Ричард Дейч

Ключи от рая

Посвящается Вирджинии, моему лучшему другу. Я люблю тебя всем сердцем
В любви есть утешение, знакомое лишь тем, кто познал истинное чувство. Начисто лишенная злобы и ревности, любовь вселяет тепло и уверенность в себе. Она дарит бесконечную радость и защищает от житейских невзгод. Любовь полна неиссякаемой надежды, вечного восхищения и истинного самопожертвования. Она является редчайшим даром.
Ночной Нью-Йорк

Закрепив прибор ночного видения «Штайнер» на левом глазу, Майкл Сент-Пьер чуть ослабил карабин и продолжил спуск с пятнадцатого этажа. Конечной точкой являлся переулок, погруженный в темноту, но расцвеченный «Штайнером» в оттенки зеленого. Майкл старался не смотреть на огни большого города, раскинувшегося вокруг: сейчас никак нельзя было допустить, чтобы его ослепил яркий свет, усиленный прибором. Переулок был пуст, если не считать нескольких мешков с мусором да пары крыс, вышедших на ночную прогулку. Пробежать тридцать ярдов, перебраться через гранитную стену высотой десять футов, — и вот она, спасительная безопасность ночного Центрального парка. Майкл предпочитал держаться в тени окружающих зданий, но не из опасения быть схваченным: самое трудное уже позади, а этот уголок вселенной оставался совершенно пустынным.

До земли было еще шестьдесят футов, когда Майкл краем левого глаза — того, который смотрел в прибор ночного видения, — заметил тело. Розовое, обнаженное. В окне пятого этажа соседнего многоквартирного здания — угрюмого строения, расположенного у самой Пятой авеню. Майкл готов был поклясться, что различил женскую грудь. Он отвел взгляд — подсматривать не хотелось. Однако зрелище притягивало к себе. И до него рукой подать. Майкл ничего бы даже не заподозрил, если бы не прибор ночного видения. Впрочем, сам он ни о чем не беспокоился: его эта женщина точно не заметит, можно не сомневаться.

Майкл продолжал спускаться сквозь жаркую, липкую темноту.

Однако, подобно зову сирен, чарующая картина снова привлекла его взор, хотя бы и на мгновение. Да, это действительно была женская грудь. Точнее, две. Гармонирующие со стройной талией, залитые зеленоватым свечением. Господи, какой же восхитительный вид! Женщина лежала на спине. Лица ее Майкл помог разобрать, но тело было бесподобное. Затаив дыхание, он смотрел на то, как оно содрогается в страстных порывах. «Думай о работе», — строго напомнил себе Майкл, борясь с минутным вожделением.

Ослабив карабин, он продолжил спуск. В подготовку операции вложено слишком много времени и сил, чтобы сейчас рисковать всем, подглядывая за увлекшимися и ни о чем не подозревающими влюбленными. Если четко следовать плану, еще совсем немного — и он уже окажется у себя дома, в объятиях молодой жены, гораздо более соблазнительной, чем эта незнакомка. (Хотя, надо признать, такого роскошного тела ему еще не приходилось видеть.)

Внезапно, словно в ответ на его мысли, женщина дернула головой влево, к окну. Майкл застыл, крепко вцепившись в трос, боясь даже дыханием выдать себя. Неужели она его увидела? Невозможно. Он облачен во все черное; тень, укутавшая его, не может быть темнее.

И вдруг все внутри у него похолодело. Женщина не смотрела на Майкла. Не могла смотреть. Ее глаза были завязаны черной тряпкой, во рту торчал кляп. Судороги ее восхитительного тела свидетельствовали не о наслаждении, а об ужасе. Она лежала на столе, распятая, связанная. Терзаемая мучительной болью. Майкл ощутил волну ярости, разглядев стоящего рядом с женщиной мужчину; лицо его терялось в темноте, однако пистолет в руке был отчетливо виден. Это не любовная игра: женщина находится здесь против своей воли. И все это происходит меньше чем в двадцати футах от Майкла.

Он перевел взгляд вниз. До земли осталось меньше пятидесяти футов. Там его ждет свобода. Майкл ощущал тяжесть небольшого рюкзачка за спиной. Потребовалось целых шесть месяцев для того, чтобы завладеть нынешним его содержимым; здесь его будущее. Нечего даже думать о том, чтобы позволить ему утечь сквозь пальцы. Сейчас не время строить из себя героя.

Но эта женщина… ее тело, окрашенное зеленоватым свечением «Штайнера», корчится, силясь освободиться от пут. Майклу не нужен был слух, чтобы понять: женщина пытается кричать, хоть рот ее и заткнут кляпом.

* * *

Лето в Верхнем Ист-Сайде. Большинство жителей покинули город, перебравшись в Хэмптоне или Гринвич, на свой крошечный участок так называемой природы; погруженные в темноту квартиры собирают пыль до сентября. Короли и королевы на время променяли свои замки на зеленые луга и чистый воздух, расставшись с удельными владениями Силиконовой долины и империями Уолл-стрита. Этот район представляет собой невиданную концентрацию богатства, втиснутого в тридцать кварталов особняков с фасадами из известняка и неуклюжими швейцарами-ирландцами у дверей.

