— Исабелиту? Как не знать? Сущий дьяволенок.

– Определенно пьян. – Генри подошел к телевизору, чтобы всмотреться в двигающиеся размытые пятна. Я уже и забыл об игре. – Даже с учетом осложнений из-за обширного повреждения тканей, скорее всего, он стоял прямо. И так как Генри последний подавал ему еду и видел его живым, я так понимаю, Коди был как минимум в состоянии вести машину и ходить.

— Исабелита Суграньес была сущим дьяволенком?!

Вонни повернула свой табурет.

— Исабелита Пераплана. Суграньес — это вы, если я не ошибаюсь.

– Ты видел его последним?

— У меня есть племянница, которую так зовут: Исабелита. Как и ее мать. Она Исабелита Суграньес, как ее отец и как я. Я иногда путаюсь. Расскажите мне о той девочке.

Генри так и смотрел на экран телевизора со скрещенными руками.

— О Исабелите Пераплане? А что я вам могу рассказать? Она была самая красивая в своем классе и самая, как бы это сказать… невинная. Любимица монахинь, пример для подражания. Очень прилежная и очень набожная.

– Не спрашивай, откуда я знаю, Уолт, но мне кажется, твоя команда выигрывает.

— И при этом сущий дьяволенок.

Вонни повернулась ко мне, а затем снова к Генри.

— Исабелита? Нет. Она была не такая. Это другая ее подначивала.

– Я сказала что-то не то, Медведь?

— Какая другая?

– Нет, все нормально… Давай просто сойдемся на том, что я видел мистера Притчарда живым предпоследним. – Он улыбнулся сам себе и снова подошел к стойке. – Кому сангрию?

— Мерседес.

Генри разлил напиток по трем стаканам и протянул каждому из нас.

— Мерседес Суграньес?

– Как насчет тоста? – поднял он свой стакан. – За три тысячи сто человек, что сбежали от закона.

— Да нет. Ее звали Мерседес Негрер. Они были неразлейвода. И такие при этом разные! Есть у вас минутка? Я покажу фотографии.

– Тяжела доля королей.

— У вас есть фотографии девочек?!

Я заглянул в большие карие глаза с вкраплениями цвета ириски.

— Конечно: в журналах.

– За «Доктора Живаго».

Он подошел к тумбочке и взял все журналы.

Игра была довольно скучной, и, насколько мы поняли, «Бронкос» выиграли двумя очками. К половине седьмого мы справились с запеканкой, и Генри ушел под предлогом проверить бар. К тому моменту я массировал ногу Вонни с противоположного табурета, а мягкое тепло сангрии проникало в каждую расслабленную мышцу моего тела. Тогда был один из тех впечатляющих закатов Вайоминга, который, как все думают, бывает только на обложке журналов. Обжигающие волны маленьких костров плыли до самого горизонта, а чуть выше на небо наслаивались разнообразные пурпурные пятна.

— Вот, поищите номер за апрель семьдесят первого года. Глаза у меня уже не те, что раньше.

Я нашел номер, о котором он говорил, и начал листать его, пока не дошел до раздела „Цветы нашего сада“. Здесь были большие, на полстраницы, фотографии всех классов. Девочки стояли ровными рядами —. каждый последующий выше предыдущего — на ступенях, ведущих в часовню.

– Так я его не обидела?

— Поищите пятый класс. Нашли? Разрешите-ка.

– Нет, гарантирую, дело не в этом. – Ногти на ее ногах были темно-коричневого цвета; этот цвет соответствовал сангрии, и, насколько я понял, Вонни регулярно красила ногти в Денвере.

Он поднес журнал очень близко к лицу. Я даже испугался, что он выдавит себе глаз. Когда он снова протянул журнал мне, на странице остались ниточки слюны.

– Наверное, ты знаешь его лучше всех?

— Вот она, Исабелита. Блондинка в последнем ряду. А рядом Мерседес Негрер. Слева. Слева на фотографии. А не слева от вас. Нашли обеих?

Я задумался о том, что значит знать Генри Стоящего Медведя лучше всех, и понял, что этот факт открыл для меня много нового.

Не знаю почему, но коллективная фотография пятого класса вызвала у меня легкое чувство грусти. Я вспомнил фото Ильзы с ее рельефными формами, гуляющей по нашим вырезанным из картона пляжам, выставляя напоказ свое очарование и бормоча банальности о наших на самом-то деле вялых и занудных мужчинах.

– Не знаю, можно ли так сказать. – Я снова задумался, но ей этого не хватило. – Около десяти лет назад мы были в Стерджисе, чтобы посмотреть это их ежегодное фиаско с мотоциклами. Они отчаянно просили о помощи, и полицейские не на службе могли хорошо там подзаработать. Я копил деньги на машину для Кади и решил, что лишняя тысяча мне не помешает. Генри никогда не был на таких мероприятиях, поэтому решил поехать со мной. И вот мы сидим в этой грязной дыре рядом с музеем мотоциклов на следующее утро, и я прошу Генри долбануть меня гаечным ключом, если мне в голову снова придет такая гениальная мысль. И тогда один индеец…

— Да. Действительно прелестная девочка. Я вижу, у вас хороший вкус, — сказал я, возвращая журнал (черты Исабелиты Перапланы я постарался сохранить в памяти), и добавил с деланой наивностью: — А почему вы показали мне фотографию пятого класса? Я сам не учился, но мне кажется, в те времена бакалавриат заканчивался не в пятом классе, а в шестом.

– Коренной американец.

— Вы совершенно правы. Но Исабелита не закончила бакалавриат.

— Почему? Она ведь была прилежная ученица.

– …один коренной американец подходит к нашему столу и просто стоит. Он такой огромный, как и Генри, и я быстро вспоминаю людей, которых закрывал за вождение в нетрезвом виде, публичное непристойное поведение, нападение при отягчающих обстоятельствах и нарушение правил пешеходного перехода за последние выходные. Я не могу его вспомнить, но чем дольше я смотрю на лицо того парня, тем больше понимаю, что уже где-то его видел. И в тот момент Генри перестает жевать бекон и спрашивает, все еще глядя в тарелку: «Как дела?» Я так и смотрю на этого парня, но не могу его вспомнить. Он хорош собой, может, лет тридцати, но, очевидно, многое повидал в жизни. И он говорит: «Хорошо. А у тебя?» Я поворачиваюсь к Генри, а он просто отвечает: «Не жалуюсь». Ты же знаешь, он никогда не лезет на рожон. Так вот, этот парень постоял еще минуту, достал сигарету и закурил. Потом он сказал: «А кто стал бы слушать?» И на этих словах он просто поворачивается и уходит. Я смотрю на него, и до меня доходит. У него походка точно как у Генри. Я поворачиваюсь к тому, начинаю что-то говорить, но Генри меня перебивает: «Сводный брат». Это все, что он сказал. Он не говорил о нем пятнадцать лет. И, насколько я знаю, ни разу не заговорил после.

