть то, чего не видит.

Потом порыв ветра поднял змея-демона вверх и понес через реку Тенг. Только после этого воины набрались смелости оглушить Хуана ударом по голове и связать бесчувственное тело. Они незамедлительно отнесли его к Полководцу Лю Хсину.

Полководец по-прежнему неотрывно смотрел на стену, стараясь придумать, как преодолеть ее, не потеряв при этом большую часть своей армии. Когда он услышал, что его люди поймали колдуна, то возблагодарил богов за найденное решение и поспешил в лагерь, уже предвкушая как колдун разнесет в щепы крепкие зеленые ворота. Но, увидев тщедушное бесчувственное тело Хуана По и услышав историю о демоне, он пришел в ярость.

— Вы позволили демону улизнуть! — прорычал он и приказал, чтобы с командира отряда содрали кожу.

Хуан все это слышал — сквозь черный мешок и сквозь звон в ушах. Его мутило, голова раскалывалась, накатывал страх. Он также немного злился из-за потери воздушного змея, летавшего лучше прежних.

Внезапно чьи-то руки схватили и поставили его на ноги. Мешок грубо сорвали с головы, и он предстал перед ними, жмурясь в свете заходящего солнца, моргая, озираясь вокруг, — такой добродушный молодой человек, в ком колдовства не больше, чем в голубке.

Наблюдая за ним, Лю Хсин уже собирался было отмести прочь всю эту историю, но землистые лица воинов, держащих руки Хуана, остановили его. Они определенно что-то видели, а всем ведомо, как колдуны могут менять обличье. Кто знает, сколь стар и уродлив мог быть этот, которого приволокли ему?

— Ну, колдун, — сказал он, — мои люди говорят, что ты заставлял демона танцевать и прыгать в небе на веревочке. Это правда?

Хуан, который был поражен сверхъестественным сходством между лицом полководца и изображением демона на воздушном змее, и не думал лгать. К тому же он действительно гордился своим изобретением.

— Твои люди ошиблись, — ответил он. — Я запускал шляпу.

Полководец с гневом глянул на воинов, которые испуганно запротестовали.

— Тихо! — приказал он, и те замерли.

— Летающая шляпа? — обратился он к Хуану. — И ты ожидаешь, что я тебе поверю?

— Согласен, видимо, стоило бы подумать о более подходящем названии, — ответил Хуан. — Но, видите ли, все началось как раз со шляпы. Я пытался молиться, и ветер сдул у меня шляпу. Но она поднялась невысоко, поэтому я сделал другую, которая смогла бы взлететь повыше, чтобы ее разглядели боги и… — Тут Хуан смолк в замешательстве: во рту пересохло, язык онемел под взглядами толпы воинов и побагровевшего полководца.

— Этот человек не в себе, — шептали адъютанты.

Полководец Лю Хсин в глубине души был согласен, но он думал о летающих шляпах и неприступных стенах.

— Скажи мне, колдун, как высоко может взлететь твоя «шляпа»?

— О, очень высоко, — ответил Хуан, зажигаясь интересом.

— До верха этой стены? — спросил полководец, указывая в сторону непримиримого лика Пи Лао.

— Даже еще выше, — гордо сказал Хуан. — Насколько хватит веревки.

— Можно на ней поднять какой-нибудь груз? — осведомился полководец.

Хуан задумался.

— Она может поднять очень маленький груз, я полагаю. Однако я уверен, шляпа может нести и больше, если будет достаточно большой, а ветер — сильным.

Лю Хсин усмехнулся.

— Что тебе понадобится, чтобы соорудить такую, что сможет поднять горшочек с углями? — спросил он.

— Несколько бамбуковых тросточек и отрез шелка. Немного тонкой веревки и еще клей. А также краски и кисти.

— Краски и кисти?

— Для молитвы.

— Ну, конечно, — ласково ответил Лю Хсин, будто обращаясь к ребенку. — Для молитвы.

Хуану отвели для отдыха отдельную палатку, и на следующий день генерал прислал кипу шелка, добытого в одном из завоеванных городов, и связку бамбуковых палочек. Его люди принесли мотки веревки и бечевки разной толщины и сварили клей.

— И еще нужны краски, — напомнил им Хуан.

Полководец нахмурился, и они поспешили повиноваться.

Но Хуан уже не был ни тем безумцем, ни тем простаком, каким казался. Он прекрасно разглядел головы на пиках, что частоколом окружали палатку полководца. Он слышал, как стонал бедный командир отряда, истекавший кровью на краю лагеря. Он понимал, для чего Лю Хсину понадобился горшочек с углями — или скорее всего много таких горшков — и знал, чего жителям Пи Лао ждать в награду, когда загорятся их дома и они будут вынуждены открыть ворота враждебной армии. Поэтому Хуан подумывал — не пора ли отправиться к полководцу, чтобы Напрочь отказаться мастерить воздушного змея. Он не боялся умереть.