Внушительное здание посольства было построено как дом и офис Й. С. Вандервельда, нефтяного барона, чья империя соперничала с владениями Гетти, Рокфеллера и Карнеги. В начале семидесятых его купило правительство Акбиквестана, и не за красоту и роскошь, а за абсолютно непреодолимый внешний периметр: стены толщиной три фута, массивные двери, пуленепробиваемые стекла. Семейство Вандервельд не забывало о своем положении; врагов они знали лучше, чем близких родственников, поэтому фамильный дом был выстроен подобающим образом. Иоган Себастьян Вандервельд возвел эту неприступную крепость в 1915 году: восемь жилых этажей, семь административных — и перебрался с семьей в роскошный пригород из особняка в Гринвич-Виллидже, в самом центре, на Четвертой улице. Постоянные конфликты с рабочими являлись неотъемлемой частью жизни Йогана Себастьяна, и за это надо было платить. Хорошо бы только не кровью на крыльце собственного дома.

Акбиквестанцы также осознавали свое место в мире и понимали, что для посольства им нужно не столько административное здание, сколько бункер. Перебравшись в бывший особняк Вандервельда, они полностью заменили электропроводку, водопроводные трубы, отопление и охранные системы. Остался только один путь в здание: через входную дверь, если, конечно, было желание связываться с охранниками, всевозможными детекторами, оружием и тому подобным.

Однако людям почему-то свойственно мыслить в двух измерениях, а не в трех. Угроза нападения сверху не рассматривалась никогда, даже в те дни, когда посол Акбиквестана находился у себя в резиденции. Крыша была оборудована лишь стандартным набором сигнализации на двери, окна и стеклянные панели.

На подготовку ушло шесть месяцев. Однако теперь Майклу все закоулки здания были известны лучше, чем любому посольскому старожилу. Комитет по охране архитектурных памятников в высшей степени любезно предоставил самые подробные планы и характеристики. Узнав о том, что симпатичный молодой человек в костюме от Ральфа Лорана пишет книгу о самой знаменитой авеню в мире, сотрудники комитета бросили все дела, чтобы ему помочь. Они снабдили его информацией не только об интересующем его здании, но и обо всех соседних строениях. Форбс Карлтон Смит — это имя Майкл выбрал за аристократическую звучность — клятвенно заверил всех своих помощников, что не забудет никого. Система безопасности, которой было оборудовано здание, оказалась американского производства, и все коды доступа были приобретены у изготовителя за символическую плату, поскольку американцы не слишком-то жаловали акбиквестанцев.

Как и любой хороший бизнесмен, Майкл был педантичен и дотошен в своей работе и не забывал поставить точки над всеми Он был настоящим профессионалом. Готовясь к операции, не оставлял без внимания ни одну мелочь, тщательнейшим образом выяснял все, что могло иметь хоть какое-то отношение к делу. Были разыграны и проанализированы все возможные сценарии. Однако существовало одно важное отличие: фирма его состояла из одного человека. Ни отдела исследований и внедрения, ни многочисленных секретарш, ни вице-президента по кадровым вопросам. Майкл всегда работал один; в его ремесле нельзя было доверять никому. Он предпочитал действовать «ниже зоны обнаружения радара»: никаких правительственных ведомств, никаких дел с преступниками или с теми, кто не поскупился на страховку. Нигде никаких следов, которые могли бы указать на него. За считаные минуты войти и выйти, не совершить ни одной ошибки, не оставить никаких улик и, что самое главное, не быть схваченным на месте преступления.

Сейчас, когда ООН прервалась на летний отпуск, в посольстве из обслуживающего персонала почти никого не осталось. Два дежурных охранника, которые сменяются через двенадцать часов, несколько секретарей — и только. Все остальные вернулись домой наслаждаться гористой пустынной землей, представителями которой они являлись.

Посол Анвар Шри Рускот раньше был военным, дослужился до генеральских звезд, а впоследствии преуспел на дипломатическом поприще; однако в списке его главных талантов этот занимал лишь скромное четвертое место. В первую очередь генерала Рускота знали на международном черном рынке как первоклассного тайного агента, скупщика краденого и торговца, специализирующегося на антиквариате, драгоценностях и живописи, и все это под прикрытием дипломатической неприкосновенности. На его взгляд, дипломатический багаж являлся величайшим изобретением человечества, превосходящим электричество, лампочку накаливания и женщин, вместе взятых. В правоохранительных кругах упорно ходили слухи о его нечистоплотных делишках, однако ФБР и Интерпол были бессильны что-либо предпринять. Если хорошенько тряхнуть дерево, Государственному департаменту в руки свалится серьезный кризис, который запросто может перерасти в кровопролитие между не совсем дружественными странами.