—  Прилежная, и даже очень. Я, по правде сказать, точно и не знаю, что там произошло. Я ушел из школы в том самом году, я вам уже говорил, и с тех пор о девочках ничего не слышал. Какое-то время я надеялся, что хотя бы одна придет меня навестить, но ждал напрасно — никто так и не пришел.

– Они поссорились? – озадаченно спросила Вонни.

— А откуда же вы тогда знаете, что Исабелита оставила школу?

– А кто знает?

— Потому что ее нет на фотографии, сделанной через год. Я получил эту фотографию, потому что монахини подарили мне годовую подписку на журнал.

Я сжал ее ногу и откинулся назад.

— Позвольте мне самому в этом убедиться?

— Будьте так любезны.

– Вряд ли ты его обидела. Скорее всего, он просто не умеет разговаривать. – Она рассмеялась. – А еще, наверное, какая-то часть Генри жалеет, что это сделал не он.

Я отыскал апрельский номер за семьдесят второй год и в нем фотографию шестого класса. Исабелиты на фотографии не было — но это я уже знал: настоятельница рассказывала об этом в психушке. Меня интересовало другое, и мое предположение подтвердилось — фото Мерседес Негрер тоже отсутствовало. Понемногу из кусочков мозаики начала складываться картина, хотя и не совсем еще ясная. Я вернул журналы на место и встал, чтобы попрощаться с гостеприимным садовником, который мне очень помог.

– Ты шутишь?

— Всегда к вашим услугам, — сказал он. — Позвольте задать вам всего один вопрос.

Я слегка пожалел, что затронул эту тему, потому что ее трудно объяснить.

— Слушаю вас.

– Нет.

— Зачем вы приходили?

– Ты правда думаешь, что он способен на такое?

— Мне кажется, в школе освободилось место садовника. И я подумал, что эта новость могла бы вас заинтересовать, если вы чувствуете в себе силы для подобной работы. Если это так, зайдите к настоятельнице через пару дней. Только не говорите, что вы от меня: у нашего профсоюза с монастырем есть разногласия.

– Думаю, при особых обстоятельствах все способны на такое.

— При Франко жилось лучше, — вздохнул старый садовник.

Вонни поменяла ноги, подобрав одну под себя, и на какое-то время задумалась.

— И не говорите.

– Наверное, я бы не смогла, но я и не видела всего того, что видел ты. – Она твердо посмотрела мне в глаза. – А в тебе есть частица, которая жалеет, что это сделал не ты?

Я ненадолго задумался, но Вонни меня подловила.

Глава VIII. Вторжение накануне свадьбы

– Да, пожалуй, маленькая злобная часть меня правда жалеет об этом.

Адрес семейства Пераплана я нашел в телефонном справочнике (в нем обнаружилось всего два человека с такой фамилией, один из которых — специалист по удалению мозолей — никак не мог быть тем, кто меня интересовал).

Я выглянул в окно и увидел, как большой тополь в конце дороги раскачивается на только что поднявшемся ветру. Пока было не очень холодно, но к концу ночи точно будет. Наверное, температура упала до десяти, и я видел иней на окнах, хотя его там и не было. Зима почти наступила, а я еще даже не осознал, что пришла осень.

Нужное мне здание оказалось единственным особняком на улице Королевы Кристины-Еухении. Остальные строения на этой улице были шикарными многоквартирными домами красного кирпича с огромными окнами и роскошными подъездами, на пороге каждого из которых красовалось по швейцару в яркой ливрее — у кого синей, у кого — красной, у кого — зеленой. Перед одним из этих великолепных подъездов собралась стайка горничных в передниках и наколках. К ним-то я и направился той развалистой, походкой, которая всегда производит сильное впечатление на слабый пол.

— Как дела, красавицы? — обратился я к ним с видом обольстителя.

Казалось, Вонни тоже была погружена в свои мысли, уставившись на мои руки, обхватившие ее ногу; но пока я ее не отпускал, она не могла уйти.

Девушки в ответ захихикали, переглядываясь.

– Ну, раз уж мы рассказываем свои самые страшные секреты…

— Смотрите, кто к нам пришел! — прыснула одна из них. — Сандокан![13]

Она зажала нижнюю губу между зубов, медленно выпустила и продолжила:

Я позволил им немножко позубоскалить на мой счет, а потом незаметно с силой ущипнул себя за самое чувствительное место, отчего лицо мое тут же исказилось страданием, а на глаза навернулись слезы. Служаночки, которые в глубине души все очень добры, сразу изменили свое отношение ко мне и с неподдельным сочувствием начали расспрашивать, что случилось.

– Помнишь, пару лет назад Кади пыталась нас свести? – Я ждал. – Наверное, маленькая часть меня надеялась, что все получится. – Она замолчала. – Я говорю это, потому что не хочу тебя запутать.

У меня было плохое предчувствие, но я так и не отпустил ее ногу.

— Я расскажу вам очень грустную историю. Зовут меня Торибио Суграньес, и мы с сеньором Перапланой, который живет здесь, вот в этом прекрасном особняке, вместе служили в армии. Он был прапорщиком, а я — трубачом. Однажды в лагере один из ослов взбеленился неизвестно с чего и чуть было со всей силы не лягнул Пераплану, но я встал между ними и спас сеньору Пераплане жизнь ценой одного из передних зубов. Видите? До сих пор дырка. Как нетрудно догадаться, Пераплана был мне очень благодарен и поклялся, что если у меня когда-нибудь в чем-нибудь возникнет нужда, я могу обратиться к нему и он придет мне на помощь. Прошло много лет, и я, как вы можете понять по этому рубищу, оказался в бедственном положении. Помня данное мне когда-то обещание, я явился сегодня утром в этот дом в надежде получить вознаграждение за давний поступок. И что? Вы думаете, меня ждал теплый прием? Куда там! Пинок в зад!

– Просто я не хочу спешить. Мои последние отношения не сложились, и мне кажется, по большей части из-за того, что я торопила события. – Ее глаза потухли, а лицо выражало грусть. – Мне казалось, что я хорошо его знала, но на самом деле я просто раскрашивала недостающее своими красками. – Ее взгляд снова сфокусировался на мне. – Я не могу поступить так с тобой, ты мне слишком нравишься.

— А ты чего хотел, умник? — засмеялась одна из горничных.

– Спасибо. – Я так и не вернул ей ногу. – А что, если тебе не понравится, как я сплю с открытым ртом?

— Ты что, с луны свалился? — подхватила вторая.

Мы оба рассмеялись.

— Этот, наверное, верит даже тому, что детей в капусте находят! — съязвила третья.

– Я готова рискнуть.

— Не смейтесь! — взяла меня под защиту четвертая, самая жалостливая. На вид ей было лет шестнадцать, не больше, — просто вишенка в сахаре. — Все богачи — мерзавцы. Это мне мой жених сказал, а он из компартии.

Я шмыгнул и тоже закусил губу.

— И правда, — поддержала ее пятая, чья короткая юбка приоткрывала весьма аппетитные округлости, — после того случая с ослом прошло много лет, за которые сеньор Пераплана наверняка изменился больше, чем ты, солдатик. Слушай, а ты уверен, что вы именно с ним вместе служили?