Но у него не было и желания умирать раньше положенного судьбой срока. Конечно, мысль поговорить с богами лицом к лицу была заманчива, если только так и можно попасть со своими просьбами в их поле зрения. И Хуан не мог устоять перед искушением попробовать обратиться к богам, пока еще пребывал в земном круге бытия. Наконец, ему страсть как хотелось успеть запустить хотя бы одного воздушного змея, прежде чем умереть.

Вот почему он соорудил все-таки воздушного змея для Полководца Лю Хсина. Больше всех его прежних, этот змей мог поднять горшочек. Хуан также понимал, что горшочек должен висеть не на самом змее, а на тесемке, привязанной к хвосту, чтобы не влиять на подъемную силу змея и не поджечь его. Немного поразмыслив, как опорожнить горшочек, Хуан смекнул, что достаточно будет резко направить воздушного змея вниз, чтобы тот разбился о городские крыши. Решение всех этих задач очень увлекло Хуана.

Но он также замыслил свой побег. На широком шелковом крыле он нарисовал город Пи Лао, каким тот виделся бы змею — или богу. На этом рисунке туман поднимался от излучины реки Тент, смягчая контуры стен, обволакивая поля и деревья. На деревьях он изобразил чудные плоды и ярких птиц среди листвы, тронутой красками осени. И в этой листве, где лишь очень зоркий глаз мог выхватить их, хоронились слова молитвы — его простой призыв помочь людям города Пи Лао и — если боги сочтут возможным, — спасти простого монаха по имени Хуан По.

На мгновение он задумался. Разве боги уже не ответили ему, вручив материалы для изготовления самого прекрасного и умного воздушного змея из всех, которых ему довелось смастерить? Но тут он вспомнил отрубленные головы и командира отряда, с которого живьем содрали кожу, и понял, что вряд ли боги стали столь изощряться, передавая свой ответ.

Итак, он взял три больших клубка веревки и связал их концы вместе. Осторожно размотал средний клубок до половины и растрепал веревку, чтобы она порвалась при малейшем рывке, потом смотал клубок снова. После чего объявил Полководцу, что воздушный змей готов для испытания.

Довольно большая группа воинов, возглавляемая Полководцем Лю Хсином, сопровождала Хуана на прежнее поле за рощицей. Воины — те самые, что схватили его, — не горели желанием выполнить приказ. Когда они достигли края поля, Хуан опустился на колени перед своим змеем и пронзительно завел не то молитву, не то заклинание. Его эскорт отступил на шаг.

Хуан поднялся и поклонился змею, истово благодаря его.

— Что все это значит? — потребовал объяснений Полководец.

— Я молюсь, дабы укрепить дух воздушного змея, чтобы у него достало сил вознести такую тяжелую поклажу, — произнес Хуан, — и чтобы у меня хватило умения управлять им. Тут очень многое зависит от того, как повернется удача, понимаете?

Все отступили еще на шаг.

Так Хуан вышел на середину поля, чтобы подготовить змея, один, весь отряд остался у кромки деревьев. Даже Полководец соблюдал дистанцию.

Хуан что-то весело мурлыкал под нос, привязывая веревку к горшочку с углями. Его вес не превышал фунта, и ветер был свежий. У Хуана не было сомнений, что змей поднимет горшочек. Он обернулся и помахал руками толпившимся воинам завоевателя. Они отодвинулись еще дальше, некоторые совсем укрылись под деревьями.

Затем Хуан поднял змея и позволил ветру подхватить его. Змей нетерпеливо дергался на веревке, но Хуан спускал его медленно, позволяя кружиться и заигрывать с ветром. Он делал вид, что спорит с ним, на ходу выдумывая оскорбления.

— Карабкайся, ты, западный язычник, — приказывал ему Хуан. — Карабкайся, дьявол! — Он ослабил веревку, и змей затрясся, словно взбешенный.

Когда он поднялся футов на пятнадцать, Хуан привязал веревку от горшка к основной, и тут же змей отыгрался. Вес настолько изменил угол наклона веревки, что змей ринулся вниз прямо на Хуана. Тому пришлось кинуться со всех ног через поле, принимая веревку и в то же время жонглируя горячим горшочком. Его зрители затаили дыхание, а ему самому стало смешно до слез. Хуан пожалел, что не воспользовался временем, чтобы привязать к змею свистульки и погремушки.