Когда генерал Рускот находился в Нью-Йорке, то управлял своими владениями с пятнадцатого этажа посольства, куда был закрыт доступ охранникам, советникам, секретарям и вообще всем тем, кто сует нос не в свое дело. Рускот утверждал, что здесь он решает самые деликатные государственные проблемы, которые, будучи преданы огласке, приведут к катастрофическим для мировой дипломатии последствиям. Никто и ни при каких обстоятельствах не поднимался на пятнадцатый зтаж.

Майкл стал первым, кому представилась возможность взглянуть на истинную деятельность посла. Сент-Пьер висел посреди комнаты на кевларовом тросе, в пяти футах над полом, вооруженный тонким фонариком. Просторный кабинет представлял собой нечто среднее между библиотекой джентльмена и притоном курителей опиума. У дальней стены разместился массивный дубовый стол, окруженный креслами с высокой спинкой, обтянутыми красной кожей, а в противоположном углу на толстом ковре в окружении подушек, готовых принять кочевников, стоял кальян, от которого в воздухе до сих пор висел тяжелый запах опиума. Восточный антиквариат и живописные полотна, персидские ковры и гобелены соседствовали с папками, картотеками и компьютерами, хранящими информацию о каждой тайной сделке, о каждом незаконном платеже, о каждой нечистой операции на черном рынке. Хотя большинство преступников подходит к ведению записей о своих деяниях очень осторожно, генерал Рускот к их числу не относился; в конце концов, он находился не на американской территории, это была самая настоящая земля Акбиквестана, защищенная Венской конвенцией.

Майкл вошел в переулок вскоре после полуночи и сразу приступил к делу. Выложенный гранитными блоками фасад четырехэтажного здания бутика, расположенного неподалеку от Мэдисон-авеню, представлял собой мечту скалолаза. В рюкзачке за спиной у Майкла лежали несколько отрезков тонкого, но прочного кевларового шнура; на поясе закреплены карабины, кольца и сумка с инструментом: все металлические поверхности обмотаны изолентой, чтобы не звенели. Оказавшись в темноте переулка, Майкл осмотрелся и начал подниматься, цепляясь пальцами за невозможно узкие щели между гранитными плитами. Играючи, он за считанные минуты взобрался на крышу бутика и, пройдя по ней, оказался у примыкающего восьмиэтажного жилого дома. Сильный и ловкий, Майкл перемещался с одного здания на другое, приближаясь к Пятой авеню и поднимаясь все выше и выше над ночным городом. Ему нравилось лазать по домам гораздо больше, чем по скалам. Для него это был вызов, и победа приносила большее удовлетворение. Страсть к отвесным поверхностям, возведенным человеком, пробудилась у него еще в колледже: башня студенческого общежития стала его первым Эверестом. Тогда Майкл добрался до окна двадцать второго этажа, бесшумно проскользнул в комнату, выбрался обратно и спустился вниз, — и все это ради экзаменационных билетов. Это маленькое приключение не принесло желанных плодов — девчонка, ради которой он стащил билеты, все равно провалилась на экзамене.

На крышу акбиквестанского посольства Майкл спустился с примыкающего восемнадцати этажного жилого здания. Установленная в 1968 году стеклянная панель, пропускающая внутрь естественный свет, была оснащена сигнализацией, с которой ему удалось без труда разобраться при помощи своих замечательных инструментов. Сняв стекло, Майкл в прибор ночного видения осмотрел помещение, после чего спустился вниз. Жуткое жилище, жуткое собрание произведений искусства. Майкл внимательно изучил планы и мог при желании нарисовать их с завязанными глазами; ему был знаком каждый квадратный дюйм этого кабинета задолго до того, как он сюда попал.

Из различных источников Майклу было известно о большом количестве необработанных алмазов, которые должны храниться где-то здесь. Надежды сбылись, когда перед его ловкими пальцами не устоял сейф «Велл-Фарго» 1908 года, высотой в шесть футов. Да, в нем действительно лежали алмазы. Майкл раскатал свиток черного бархата, и они засверкали, словно звезды на ночном небе, искрясь и подмигивая. Столько, что ими можно было наполнить доверху банку из-под печенья. Стоимость на черном рынке — тридцать миллионов долларов, проследить которые невозможно. Но что было еще приятнее — о пропаже алмазов не заявит никто и никогда. Вне всякого сомнения, они краденые, незаконно застрахованные, и об их существовании известно немногим избранным. Посол ни за что не поднимет тревогу. Слишком много вопросов возникнет по поводу происхождения этих алмазов. Ни при каких условиях никто не должен подниматься на пятнадцатый этаж, чтобы совершить осмотр места преступления. Никакой полиции, никаких следователей и, значит, никаких проблем.