– Вонни…

— Конечно, только меня забрали сразу, как пришел срок, а Пераплане дали все отсрочки, какие только можно. Этим и объясняется разница в возрасте, на которую ты намекаешь, красавица.

— Насколько я знаю, Пераплана — хорошие люди. Хорошо платят и не придираются. Может быть, ты просто попал не вовремя: в доме все вверх дном из-за свадьбы дочки.

Она спародировала Джин Тирни:

— Исабелита выходит замуж? — удивился я.

– Уолтер?

— Ты и с ней тоже в армии служил? — ехидно спросила аппетитненькая, чья сообразительность становилась для меня опасной.

Мы снова рассмеялись.

— Во время очередной увольнительной Пераплана обрюхатил невесту в Салоу и после окончания службы, когда нас распустили по домам, вынужден был скоропалительно жениться. Он тогда сказал мне, что если будет девочка, назовет ее Исабелитой. Как летит время! И как мне хотелось бы посмотреть на малютку! Сколько воспоминаний!

– Пусть моя сногсшибательная юная внешность тебя не обманывает. Мне больше не семнадцать, и ожидания у меня уже другие. – Я допил свою сангрию. – Я… – Я прокашлялся и продолжил: – У тебя хотя бы были отношения… – Я снова прокашлялся. – У меня не было никого со смерти Марты. Так что я точно хранил свою добродетель…

— Не думаю, что тебя пригласят на свадьбу, бедолага, — вздохнула невеста коммуниста. — Жених, говорят, богатенький.

И, к моему несказанному шоку, из ее глаза по лицу покатилась слезинка, как вспышка молнии. Я подавил жжение в глазах и сжал ее ногу. Это была красивая нога, длинная и узкая, с пальцами почти как на руке. Аристократическая. Моя мама всегда говорила, что это признаки королевских особ; это, а еще то, что человек ест по одному кусочку за раз. Не знаю, как часто мама встречалась с королевскими особами, ела ли с ними за одним столом и рассматривала ли их ноги, но ее было тяжело переубедить. Это семейная черта.

— А красивый? — поинтересовалась одна из горничных.

Я поднял одну из своих мозолистых лап и провел мягкой частью тыльной стороны руки по ее щеке, размазывая морскую воду у линии ее волос. Она прерывисто всхлипнула, заправила выбившуюся прядь за ухо, а потом поймала мою руку и положила себе на колено. Вонни была не маленькой, но мою ладонь она могла накрыть только своими двумя. Она расставила мои пальцы, обернула их вокруг своей икры и закрепила там. Совсем как ребенок, довольный проделанной работой. Она отстранилась, растопырила пальцы, чтобы оценить свою работу, и улыбнулась, борясь с сокращениями диафрагмы. Я хотел ее больше всего на свете. Но я сжал челюсть и просто смотрел. Этого было более чем достаточно.

— Как диктор с телевидения, — закатила глазки вишенка.

Я вез ее домой сквозь туман, наползавший с Пайни-Крик, который отчаянно пытался пробиться в город, а я, в свою очередь, в Паудер. Один ручей начинался в верховьях дикой местности Бигхорн, на самой вершине Клауд-Пик, опускаясь на пару тысяч метров, чтобы пронестись мимо озера Десмет через долину Лоуэр-Пайни и повернуть налево у дома Вонни. Другой расправлял свои водяные конечности от реки Паудер на юг, расширяясь, словно река, на равнинах через Дюран до тех пор, пока не встречался со своим братом примерно в километре от моего дома. Последний снег таял в закатном тепле дня, но потом наступит ночь, и низко лежащий туман уже начал плыть по земле, как облака.

Было уже поздно, и горничные в один миг разлетелись, как стайка птичек. Я остался один на улице, довольно пустынной в это время дня. Несколько секунд я обдумывал план дальнейших действий. Потом снова направился на поиски мусорных контейнеров, которые уже превратились для меня в бесплатную замену дорогих магазинов. Коробка, бумага, шнурок, еще какие-то мелочи — и вот в руках у меня пакет, с которым я направляюсь к дому семейства Пераплана. Пересекаю прохладный сад, где на посыпанной гравием площадке ждут два „сеата“ и один „рено“, а рядом на газоне журчит фонтан, стоят качели, плетеные кресла и белый столик под полосатым зонтом. Останавливаюсь перед ведущей в особняк дверью бронированного стекла и нажимаю кнопку звонка.

Вместо обычного дребезжащего „дззззнь…“ раздался медленный и мягкий звук колокольчика: тинннь-таннн. На звонок вышел пузатый мажордом, которого я приветствовал легким поклоном.

Я переключил передачу, поворачивая на Кроссроудс, и посмотрел в сторону «Рыжего пони». Свет горел, и я подумал о том, как мой друг терпеливо слушает очередную пьяную историю пьяницы о том, как тот напился. Вонни тихо простонала, а затем повернула голову поудобнее. Я положил руку ей на плечо, и она уютно устроилась под моим пальто из овечьей кожи, поджав ноги на пассажирском сиденье. Я слушал шуршание тепла через вентиляторы, гул большого шоссе и думал о случившемся.

— Я из ювелирного магазина Суграньеса на Пасео-де-ла-Грасиа, — представился я. — Принес подарок для сеньориты Исабель Перапланы. Дома ли сеньорита?

Сначала она спорила, но сангрия и эмоции сильно ее утомили. Вонни оказалась на удивление легкой, а я оказался на удивление умным и открыл дверь грузовика до того, как вынести ее. Я подумал, что она могла бы приехать на следующий день за своим маленьким красным джипом или прислать кого-нибудь.

— Дома, но сейчас не может вас принять. Давайте пакет, я передам.

Дорога до ее дома заняла около десяти минут, и за все это время я не встретил ни одной машины. Когда я въезжал в кованые железные ворота, у меня возникло ощущение, что я участвую в какой-то тайной операции. Меня удивили размеры ее дома, спрятанного на склоне холма в Португальском ущелье. Кади рассказала мне о нем – о крытом бассейне, винтовых лестницах, массивных каменных каминах и всевозможных скульптурах. Но дом выглядел не просто большим; он словно был довольно обычным, но потом геометрически разрастался по мере развития образа жизни Вонни. Немного поразмыслив, я задался вопросом, куда такой образ жизни может привести.

Он вынул из кармана пару монет по десять дуро. Я был к тому времени так голоден, что в первое мгновение был готов плюнуть на все, схватить монеты и убежать. Но я взял себя в руки и не отдал пакет мажордому:

Я поставил Пулю у входной двери самой большой части. Загорелось несколько галогенных ламп, активируемых движением, но в других частях дома не было света. Я вылез из машины и подошел к входной двери; такая заумная электрическая система защиты дома стоит примерно четыре тысячи долларов, а дверь была не заперта. Она была большой, в испанском стиле, и с громким щелчком открыла передо мной просторную гостиную с многочисленными кожаными диванами. Я решил, что Вонни может поспать на одном из них. Я вернулся к машине, взял Вонни, осторожно протащил через дверной проем и спустился по трем ступенькам, которые вели в просторную часть комнаты. Стены были покрыты штукатуркой, которая выглядела так, словно ее накладывали, а потом переделывали многочисленные старые мастера. Три арочных прохода вели в столовую на возвышении, откуда открывался вид на бассейн, а плитка в мексиканском стиле сияла блеском полированного красного дерева. На всех стенах висели картины, в основном абстракции, и я почувствовал себя так, словно на самом деле жил в одной из своих картонных коробок.