Он повернулся лицом к своему демону, клича его дьяволом и змеиной наживкой. Схватил змея и начал громко ругать его, исподволь прилаживая перемычку. Затем он приказал змею вновь подняться в воздух. С горшочком еще пришлось повозиться, чтобы он не опрокинулся до времени, но на сей раз груз висел ровно и воздушный змей взмыл вверх. Хуан играл с веревкой, заставляя змея бешено плясать и извиваться.

Полководец Лю Хсин медленно подошел к нему сзади, не спуская глаз с воздушного змея. Теперь было ясно, что Хуан одновременно и сумасшедший и колдун. Но змей был высоко и, кажется, покорялся его воле. Важно и то, что змей нес горшок с углями.

— Насколько высоко он может подняться? — спросил он Хуана.

— Не так высоко, как ему хотелось бы, — ответил Хуан, незаметно дергая за веревку, чтобы змей скакнул вверх. — Не бесись! — крикнул он. — Успокойся, а то я посажу тебя в горшок с углями. — Он ослабил веревку, и змей повиновался. — Однажды попробовав высоту, — заметил он Лю Хейну, — они уже не хотят спускаться.

— Он поднялся достаточно высоко, чтобы осуществить наши цели, — заметил Полководец с довольным видом.

— Я немного подольше повожу его, — сказал Хуан, — просто для верности. Он выпустил бечевку еще, и змей совсем превратился в лоскуток, едва видный в небесной голубизне. — Видите, как он устремился ввысь, — пробормотал Хуан с грустью.

Он еще немного выпустил бечевку и почувствовал как меж пальцев скользнула растрепанная накануне часть веревки.

— Не пора ли вернуть его назад? — спросил Полководец.

— У меня достаточно бечевки, — продолжал Хуан, указывая носком ноги на третий клубок, лежащий на земле.

— Мне хватит, — сказал Полководец. — Спусти его ниже.

— Как угодно, мой господин, — покорно ответил Хуан. Он потянул на себя бечевку. Змей не уступал, задираясь все выше. Он дернул жестче. Змей завилял, веревка все не рвалась. Хуан забеспокоился.

Он начал накручивать веревку, все время подергивая, будто подсекая рыбу. Он всерьез начал бормотать проклятия чертовой штуковине. Лю Хсин отступил на шаг. Воины недоуменно переводили взгляд с Хуана на трясущегося, напрягающего бечевку змея и нервно переминались. Хуан почувствовал, как перетертая часть вновь прошла через пальцы, его сердце сжалось. Но как раз в этот момент бечевка в вышине щелкнула и оборвалась, Хуан с трудом удержался на ногах. Змей накренился. Горшочек судорожно качнулся под ним. Следующий порыв ветра унес змея с горшочком за реку Тенг.

Хуан облегченно вскрикнул, но затем, вспомнив о своей аудитории, разразился проклятиями.

Полководец обернулся к нему в гневе.

— Ты позволил ему подняться слишком высоко! — задыхался он. — Змей сбежал от нас!

Хуан низко поклонился.

— Мои извинения, господин Полководец! — ответил он. — Мне следовало не уступать ему с самого начала.

Полководец смягчился, успокоенный поведением Хуана и вспоминая, что он имеет дело с колдуном, к тому же полоумным.

— Ну что ж, — молвил он, направляясь к своей свите. — Ты доказал, что его можно создать; что и требовалось. Теперь же сделай тридцать таких. Нет, пятьдесят, да обучи моих людей, как ими управлять.

— Я буду счастлив сделать столько, сколько пожелаете — ответил Хуан, когда они подошли к лесу и сопровождавшим их людям. — Ия обучу любого, кто пожелает научиться.

Воины вдруг потупились, старательно выискивая что-то под ногами.

— Не беспокойся насчет желающих научиться, — сказал Полководец. — Я им прикажу.

Воины затаили дыхание, состроив глуповатые физиономии.

— О, тогда я ни за что не ручаюсь, господин мой, — сказал Хуан. — Следует всецело отдаться этому искусству без насилия, иначе…

— Иначе? — спросил Полководец.

— Я не решусь всего описать. Вы видите, какими своенравными могут быть эти создания. Но, — продолжал говорить Хуан, — я могу всех запустить сам по очереди и затем заставить нырнуть одновременно. Вернее почти одновременно, но это не меняет дела.

— Хорошо, — согласился Лю Хсин, и воины облегченно вздохнули. — Сколько времени тебе понадобится?

Хуан размышлял.

— Неделю, — наконец, сказал он, — может, две.

— Это слишком долго, — заметил ему Полководец.

Хуан пожал плечами.

— Их так много, — сказал он, — мне понадобится укрепить свой дух. Я не хочу, чтобы они вырывались из рук.