* * *

В тот самый момент, когда распахнулась дверь сейфа, капрал Хавьер Самаха скучал на посту у входных дверей посольства. Охранники бросили жребий, определяя, кому посчастливится отправиться домой, и Самаха, как водится, вытянул короткую спичку. От монотонных двенадцатичасовых дежурств у него ныли ноги и болела голова. Вот и эта ночь со вторника на среду, как всегда, выдалась однообразно спокойной. Поесть, почитать, разложить пасьянс — и больше заняться нечем. Чужак во враждебной стране — что может быть хуже? Однако за все то время, что Самаха проработал в посольстве, ни с кем из его соотечественников ни разу не случилось неприятностей. Поэтому он считал безосновательной манию преследования, которой страдал посол, а навязанные меры предосторожности — излишними. В конце концов, на дворе двадцать первый век, эпоха терпимости, а посольство расположено в самом разноплеменном, самом радушном городе мира. К тому же в разгар лета все радикалы и студенты на каникулах, и по крайней мере до сентября некому устроить хотя бы митинг протеста. Самаха сообщил дежурному секретарю, что собирается совершить обход пораньше. Ему хотелось размять затекшие ноги и проветрить голову. Обычно он начинал со второго этажа и двигался вверх, но сегодня, воспользовавшись имеющейся у него толикой самостоятельности, решил начать сверху.

Иоанна Хмелевская

* * *

Похищение на бис

Закрыв сейф, Майкл убрал алмазы в рюкзачок и закинул его за спину. Он помедлил, восхищаясь произведениями искусства, уверенный в том, что никто не войдет в запретное для доступа помещение, и вдруг заметил в углу на стене украшенный драгоценными камнями крест. Длиной девять дюймов, крест был инкрустирован россыпями сапфиров, рубинов и изумрудов. Майкл пришел сюда исключительно за алмазами, однако крест только что не кричал вслух, взывая к нему, — почему, он и сам не мог сказать. В плане это не было предусмотрено, а Майкл терпеть не мог отступлений и в работе неизменно оставался пунктуальным. Он понимал, что ключ к успеху — читай, к тому, чтобы не попасться, — заключается в строгом следовании плану. Но в конце концов, это дело станет для него последним.

Всему виной мои вредные привычки. Если бы я осталась сидеть на своем месте, то вообще бы все прозевала. Мы играли в бридж. Аня разыгрывала, а я лежала на столе, пребывая в полной уверенности, что роббер за мной. И тут мне взбрело в голову воспользоваться моментом и на минутку отойти за сигаретами. Когда я оказалась точнехонько посреди дома, мне почудилось, что в саду что-то мелькнуло. Я затормозила, присмотрелась… И обалдела!

Бросив крест в рюкзачок, Майкл через девяносто три секунды покинул комнату.

* * *

Двери лифта открылись на пятнадцатом этаже. Капрал Самаха знал о запрете, однако сегодня поддался любопытству. В конце концов, никого здесь нет, никто его не увидит, так чего бояться? Самаха проверил единственную дверь на этаже — единственную, от которой у охраны не было ключа, убедился, что она заперта, и направился к пожарной лестнице, испытывая легкое разочарование. Обернувшись, он напоследок еще раз взглянул на резную дверь из красного дерева, которая закрывала доступ в святилище Рускота. Капрал не питал особого уважения к страдающему паранойей дипломату, однако помнил о том, что давал присягу охранять генерала и поддерживать честь своей родины. Смирившись с тем, что ему никогда не суждено узнать о скрывающемся за этой дверью, Самаха сосредоточил все мысли на чашечке кофе. Он уже шагнул на площадку пожарной лестницы, как вдруг услышал в полной тишине отчетливый щелчок. Капрал застыл, напрягая слух. Звук донесся из апартаментов посла. Потом прозвучал снова. На этот раз не так громко, однако это действительно был щелчок, и явно не естественного происхождения. Вернувшись к двери, Самаха проверил замки: заперты. Прижав ухо к полированному красному дереву, он прислушался. Ему показалось, он что-то услышал. Капрал задумался о последствиях, о долге перед родиной, вспомнил крутой нрав генерала — и снова вспомнил крутой нрав генерала, но уже в ином плане.

За стеклянными дверями террасы нарисовались черные силуэты в шапках-намордниках с дырками на уровне глаз. Каждый из них держал в лапках нечто огнестрельное, причем стволы были нацелены на мои апартаменты. Бандитский налет, чтоб мне лопнуть! Спятили совсем? У меня ведь пуленепробиваемые стекла! Они же треснут, как пить дать, только армии стекольщиков нам здесь и не хватало…

Забыв про осторожность, Самаха ударом ноги распахнул дверь. Внутри было темно; свет проникал только из коридора, да под стеклянной панелью бледнела желтоватая лужица. Первым делом капрал обратил внимание на обстановку: подобной роскошью не могло похвалиться ни одно другое помещение посольства. Настоящий дворец под самым небом. Самаха огляделся вокруг. Кажется, все на своих местах. Особое внимание он обратил на внушительный сейф; задумавшись о его предназначении, капрал проверил замок. Заперт. Самаха развернулся, собираясь уходить. По-видимому, странный шум донесся из воздуховода. И вдруг взгляд капрала упал на стену.