— Сеньорита должна расписаться в квитанции.

Я опустил ее на самый большой из диванов и положил ее голову на одну из подушек с индийским узором. Я растерялся и не знал, что делать дальше, – оставить записку или что-то в этом роде? Но потом решил, что будет достаточно и моего пальто. Я натянул этот неряшливый кошмар из овчины ей на подбородок и встал на колени, глядя на Вонни. Она действительно была удивительной женщиной, и на нее было приятно смотреть, даже несмотря на маленькие морщинки, которые теперь образовались на переносице; вероятно, ее смущал запах пальто. Я встал и попятился к двери, сожалея, что вечер закончился так быстро. В груди плескалось очень нежное чувство, и я не знал, как скоро снова смогу почувствовать то же самое. А потом я увидел его.

— Я имею право расписываться за нее, — высокомерно заметил мажордом.

— Но я не имею права отдавать пакет без собственноручной подписи сеньориты Исабель Перапланы. Сеньорита должна подписать квитанцию своей рукой в моем присутствии. Это правило нашего магазина.

Он стоял примерно на полпути к столовой на возвышении, в арке слева, и смотрел на меня. Он не издал ни звука, когда мы подъехали, когда я открыл дверь, даже когда я принес Вонни и положил ее на диван. Это меня и беспокоило. Здесь, в Португальском ущелье, среди тумана Пайни-Крик стояла собака Баскервилей. Вонни не говорила мне, что у нее есть пес. Наверное, он весил около семидесяти килограммов, большая часть веса приходилась на грудину и голову. Желтое отражение в его глазах на мгновение исчезло, а потом он медленно зашагал к краю лестницы. Чтобы получше тебя видеть, моя хорошая.

Моя твердость произвела впечатление на мажордома.

Он казался помесью немецкой овчарки, волка и определенно сенбернара. Морда и уши были темного цвета и отдавали красным, на груди красовалось белое пятно. Его правая губа приподнялась, чтобы освободить клык палеозойского периода, и пес зарычал так низко, что это было похоже на гром, прокатывающийся по долине. Я взглянул на Вонни, которая все еще крепко спала, и решил, что она точно проснется, когда услышит мой последний сдавленный крик. Должен признать, моя рука опустилась туда, где обычно висело оружие, но затем с досадой легла на невооруженную ногу. Пес не двинулся дальше, и я услышал, как мой напряженный голос выдал: «Хороший мальчик, хороший песик… Вот так».

— Но сеньорита сейчас не может выйти, я уже сказал. К ней пришла портниха, и у них примерка платья.

— Давайте сделаем так, — предложил я. — Вы сейчас позвоните в магазин, и, если хозяин позволит, я не только с удовольствием приму вашу подпись, но даже просто поверю вам на слово.

Я боролся с желанием убежать, зная, что перед таким соблазном волки и шайенны просто не могут устоять. Пятясь к двери, я споткнулся на нижней ступеньке, и пес радостно покачал головой от такой возможности. Мы встретились взглядами, и, кажется, между нами возникло взаимопонимание. Он мог убить меня и съесть, но это еще не значит, что я был вкусным. На подставке у двери лежал зонт и набор из трех клюшек для гольфа. Я подумал, что могу попытаться сдержать пса клюшкой, но тогда мне точно понадобится божественное вмешательство, потому что все знают, что на такие подвиги способен только Господь.

– Спокойно, песик, спокойно…

Мажордом, чья бдительность была усыплена моими доводами, впустил меня в дом. Я молился всем святым, чтобы в вестибюле не оказалось телефона, и мои молитвы были услышаны. Вестибюль был круглый, с высоким сводчатым потолком. Мебели почти не было, но всюду стояли кадки с пальмами и бронзовые фигурки: голые бабы и карлики. Мажордом велел мне подождать, пока он позвонит из „офиса“. Я всегда думал, что „офис“ — это писсуар, но не показал своего удивления, услышав это слово. Когда мажордом спросил номер телефона ювелирного магазина, я ответил, что не помню.

Он не двигался, просто смотрел. Я задом дошел до двери и медленно закрыл ее перед собой. На какой-то момент я подумал снова открыть дверь и запереть ее, но потом послал эту идею к черту. Кто бы ни решил влезть в этот дом, получит то, что заслуживает. Я тихо шагал по красно-сланцевому гравию, когда снова зажглись галогенные лампы. Этот дом был похож на какую-то бесконечную дискотеку. Я развернул машину и направился к воротам, через которые приехал. Я бездумно переключал радио, внезапно почувствовав желание услышать голоса, на которые мне необязательно отвечать. А потом мне пришла в голову ужасная мысль. Я включил микрофон.

— Найдите в телефонной книге „Ювелирный магазин Суграньеса“. Если не найдете под этим названием, посмотрите на „Суграньес. Ювелир“. Если и тут не получится, проверьте на „Предметы роскоши. Суграньес“. И попросите позвать к трубке Суграньеса-старшего: сын хозяина умственно отсталый и недееспособный.

– Отдел шерифа округа Абсарока, группа один, база, прием.

Не успел мажордом скрыться, как я, перепрыгивая через три ступеньки, уже взлетел по устланной ковром лестнице, начинавшейся в центре вестибюля, и, добравшись до верхнего этажа, принялся одну за другой распахивать двери, пока не нашел ту, за которой находились две женщины. Одна была средних лет, с утыканной булавками подушечкой на запястье (должно быть, модистка), а во второй я сразу узнал Исабель Пераплану, хотя с того дня, когда была снята фотография, которую показал мне добродетельный садовник и на которой я увидел эту девушку впервые, прошло уже много лет, и теперь передо мной стояла женщина в расцвете своей красоты — такой, что у меня в глазах потемнело. Увенчанная венком из белых цветов лавина белокурых волос падала на хрупкие плечи, а из одежды на ней были лишь узенький белый лифчик и кружевные трусики. Для полноты картины добавлю, что обе женщины, увидев меня, раскрыли рты, и из обоих ртов раздался душераздирающий крик, причиной которого было, без сомнения, мое бесцеремонное вторжение.

У него был сонный голос. Я его не винил – я тоже был бы сонным.

– Господи, да. Это база, да, говори.