— Даю неделю, — отрезал Полководец и вскочил в седло, чтобы ехать назад в лагерь.

Хуан вновь глянул на небо, на ту точку, где исчез змей. «Уж этого-то, — думал он, — боги должны были заметить».

Но они не видели. Или не подавали вида.

Воздушный змей тем временем летел на восток, покоряясь ветру, который в том же направлении унес двух других змеев, пока местность не начала повышаться. Когда бечевка зацепилась за вершину высокой сосны, змей дернулся вниз. Горшочек ударился о скалу и разбился, а угли погасли, не произведя никакого вреда. Напротив, потерявший вес, змей опять рванулся вверх и завис над сосной. Он трепетал и качался на ветру, пока не опустилась ночь и не возник из звезд лунный серп.

Там, незадолго до рассвета, и нашла змея Ли Женг.

Она пролетала в образе гигантской совы, наслаждаясь лунным светом и игрой ветерка. Понимаете, Ли Женг была настоящей колдуньей, оборотнем. Легкая и гибкая, как молодой бамбук, отчего ее и назвали Женг, она из всех подвластных ей форм и красок чаще других выбирала облик птицы. То она оборачивалась журавлем и летала вдоль рек, выглядывая с высоты рыбу. То — соколом, парившим высоко-высоко в воздушных струях, где зарождалась гроза. Ночью она становилась совой, бесшумно скользящей среди деревьев.

Как ей хотелось иногда присоединиться к птичьей стае и на равных вступить в их игры, которым они предавались в конце весны и на исходе лета. Но, хотя многие люди не понимают этого, оборотень не может менять свой вес. Миниатюрная Ли Женг все же казалась среди птиц великаном. Когда она становилась журавлем или ястребом, она была поистине гигантским журавлем и ястребом, ведь только при таких размерах, она могла нести по воздуху вес своего тела. Когда Ли Женг была помладше, она однажды попыталась присоединиться к стае гусей. Они в ужасе загоготали и понеслись прочь.

Такая гигантская сова и заслонила собой воздушного змея, зацепившегося за сосну. Змея она заметила сразу, потому что уже нашла до этого двух других и повесила их к потолку в своем скромном домике. Первый из них она обнаружила совсем рядом с домом, он дальше всех унесся на восток. А несколько недель спустя нашла второй, привлеченная печальными всхлипами ветра в его бамбуковых флейтах. Лицо на трепещущем шелке было ужасным и прекрасным одновременно, и это разожгло ее любопытство.

Так вот, этой ночью она летела на запад, прослеживая путь двух, первых змеев, и обнаружила третий, вспорхнувший с соснового дерева.

Он был великолепен. И сообщил ей имя своего создателя: имя было в молитве, искусно вплетенной в прутики каркаса. Она взяла домой третьего змея и повесила рядом с другими. Ли Женг жила уединенно, так как все знали, что она колдунья, и не находилось охотника делить с колдуньей свою жизнь. Никто не верил, что оборотень не в силах наслать порчу.

Теперь от воздушных змеев стало как бы светлее на душе. Даже демон, казалось, скрашивал ее одиночество. Она поняла, что ей обязательно надо встретить этого человека, Хуана По, и попытаться спасти его. Она изучала иероглифы, поражаясь их красоте, всматривалась в пейзаж, изображенный с высоты птичьего полета, стараясь запомнить детали. В следующую ночь она вновь полетела на запад.



Хуан По, не разгибаясь, мастерил змея, когда в палатку, крадучись, вошел стражник.

— Простите, Великий Волшебник, — сказал человек, — но пришла ваша бабушка.

— Моя бабушка? — повторил с удивлением Хуан. Обе его бабушки давным-давно умерли.

— Да, Волшебник, — ответил страж. — Она сказала, что вы послали гонца за ней.

Сердце Хуана учащенно забилось. Наконец-то! Боги ответили на его молитвы!

— Конечно же я звал ее, — сказал он стражу. — Как иначе мне обуздать всех этих демонов для вашего генерала? Скорее проведите ее сюда.

Страж выскочил и быстро вернулся обратно, приглашая пройти худенькую старушку, укутанную в темную шаль.

— Привет, внучок, — сказала старуха.

Сердце Хуана упало. И это послание от богов? Эта хрупкая старуха?

— Я видела в небе твое летающее послание, — сказала она, подходя ближе. — Ты мне рад?

— Разумеется, бабушка, — еле выговорил Хуан, — просто я не ждал так скоро.

— Я прилетела на крыльях совы, — молвила она. Затем она обернулась к стражу, глаза которого округлились.

— Благодарю тебя, мой мальчик.