Почему-то мне все это активно не понравилось.

Это выглядело как подтек, контур, выведенный в пыли. Перешагивая через подушки, неодобрительно взглянув на кальян, Самаха приблизился к стене, чтобы рассмотреть получше. Хотя помещение было погружено в темноту, отсветов было достаточно, чтобы различить очертания яркого пятна. Капрал провел по нему пальцем. За долгие годы солнечный свет обесцветил стену, и только один небольшой участок сохранил насыщенную зелень первозданной краски — небольшой участок, имеющий форму креста.

— Эй, сюда бандиты лезут, — сообщила я двум компаниям, сидевшим за разными столами. В моем голосе прозвучало, кажется, удивление с некоторой дозой неудовольствия. — Двери у нас закрыты?

* * *

— Какие именно? — ядовито поинтересовалась Малгожата, моя племянница, сидевшая за обеденным столом.

Итак, Майкл висел в воздухе в пятидесяти футах над землей, с гарантированным будущим в рюкзачке за плечами. Всего пять этажей до свободы. Но рядом вот-вот погибнет женщина. Неприятное тянущее ощущение, возникшее в глубине желудка, то самое, которое обычно подсказывало уносить ноги, было практически непреодолимым. Но далее оно не смогло сравниться со страхом, который испытал Майкл, увидев, пусть даже и мельком, невинную жертву.

Он пополз вверх, быстро перебирая руками, и, за считанные секунды преодолев сто футов, перепрыгнул через парапет. В двадцати футах в стороне и девятью этажами ниже стоял шестиэтажный жилой дом. Перебравшись на примыкающее здание, Майкл уцепился за выступы кирпичной стены и пополз вбок, после чего, закрепив трос, начал спускаться.

Я находилась как раз посередине между ними, видно и слышно меня было всем более-менее одинаково. Двери сами собой ответили на этот вопрос.

Ему нравилось составлять тщательные планы; он всегда имел план, в котором обязательно предусматривался запасной вариант и запасной вариант запасного варианта. Майкл предпочитал избегать импровизаций. Однако сейчас, накачанный адреналином, он вынужден был полагаться исключительно на интуицию. Сент-Пьер быстро перебрал в памяти все, что ему было известно: жилой дом на корпоративных началах принадлежит какой-то европейской текстильной фирме; обитают в нем муж, жена и маленький миттельшнауцер; система сигнализации дешевая и неэффективная. Это здание было частью плана; оно являлось запасным вариантом, и Майкл также изучил его.

— А… Ну не закрыты, и ладно, а то еще примутся палить по окнам…

Мысли стремительно пронеслись у него в голове. Где муж? Кто владелец? Не так ли эта парочка зарабатывает на жизнь? Времени искать ответы на вопросы у него нет; есть одни факты: на языке жестов женщина взывала о помощи — ей угрожает смерть.

— Какие бандиты? — не преминула удивиться Клара.

* * *

— Последние козыри, пожалуйста, — вежливо попросила Аня, постучав пальцем по столу.

Решение далось само собой. Самаха объяснил дежурному секретарю, что услышал на пятнадцатом этаже какой-то странный звук и, несмотря на запрет, счел своим долгом в целях защиты родины осмотреть помещение. Он сказал, что проверил остальные этажи и не обнаружил ничего подозрительного. Однако, возможно, кто-то проник на крышу. Секретарь назвал все это чепухой. Самаха предложил обратиться в полицию Нью-Йорка, чтобы к зданию посольства прислали патрульную машину. Пусть полицейские покараулят, может быть, им удастся что-нибудь заметить. В качестве отступного варианта ото было неплохо: пусть полиция прочешет окрестности — если вор все еще где-то рядом, его схватят, а Самаху похвалят за бдительность и расторопность. Быть может, его даже наградят. Ну а если полиция ни кого не поймает? Генерал Рускот вместе со своим крутым характером вернутся через две недели. Податься в бега в таком городе, как Нью-Йорк, — не такая уж плохая альтернатива.

* * *

Любопытство Клары было удовлетворено самым очевидным образом. В салон ввалились два черных чудовища в масках, третье замаячило в прихожей у входной двери, за окном мелькнули еще штуки две, а может, одна, но уж очень подвижная. Чтоб мне родить, весь дом окружили! Кого же это так переклинило и на кой черт им понадобился настоящий захват? Что у меня может быть такого ценного?

В голове мелькнула мысль о пульте с тревожной кнопкой, который лежал у моей кровати. Я вопросительно взглянула на Малгосю: она, похоже, тоже о нем вспомнила.