— Я принес прекрасный подарок из ювелирного магазина Суграньеса, — затараторил я, размахивая фальшивым пакетом, внутри которого брякали пустые банки из-под сардин (в мусорных контейнерах не нашлось более благородных металлов, чем жесть консервных банок), но мои слова не успокоили обезумевших от страха женщин. Решившись на отчаянный шаг, я бросился на модистку с ревом: — Сейчас я тебя проглочу, цыпленочек!!! — после чего та со всех ног бросилась в коридор, оставляя за собой россыпь булавок (я вспомнил, как Мальчик-с-пальчик оставлял за собой след из хлебных крошек, чтобы потом найти по ним дорогу домой) и крича во все горло. Избавившись от модистки, я закрыл дверь и повернул ключ в замке. Исабелита Пераплана смотрела на меня, онемев от ужаса, и тщетно пыталась прикрыть наготу руками. От такой картины можно было сойти с ума, но я пришел с важным делом.

– Ты в порядке? – подавил я смешок.

— Сеньорита Пераплана, — выпалил я, едва переводя дыхание, — у нас в запасе не больше минуты. Пожалуйста, выслушайте меня со всем вниманием. Я не посыльный из ювелирного магазина Суграньеса. Я даже не уверен, что такая коммерческая фирма вообще существует. В этом пакете только несколько пустых консервных банок, и нужен он был мне лишь как предлог, чтобы проникнуть в ваш дом. Этот дерзкий поступок я совершил с одной целью: поговорить с вами наедине. Вам нечего опасаться. Я бывший преступник, только вчера вырвавшийся на свободу. Меня ищет полиция, чтобы снова засунуть в психушку, потому что они думают, будто я виновник смерти одного человека или даже двоих — зависит от того, попали ли пули из автомата в садовника. Я замешан также в деле о наркотиках — кокаин, амфетамины и кислота. И моя бедная сестра — она проститутка — сейчас за решеткой по моей вине. Судите сами, какая драма! Повторяю, вам не о чем беспокоиться: я не сумасшедший, как утверждают, и не преступник. Правда, от меня пахнет потом, вином и отбросами, но это все очень легко объяснить, и, если бы у меня было хоть немного времени в запасе, я бы с радостью все вам объяснил, но, к несчастью, времени нет. Вы меня внимательно слушаете?

Помехи.

– Да, в порядке, а ты?

Она покивала головой, но, мне показалось, как-то неуверенно. Я подумал, что она просто избалованная девчонка.

– Да… тоже. – Я посмотрел в лобовое стекло, чтобы проложить себе путь через туман. – Поговорим с утра.

— Я хочу, чтобы вы поняли только одно, — торопливо продолжал я, в то время как мажордом из коридора вопил, чтобы я немедленно открыл дверь, — от результатов моего расследования зависит моя свобода и свобода моей несчастной сестры. Вам, возможно, это безразлично, особенно накануне свадьбы с красивым и богатым парнем — по крайней мере так сказали мне служанки, работающие в домах неподалеку, — и счастливчика к тому же, судя по тому, что видят сейчас мои глаза, так что я заодно хотел бы воспользоваться случаем и пожелать вам всяческого счастья на долгие годы. Но сейчас важно, как я уже говорил…

– Вас понял. – И на этом он пропал.

— Полиция уже едет!!! — проревел в это время мажордом. — Выходите с поднятыми руками и вам ничего не будет!!!

И я действительно был в порядке. Я представлял себе несколько иной вечер. Но если честно, мне было спокойнее. Непредсказуемые ожидания моего первого свидания за четыре, а даже не за три года, выбили меня из колеи. Когда я свернул на Кроссроудс, свет в баре уже не горел, и я был рад, что там никто не делится военными историями. Пришло время возвращаться в мою маленькую хижину с голыми стенами, фанерными полами и не защищенными от ультрафиолета бревнами. Генри был прав. Пришло время что-то менять.

— Так вот, как я уже говорил, сейчас важно прояснить одну историю, и в этом деле мне не обойтись без вашей помощи, сеньорита Исабель.

— Что вы от меня хотите? — еле слышно прошелестела девушка.

Когда я приехал домой, на автоответчике снова мигал красный огонек, поэтому я нажал на кнопку.

— Вы учились в школе при монастыре монахинь-лазаристок в Сан-Хервасио, так? Да, это так, потому что я это знаю и потому что видел вашу фотографию в журнале „Розы для Марии“, апрельский номер за семьдесят первый год.

– Привет, пап…

— Это правда, я ходила в эту школу.

— Не ходили. Вы жили в интернате. Это ведь школа-интернат. И вы были там до пятого класса. Вы были хорошей, прилежной ученицей, монахини вас обожали. Но однажды ночью вы исчезли.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Однажды ночью вы загадочным образом исчезли из спальни, прошли через несколько закрытых дверей, пересекли сад так, что ни одна из собак вас не услышала, перелезли через забор или через неодолимую стену и исчезли в неизвестном направлении.

— Да вы просто сумасшедший! — возмутилась девушка.

4

— Вы исчезли бесследно, и вся полиция Барселоны безуспешно искала вас, но через два дня вы проделали тот же самый путь и вернулись в свою спальню как ни в чем не бывало. И сказали настоятельнице, что ничего не помните. Только этого не может быть. Не может быть, чтобы вы не помнили ничего, дважды совершив подобный подвиг. Не может быть, чтобы вы не помнили, где вы были и что делали целых два дня, на которые исчезали из царства живых. Расскажите мне, что произошло. Расскажите, ради бога, и вы поможете спасти невинную девочку и вернуть обществу одного из его потерянных членов, который хочет лишь одного: чтобы его уважали окружающие и чтобы дали наконец возможность принять душ.

– Ты не умираешь.

В дверь застучали сапоги и приклады. Полиция! Я с тоской смотрел на девушку: „Сеньорита Исабель! Умоляю!!!“

– А тебе откуда знать? Ты никогда не умирал. – Я вдавил позвоночник в углубление столба с отметкой километра и перенес весь свой вес на его зеленую поверхность.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Клянусь самым дорогим на свете, я ничего не знаю и не помню.

– Я умирал много раз.

– Вот черт.

В ее голосе звучала неподдельная искренность. Но даже если бы она расхохоталась мне в ответ, я вынужден был бы принять и это: дверь уже подавалась под ударами. Еще несколько секунд — и она разлетится в щепки. Поэтому я пробормотал какие-то извинения за доставленное беспокойство и бросился вниз головой в окно как раз в тот миг, когда первый из представителей правоохранительных органов государства уже тянул ко мне свою затянутую в положенную ему по должности перчатку руку.

– Вставай.

Я упал на капот одного из припаркованных в саду „сеатов“ и, если не считать того, что автомобильная антенна порвала мне брюки сзади (добавив мне эротизма, который и без того всех нас захлестнул и к которому особенно склонны наши звезды, демонстрирующие теперь свои давно увядшие телеса, хотя в былые годы старательно их прятали), не пострадал. Полицейский, без всякого сомнения решивший, что за то жалованье, которое он получает, не стоит подвергать себя риску и прыгать в окно вслед за мной, ограничился тем, что выпустил по „сеату“ (к счастью, меня там уже не было) очередь из ручного пулемета, после чего мотор, кузов и стекла стали похожи на сыр грювьер. Замечу в скобках: мне известно, что в сыре грювьер нет дырок — они являются особенностью другого сорта сыра, название которого стерлось у меня из памяти. Я употребил это сравнение, поскольку в наших краях всякую дырявую поверхность ассоциируют именно с сыром грювьер. Замечу еще, что я был несколько разочарован, когда изрешеченная пулями машина не взорвалась, как это бывает в телевизионных сериалах. Впрочем, давно ни для кого не секрет, что между реальностью и вымыслом — пропасть и искусство не есть точная копия жизни.