Майкл бесшумно проник в здание через окно последнего этажа. Пистолета у него не было; он терпеть не мог огнестрельное оружие и не умел с ним обращаться. Однако у него имелся нож; Майкл зажал его в руке — гладкая, удобная рукоятка, острое, смертоносное лезвие, отражающее отблески света. Он мысленно взмолился, чтобы ему не пришлось воспользоваться ножом: закаленная сталь была не знакома с мягкой человеческой плотью.

Майкл снова опустил на левый глаз прибор ночного видения, раскрасивший гостевую спальню призрачным зеленоватым свечением, после чего шагнул в коридор. Приглушенный шум борьбы, скрип обнаженного тела по столу, сопровождаемый тихим завыванием, — от всех этих звуков его прошиб холодный пот. Решимость окрепла. В дальнем конце коридора, у самой двери, в луже крови неподвижно застыл миттель-шнауцер. Осторожно приблизившись, Майкл заглянул в комнату. Это была гончарная мастерская: ряды сохнущих глиняных горшков, выстроившихся на деревянной полке; на столике у стены краски, растворители и глазурь; в углу большая печь для обжига с громко шумящим вентилятором, сбивающим жар. Сильный запах влажной земли, к которому почему-то примешивался неестественный аромат жасмина. Иол усыпан крошками засохшей глины; повсюду разбросаны деревянные инструменты, словно по мастерской прошелся смерч. Майкл увидел рабочий стол, па котором глина месилась, мялась, разрезалась на куски и принимала форму, превращаясь в произведения искусства. Однако сегодня на этом столе работали не с глиной.

— В спальню уже один проскочил, — потерянно заявила она, не поднимаясь со стула.

— Я сплю или брежу? — поинтересовалась Марта, удивленно округлив глаза.

Светловолосой женщине было лет тридцать пять — сорок. Еe грудь порывисто вздымалась и опускалась, покрытая тонкой пленкой пота. Хотя пленница и была полностью обнажена, все в ней говорило о необычайном богатстве: ладно скроенное тело спортсменки, лицо, доведенное до совершенства специалистами по пластической хирургии с Парк-Авеню. Ноги с безукоризненно ухоженными ногтями свисали с края стола, привязанные к ножкам; закинутые за голову руки также наделаю закреплены, глаза скрыты под черным шарфом. От жалобных стонов, которые вырывались из заткнутого кляпом рта, у Майкла сжалось сердце, но, по крайней мере, они свидетельствовали о том, что женщина еще жива.

— На спинах у них написано «полиция», — без малейшего намека на эмоции сообщил Виктор, посмотрев вслед тому, что был на лестнице — Ну ты погляди, выиграли!

На подоконнике лежало то, что можно было бы назвать набором медицинских инструментов девятнадцатого века: грубые орудия допотопного костоправа, ланцеты, скальпели, пилки для перепиливания костей.

Сидели мы за двумя столами, всего семь человек, из которых четверо играли в бридж в холле, а трое занимались своими делами за обеденным столом. Я подумала, что не мешает куда-нибудь приткнуться, не буду же я вечно торчать посреди дома, как мачта освещения, лучше уж присесть. Сделав несколько шагов, я села за обеденный стол, по инерции выбрав свое постоянное место, где как раз лежали мои сигареты. За ними я, собственно говоря, и собиралась пойти.

Майкл огляделся вокруг — никаких следов палача, издевавшегося над блондинкой. Сорвав с лица прибор ночного видения, он зажег в комнате свет и подбежал к женщине. Тело ее оставалось нетронутым — мучитель еще не приступил к работе. Майкл стал быстро перерезать путы. Приглушенно вскрикнув, женщина принялась брыкаться, не подозревая о том, что ее освобождают.

Тем временем ряженые в натянутых на физиономии дырявых шапках лезли со всех сторон.

— Полиция! Всем оставаться на местах! — грозно рявкнул один из них.

Ну и на фига было орать, если я уже села, а остальные даже не дернулись? А вот интересно, что бы было, если бы, к примеру, кто-нибудь чихнул или хлопнулся в обморок? А никто и не думал чихать и хлопаться.

И в этот момент Майклу в висок словно ударил паровой каток. Он повалился назад, оглушенный, полностью потеряв ощущение времени и реальности. Сквозь туман перед глазами он разглядел смутную тень, с киянкой скульптора в правой руке и здоровенным пистолетом в левой. Он судорожно цеплялся за остатки сознания, не обращая внимания на раскалывающуюся от боли голову. Отправляясь сегодня вечером на дело, Майкл никак не думал о том, что исходом может стать его смерть, однако сейчас… Не было произнесено ни слова, и холодный металл пистолетного дула уперся Майклу в лоб. Маньяк большим пальцем взвел курок и остановился, судя по всему, растягивая удовольствие. Майкл стиснул рукоятку ножа, находя утешение в том, что оружие надежно скрыто. Затем, не медля ни мгновения, выбросил лезвие вверх и вперед, целясь нападавшему в запястье. Нож погрузился по самую рукоятку, и его окровавленный кончик показался с противоположной стороны руки. Нападавший, отпрянув назад, налетел на печь. Прижавшись плечом к раскаленному до тысячи двухсот градусов[1] металлу, он выронил пистолет, с грохотом упавший на пол. И тотчас же воздух наполнился зловонием паленого мяса.