Я дернул пучок травы с дороги из красного сланца, и она вырвалась целым стеблем с корнями. Они тоже были холодными. Иней цеплялся за каждую поверхность растения, окутывая его, как тысячелетний янтарь – тех стрекоз в старых музеях. Если мы будем заниматься этим каждое второе утро, придется купить перчатки. Я поднял голову и посмотрел на Генри, который встал перед восходящим солнцем, словно какой-нибудь летчик-истребитель перед смертельной миссией. Он пихнул меня ногой.

Итак, как уже было сказано, я оказался на капоте машины, скатился с него на газон, перемахнул через живую изгородь и с удивительной для меня самого быстротой бросился бежать по улице, прокладывая в привлеченной криками и стрельбой толпе дорогу головой, словно тараном. Судьбе было угодно, чтобы полиция a priori решила, что в моем лице имеет дело с насильником, и действовала не так решительно и жестко, как это бывает в случае, если преследуемый подозревается в терроризме, потому что в подобных случаях они оцепляют весь квартал и используют всякие современные технологии.

– Вставай.

Оказавшись в безопасности, я вынужден был резюмировать: встреча с Исабель Перапланой кончилась полным провалом и совершенно не стоила пережитых ради нее опасностей и перенесенных трудностей. Но я решил не сдаваться: у меня оставалась последняя карта — Мерседес Негрер, чье имя я впервые услышал несколькими часами раньше от бывшего садовника. Остальные это имя почему-то тщательно замалчивали. Мне стало очень интересно узнать почему.

Я сильно замахнулся на его ноги, но Генри проворно отпрыгнул в сторону, ловко балансируя на мысках, а потом снова встал на полную стопу. Сухожилия и вены торчали на его голых лодыжках, как у лысой кошки, и я отвернулся, похолодев еще больше от одного вида его ног без носков. Он вернулся и пихнул меня той же ногой, когда я снова уселся перед столбом.

– Если не перестанешь меня пихать, то правда узнаешь, что значит умирать.

– Этого я о тебе не знал – ты раздражительный по утрам.

Глава IX. Поездка за город

Генри вглядывался в легкие дуновения ветра, шелестящие сухими листьями, что так и не ослабили хватку на тополях вдоль Пайни. На открытом небе, окутанном серыми полосами, нарисованными по лавандовым и кремовым краям, словно волны, отступающие от высокого берега, над вершинами холмов только начинало подниматься солнце. Я не умру, так что мне стало немного лучше.

В телефонном справочнике было десять абонентов с фамилией Негрер. Я давно уже пришел к выводу, что власти не правы, позволяя разным людям иметь одну и ту же фамилию: довольно часто это приводит к путанице и вообще лишает фамилии всякого смысла. Только представьте, что стало бы с нашей почтой, если бы разные населенные пункты назывались одинаково? Если бы была не одна Сеговия, а, скажем, двадцать? А как стали бы взимать штрафы, если бы у нескольких машин были одинаковые номера? И какое удовольствие получали бы мы от еды, если бы все блюда в меню ресторанов именовались „суп“?

– Почему ты улыбаешься?

– Отстань, я наслаждаюсь моментом.

Однако было не время размышлять над этим: предстояло решить другой вопрос, гораздо более трудный. Судьба, до сих пор благоволившая ко мне, на этот раз, похоже, от меня отвернулась. Пришлось сделать девять звонков, прежде чем я попал куда нужно, и женский голос, пропитанный алкоголем, как мне показалось, признал, что принадлежит Мерседес Негрер.

– Да уж, такое нельзя прерывать, – уставился на меня Генри.

— Рад приветствовать вас, сеньорита, — затараторил я. — Мы звоним вам с телеканала „Телевисьон эспаньола“, из нашей студии на Прадо-дель-Рей. Позвольте представиться: Родриго Суграньес, директор программы. Вы могли бы уделить нам несколько секунд своего драгоценного времени? Могли бы? Разумеется, мы даже не сомневались. Видите ли, мы сейчас готовим новую программу, очень актуальную, в духе времени. Называться она будет так: „Молодежь и демократия“, и в связи с этим мы берем интервью у молодых людей, которые появились на свет в пятидесятые годы и которым довелось уже голосовать. Ну, вы понимаете, о чем я… Вы, по нашим данным, родились где-то в… минутку, дайте мне уточнить… — я быстро подсчитал в уме: „Шесть лет назад ей было четырнадцать… Семьдесят седьмой минус двадцать…“ — в пятьдесят седьмом. Правильно?

Я кинул в него сланец и промахнулся на добрых пару метров.

— Нет, неправильно, — ответил голос. — Я родилась в… Да какое вам до этого дело? Вы хотели поговорить не со мной, а с моей дочерью.

– У тебя вот несколько жизней, а я наслаждаюсь моментами.

— Простите великодушно, сеньора, но как я мог предположить, что имею дело не с ней, слыша такой юный и звонкий голос! Не будете ли вы так любезны подозвать к аппарату вашу дочь?

– А вчера ты насладился моментом? – проворчал он.

Моя собеседница как-то странно замялась.

– Да, можно сказать и так. – Я ненадолго задумался. – Скорее, насладился правдой.

— Нет… Ее нет дома.

Генри закивал.

— А скажите пожалуйста, когда она вернется?

– Хорошо, такое случается реже. – Он поморщился, растягивая сухожилия на правой ноге; может, он все же не железный. – Значит, она оставила джип?

— Она здесь не живет.

– Ага.

— В таком случае вы не могли бы дать мне ее адрес?

– И ты отвез ее домой?

Снова заминка. Может быть, дочь — позор этой семьи и они ее знать не хотят?

– Ага.

— Я не могу сказать вам, где сейчас проживает моя дочь. Поверьте мне сеньор, не могу.

Генри потянулся еще минуту, прислонился к столбу с отметками, у которого я сидел, и вздохнул.

— Но, сеньора, как вы можете отказать в помощи нашему каналу, который каждый вечер приходит в каждый дом нашей родины?

– Ладно…

— Мне сказали, чтобы я не…

– Что «ладно»?

— Послушайте меня, сеньора Негрер! Я не знаю, кто и что вам сказал, но я говорю сейчас не от своего имени и даже не от имени миллионов телезрителей, которые смотрят нас каждый день. Открою вам тайну: за нами стоит сам министр информации и туризма, если эта высокая инстанция до сих пор носит именно такое название. Сеньор министр лично заинтересован в скорейшем выходе пилотной программы. Сеньора, прошу вас, ответьте на мой вопрос!

– Нам необязательно об этом говорить.

Я боялся, что она повесит трубку. Я слышал ее взволнованное дыхание. Я почти видел, как поднимается и опускается могучий бюст, как стекает вниз по ложбинке капелька пота. Мне с трудом удалось отогнать от себя это видение. И тут сеньора заговорила:

– Но мы уже говорим.