Маски-шоу продолжалось меньше минуты, затем в салон энергичным шагом вошли двое более-менее нормальных на вид субъектов в одежде общепринятою типа, без масок на мордах лица и дикого блеска в глазах, и даже вполне приятной наружности. Почти одновременно рядом с ними материализовались двое в черном, один появился из глубины дома, а другой спустился с лестницы.

Шатаясь, Майкл поднялся на ноги, пытаясь прийти в себя. Голова у него все еще гудела после свирепого удара. Он ухватился за стол, чтобы сохранить равновесие, и только теперь смог впервые рассмотреть того, кто на него напал. Глаза мужчины были мертвенно-холодными; над обожженным плечом поднималась струйка дыма, а кровь, вытекая из пронзенной руки, капала с рукоятки ножа Майкла. Превозмогая боль, незнакомец вытащил нож из запястья и сделал выпад, вонзив лезвие Майклу в плечо и опрокидывая его на пол. Затем, схватив нож за рукоятку, маньяк потащил Майкла, словно тушу заколотой свиньи, подхваченную крюком, и швырнул к печи. Взревев от бешенства, он ударил ногой по рукоятке торчащего из плеча ножа; по всему телу Майкла электрическим разрядом разнеслась невыносимая боль.

Качающийся на грани сознания Майкл встрепенулся, услышав громкое кваканье рации. Полицейская волна. Рация висела на поясе у нападавшего. Майкл с трудом разобрал слова: «Возможно, произошло ограбление в посольстве Акбиквестана. Патрульная машина уже выехала».

— Пусто, — доложил первый.

Майкл лежал на полу, чувствуя приближение болевого шока. Женщина на столе сдавленно вскрикнула; теперь ей точно суждено умереть. Майкл подумал о жене. Сможет ли она понять, что произошло? Ему представилось, как полиция сообщает Мэри о его смерти, о том, где он был обнаружен, каким образом убит. Принося соболезнования и извиняясь, просит помочь в расследовании. Как объяснить рюкзачок с крадеными алмазами? Знакома ли она с убитой — обнаженной светской дамой? Не было ли у ее мужа и этой женщины любовных отношений?

Вопреки всему рациональному Майкл протянул руку и одним мощным рывком выдернул нож из плеча. Боль оказалась такой сильной, что он едва не отключился. Майкл уже терял сознание, когда его вернула в чувство разливающаяся жидкость. Растворитель растекался по полу, раздирая нос, обжигая кожу, словно соль, насыпанная на открытую рану. Впервые в жизни Майкла посетила мысль о собственной смерти. Если ему не удастся пошевелиться, и немедленно, умрет не только он, но и эта женщина.

— Чисто, — поддержал второй.

Остановившись в дверях, маньяк отвел руку назад, замахиваясь бутылкой с приготовленным наспех «коктейлем Молотова». Фитиль уже был зажжен. Майкл вскочил на ноги в тот самый момент, когда неизвестный швырнул прямо в него пылающую бутылку. Граната из растворителя, казалось, бесконечно долго летела через комнату, пока наконец не описала дугу вниз, упав на раскаленную докрасна печь. Атомным грибком взметнулось вверх пламя, и тотчас же по полу побежали голубые огоньки. Маньяк скрылся в коридоре, закрыв за собой вспыхнувшую дверь.

Майкл, превозмогая мучительную боль в плече и, судя по всему, последствия сотрясения мозга, побрел, шатаясь, через мастерскую сквозь разгорающееся пламя и сгущающийся дым. Сдернув с полки кусок брезента, он набросил его на оглушенную женщину и сорвал с ее лица повязку и кляп. Увидев огонь, женщина истерически завизжала. Привязав конец троса к ножке рабочего стола, Майкл швырнул в окно стул и сразу же следом трос. Потом, защелкнув карабин, подхватил блондинку. Ей не надо было объяснять, куда идти: она крепко вцепилась в Майкла.

Тоже мне, открытие. А что они, интересно, ожидали увидеть? Тараканов?

Он вывалился вместе со своей ношей из окна в тот самый момент, когда вся комната занялась огнем. Вдвоем они летели вниз, вспарывая воздух летней ночи, до тех пор, пока стол, проехав по полу, не застрял в оконном проеме. С резким рывком они остановились — этажом выше переулка. Языки пламени лизали оконную раму в каких-нибудь нескольких ярдах у них над головой.

Господа в костюмах хорошо отработанным одинаковым движением блеснули чем-то, что принято называть полицейскими значками, и мимолетное виденье подкрепили устным сообщением:

Не успели они коснуться мостовой, как окна дома взорвались, выплевывая в ночное небо огонь и клубы дыма. Весь шестой этаж уже был объят пламенем; окна озарились багровым сиянием. Майкл опустил женщину на землю. Она бессвязно причитала, кутаясь в брезент, дрожа и заливаясь слезами.