— Моя дочь Мерседес живет в Побла-де-Л\'Эскорпи. Если сеньор министр, как вы говорите, заинтересован… может быть, он заступится за нее перед… Может быть, он положит конец нашей разлуке?

– Нет, я говорю, а ты повторяешь «ага».

Я не мог понять, о чем она говорит, но я получил от нее нужную информацию, и это было главное.

Я изобразил отстраненную улыбку и перевел взгляд на холмы в долине.

— Не волнуйтесь, сеньора: нет такого рычага, на которое телевидение не могло бы нажать. Большое спасибо и всего доброго. Мы в эфире!

– Ага…

Генри снова меня пихнул.

Я вышел из вонючей кабины и посмотрел на восьмиугольные часы, украшавшие здание корсетной мастерской, что находилась через дорогу: половина седьмого. Позвонил в справочную и узнал номер железнодорожной компании. Раз сорок набирал номер и чудом дождался соединения. Последний поезд на Побла-де-Л\'Эскорпи отходил через двадцать минут с пригородного вокзала. Я остановил такси и пообещал водителю хорошие чаевые, если он домчит меня до места за четверть часа. Мы проехали одну половину пути по тротуарам, но подъехали к вокзалу, когда до отхода поезда оставалось две минуты. Воспользовавшись тем, что пришлось остановиться на светофоре, я выскочил из такси и сбежал, лавируя между автомобилями. Таксист не мог выйти из машины и броситься в погоню, ему пришлось удовлетвориться проклятиями в мой адрес. Я вбежал в вестибюль именно в тот момент, когда поезд должен был трогаться. Еще минуту пришлось потратить на то, чтобы выяснить, с какого пути он отправляется. Когда я наконец оказался на нужной платформе, то узнал, что поезд, на который я так спешил, все еще „формируется“ — я часто слышу это слово, но до сих пор так и не понял, что оно обозначает. Ставшая уже притчей во языцех непунктуальность наших железнодорожников на сей раз пришлась мне очень кстати.

По дороге ехал потрепанный черно-бордовый дизель в три четверти тонны с роликовым устройством и надписью «РАНЧО МАККЕЙ»; он замедлился, подъезжая к мосту, и остановился возле нас. Клел Филлипс был главным водителем Билла Маккея и, наверное, гадал, почему индеец стоит у дороги возле шерифа, который валяется рядом с канавой. Клел опустил стекло грузовика и уперся плечом в дверь.

– Привет.

На платформе, как и на всем вокзале, царила полная неразбериха. Уже началось мощное и чрезвычайно прибыльное нашествие туристов, которые из года в год наводняют в этот сезон нашу страну: их привлекает ласковое солнце, обилие пляжей и дешевые обеды, состоящие из жидкого гаспачо, подозрительных котлеток и ломтика дыни. Растерянные путешественники тщетно пытались перевести на родные языки скороговорку, что раздавалась из рупоров. Воспользовавшись суматохой, я стянул у какого-то мальчишки кусочек коричневого картона, дающий право путешествовать на законных основаниях. Чуть позже мне довелось увидеть, как мать мальчишки давала ему пощечину за пощечиной под строгим взглядом контролера. Беднягу было немного жаль, но я утешился мыслью, что случившееся послужит ему хорошим уроком.

Он налил кофе из старого термоса и предложил его Генри, от чего тот вежливо отказался, а потом мне, и тогда я решил насладиться не моментом, а дымящимся стаканчиком растворимого. Мои ноги просто убивали меня.

Уже стемнело, когда поезд оставил позади пределы города и за окнами замелькали унылые поля. Вагон был переполнен, и многим приходилось ехать стоя в узком коридоре, но рядом со мной никто не сел — явно из-за ужасного запаха, исходившего от моих подмышек. Я к тому времени уже настолько устал, что решил воспользоваться человеческой брезгливостью: удобно улегся на скамье, вытянув ноги, и заснул. Мне снились эротические сны, в которых не обошлось без дипломированного социолога Ильзы.

– Привет.

Через два часа поезд остановился на полустанке: несколько саманных домиков, почерневших от времени и сажи. На платформе выстроились в ряд металлические бидоны не меньше чем в метр высотой. На бидонах этикетки: „Молочные продукты „Мамаса“. Побла-де-Л\'Эскорпи“. Я понял, что приехал, и сошел с поезда. От полустанка в деревню вела каменистая узкая тропинка. Я пошел по ней. Небо было темным и звездным. В ночной тишине слышались только шелест листьев и жужжание насекомых.

Кофе был хорошим на вкус, и другой рукой я оттянул мокрые треники между ног. Клел налил кофе уже себе.

Деревня казалась вымершей. В лавке при постоялом дворе мне сказали, что Мерседес Негрер можно найти скорее всего в школе. Произнеся это имя, хозяин постоялого двора (нетрудно было догадаться, что человек, с которым я разговаривал, был не кто иной, как хозяин) закатил глаза, пощелкал языком и потянул волосатую руку к той части своего необъемного туловища, что была скрыта за прилавком. Я покинул постоялый двор и направился к школе, в одном из окошек которой горел свет. Заглянув в это окошко, я увидел пустой класс. За учительским столом сидела молодая женщина с очень короткими черными волосами. А вот лица ее было не разглядеть — его закрывали стопки ученических тетрадей. Я осторожно постучал в оконное стекло, и девушка вздрогнула. Я приник лицом к стеклу и попытался улыбнутся, чтобы успокоить учительницу, то есть Мерседес Негрер, потому что именно она работала здесь учительницей.

– Чем вы тут занимаетесь?

Когда она сняла очки и подошла к окну, я узнал ее. В отличие от своей подруги Исабелиты Перапланы, Мерседес Негрер изрядно изменилась. Не столько потому, что черты ее лица претерпели метаморфозы, связанные с биологическим развитием, сколько из-за того, что выражение глаз стало совсем другим, не похожим на то, какое я видел несколькими часами раньше на фото в глянцевом журнале „Розы для Марии“, и возле губ пролегла жесткая складка.

– Бегаем.

Клел внимательно оглядел дорогу.

Я не мог не отметить, что черты лица ее были мелкие, правильные и приятные, ноги в обтягивающих брюках из черного вельвета — прямые и длинные, бедра — круглые, талия — узкая, а под обтягивающим шерстяным свитером вздымались два соблазнительных упругих бугорка. Я подумал, что ей, наверное, даже бюстгальтер не нужен. Такие мне больше всего нравились.

– От чего? – Он сделал еще один глоток. – Кстати, шериф…

Вышеописанная сеньорита подняла на несколько миллиметров оконную раму-гильотину и спросила меня, кто я и что мне нужно.

У него ко мне дело. Я никогда не перестану восхищаться тем, как ковбои ведут дела. Они как животные, постоянно заглядывают тебе в глаза, чтобы понять, грозит ли им какая-то опасность. Это лучшая часть характера ковбоев – этакая животно-хозяйская. Они ночами не спали, оставаясь в замерзших сараях, стараясь успокоить и утешить будущих матерей. Жизнь коров зависела от ковбоев, а жизнь ковбоев зависела от коров. Это нелегкая жизнь, но в ней есть свои преимущества.

— Мое имя вам ничего не скажет, — начал я, стараясь просунуть в щель губы, — но мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, не закрывайте окно до того, как я все вам расскажу. Послушайте, — я просунул под раму мизинец, — если вы сейчас опустите раму, то будете виноваты в том, что я останусь без пальца. Я знаю, что вас зовут Мерседес Негрер, и ваша мать, очаровательнейшая дама, дала мне ваш адрес — сами посудите, могла ли бы любящая мать поступить подобным образом, если бы не была уверена, что у меня самые благородные намерения? Я прибыл из Барселоны, чтобы обсудить с вами один вопрос. Я не причиню вам зла. Прошу, выслушайте меня.

– У меня небольшие проблемы с Джеффом Троем.

Мой жалостливый тон и искреннее выражение лица, должно быть, убедили ее, потому что она еще чуть-чуть приподняла раму.

– Какие проблемы?

— Говорите, — приказала Мерседес.

– Помнишь тот участок земли между его домом и Маккея? Так вот, он пускал туда охотников на птиц, и теперь мы не можем определить, где заканчивается территория Троя и начинается наша.

— Говорить я собираюсь о таких вещах, что лучше бы нас с вами никто не слышал. Кроме того, рассказ мой будет долгим. Не могли бы мы побеседовать в каком-нибудь более уединенном месте? Позвольте мне, по крайней мере, войти и сесть за одну из парт — в свое время мне мало пришлось за ними посидеть.

Мерседес Негрер несколько мгновений поколебалась (я все это время не отрывал глаз от соблазнительных бугорков под ее свитером).

Сбежавшие из местных птицефабрик и от неудачливых охотников фазаны, куропатки и кеклики заполоняли всю долину. У нас лучшее место для охоты на птиц в штате, и время от времени об этом узнавали чужаки. Я не охотился со времен Вьетнама; почему-то после войны это перестало приносить удовольствие. К тому времени, как я начал прислушиваться, Клел уже заканчивал свою сагу:

— Можем пойти ко мне домой, — сказала она наконец, и это меня одновременно обрадовало и удивило. — Там мы сможем поговорить относительно спокойно, и я даже смогу предложить вам, если вы не против, стаканчик вина.

– …и Билл сказал, что пульнет в них солью за такое.

— Если бы можно было стаканчик пепси-колы… — осмелился намекнуть я.

– Ну… – Генри уже подпрыгивал на месте, но я ненадолго замолчал, собираясь с мыслями. Как шериф я был против того, чтобы люди стреляли друг в друга, а Билл Маккей был как раз той сволочью, которая будет с радостью стрелять солью в охотников просто ради мести. – У Билла висят предупреждения на заборе?

— Такого у меня в холодильнике не водится, — ее почему-то моя просьба позабавила, — но если постоялый двор еще открыт, мы сможем прихватить там бутылочку.

Клелу это совсем не понравилось – еще одно задание в его и так огромном списке дел.

— Минуту назад там еще было открыто, — сообщил я. — Но не будет ли это слишком большим беспокойством?

– Нет, у нас не висят знаки. Я думал, самого забора и так достаточно.

— Никакого беспокойства. Я уже сыта по горло проверкой контрольных работ.

– Видимо, нет. – Закон штата обязывал граждан ограждать свою территорию забором, если они не хотели видеть там посторонних, но, судя по всему, двуногим этого было мало. – Зайди в «Шиптон», возьми там желтые металлические знаки «Охота запрещена» и прикрепи их к забору.

И она принялась засовывать в ящик стола ученические работы, которые читала до того, как я заглянул в окно. Потом бросила в сумку очки прямо без очешника, перекинула сумку через плечо и выключила свет в классе.

– И что потом?

— Раньше, в мои времена, я хочу сказать, школа была другая. Дети получали удовольствие от примитивного эротизма Священной истории и от сладеньких сказочек про наше имперское прошлое. А сейчас сплошные логические игры, прописные истины и отвратительно преподаваемое сексуальное воспитание.

— При Франко жилось лучше? — осторожно закинул я удочку, повторив слова стыдливого садовника.

– Позвони мне.

— Прошлое всегда кажется лучше, чем настоящее, — по-девичьи звонко засмеялась она, открыв одновременно и рот и окно. Потом, перекинув через подоконник ногу, обратилась ко мне: — Пожалуйста, помогите мне выбраться. Я себя переоценила: купила брюки на два размера меньше, чем нужно бы.

Клел обдумал это предложение.

Я протянул ей руку.

– Шериф Конналли разрешил бы нам их подстрелить.

— Да нет, не так. Возьмите меня за талию. Не бойтесь, я не переломлюсь. Меня еще и не так в объятиях сжимали. Вы робкий, стыдливый или просто неловкий?

Я потянулся и забрал у него кофе.

Мерседес на миг прижалась ко мне, и, слишком поспешно выпустив ее из рук, я, чтобы скрыть дрожь, которую вызвало у меня прикосновение молодого тела, принялся разглядывать луну на небе. Только мысль о том, что, находясь так близко ко мне, девушка могла почувствовать исходивший от меня ужасный запах, помогла мне вернуть утраченное спокойствие.

– Да, Люциан, наверное, и сам бы так сделал, но темным временам пришел конец. – Я осушил его стаканчик и протянул обратно. – Разве это не здорово?

Мерседес Негрер между тем снова опустила оконную раму и зашагала вперед, указывая мне дорогу. Мы направлялись к уже знакомому мне постоялому двору. Обернувшись, Мерседес сказала, что ее даже радует мой визит. Что в деревне, как легко догадаться, не жизнь, а тоска и что она от этого уже на грани нервного срыва. Я не стал спрашивать Мерседес, каким ветром ее сюда занесло, и о том, что удерживало ее в давно опротивевшей деревне, потому что интуитивно чувствовал: ответ на этот вопрос и является целью моего сюда визита, а потому не стоит спешить задавать его, а стоит подумать, как его потоньше сформулировать.

Я оттолкнулся от грузовика и небрежно обрушил все свои 102 килограмма, плечом вперед, на грудь Генри, выбивая воздух из его легких и сваливая в морозную траву. Я повернулся, улыбнулся и помахал Клелу, а потом срезал за его грузовиком и побежал, спасая свою жизнь. Мимо границы округа, сотня метров до моей подъездной дорожки, а потом еще сотня до домика. Слишком много. Я начал прислушиваться к ритму своего дыхания, напрягая каждую мышцу, которых у меня не было. Может, именно этого мне и не хватало каждое утро – бегства от того, кто хочет меня убить. Это легко можно устроить. Не первый раз какой-то белый в этой части страны оказывался в подобной ситуации. Видимо, Генри упал дальше, чем я полагал, потому что скрежет его ботинок о сланец на обочине дороги только теперь стал различимым.

Берегитесь, Стоящий Медведь приближается.