Сорвав с себя пояс, Майкл зашвырнул сумку с инструментом в кусты и проверил, цел ли рюкзачок, наполненный алмазами. Рюкзачок был на месте. Из плеча хлестала кровь, на черной рубашке расползалось темное пятно. Оставалось надеяться, что потеря крови не окажется смертельной; у него не было времени умирать прямо сейчас. Майкл склонился над женщиной. К ней, судя по взгляду, возвращалась жизнь. Она даже улыбнулась сквозь слезы.

— Полиция! — Один из них устрашающе рыкнул в подтверждение предыдущего сообщения: — Попрошу всех…

Послышался вой сирен, и через считанные мгновения в конце переулка с визгом затормозили три полицейские машины. Майкл с тоской посмотрел на стену Центрального парка, от которой его отделяла полоса Пятой Авеню. Потом пощупал рюкзачок за спиной; там лежало его будущее. До свободы всего двадцать ярдов.

Окончить он не успел. В Кларе вдруг пробудилось зло, обычно тихо себе дремавшее, свернувшись клубком, где-то в глубинах ее подсознания. Появлялось оно на публике крайне редко, но зато уж во всей красе и в самые непредсказуемые моменты жизни. Не вставая со стула и не реагируя на грозный приказ, она с шумом отъехала от стола.

Быть может, еще не все потеряно.

— Как же! Махать абы чем всякий может. Если вы не подстава, прошу предъявить документы как положено, по всем правилам. Имею право с ними внимательно ознакомиться! Я требую!

Скажу прямо, мы почти восхитились. Игравшие в бридж отложили карты и вернулись, наконец, к действительности. Секундное замешательство полицейских не осталось незамеченным, но оба выполнили пожелание разгневанной пани магнатки. Они снова вынули удостоверения, сунули ей под нос и дали начитаться вдоволь. Клара одобрительно кивнула.

ГЛАВА 1

— Годится, — констатировала она с чувством исполненного долга, и зло так же быстро юркнуло в свой утолок, как из него выскочило.

Витраж — каких больше не делают: яркий пурпур, сочная синева, богатое золото, объединившиеся для того, чтобы изобразить Врата рая, — представлял собой главное украшение старомодной церкви с белеными стенами. Пробивающиеся лучи утреннего солнца отбрасывали разноцветные тени на толпу прихожан. Некоторые из этих людей пришли сюда потому, что хотели, а большинство — потому, что так нужно. И, как и во всех святилищах, находились те, кто стремился занять первые ряды скамей, словно близость к алтарю приближала их к спасению души. Женщины в роскошных платьях, мужчины, гладко выбритые, пахнущие одеколоном, в лучших шелковых галстуках, — уверенные, что святого делает одежда.

Все это начинало меня живо интересовать. Не бандитский налет, значит, а прямо наоборот. Всяко бывает, дело житейское, но зачем эти показательные выступления?

За кафедрой стоял отец Патрик Шонесси. Его коротко остриженные волосы, совершенно седые, резко контрастировали с суровыми черными бровями. Короткие руки, глубоко спрятанные в складках объемистой зеленой рясы, двигались в такт его голосу, сохранившему ирландский акцент. Вот уже много лет отец Шонесси читал проповеди своему приходу, многие часы потратил на то, чтобы доносить слова мудрости, но до сих пор по переставал гадать, удалось ли ему достучаться до сердца хотя бы одного человека. И сейчас, как и в годы его молодости, вокруг процветали преступность и распутство. Продолжался исход из религии: люди, казалось, все больше предпочитали верить в новые технологии, в науку, в секс — во что-то осязаемое. Если это нельзя потрогать, в это нельзя верить. Сам не зная почему, отец Шонесси продолжал проповедовать, надеясь, что ему удастся спасти хотя бы одну заблудшую душу в этом мире, ступившем на путь хаоса.

— Прошу всех собраться в одном месте, — распорядился тот, что заговорил первым. — Подойдите, пожалуйста, сюда, к этому столу.

Священник был мужчина некрупный; возможно, кто-то даже назвал бы его щуплым. Одно время он предавался мечтам о том, чтобы стать легендой ипподрома, участвовать в скачках в Черчилль-Дауне, — однако настоящим его даром являлся скрывающийся в неказистом теле величественный голос. И именно этот громоподобный голос сейчас рокотал, достигая самых отдаленных закутков церкви.

— Спасение нельзя украсть, уподобившись «татю в ночи». Ибо стремимся мы не к совершенствованию жизни на бренной земле, а к совершенствованию веры. Вера в Господа подарит нам вечную жизнь, и вера является единственным ключом, который обеспечит нам вечное спасение.

Даже если бы у меня дома находились взрывчатые вещества, краденые бриллианты, машинка для печати фальшивых банкнотов, склад наркотиков или хотя бы парочка трупов второй свежести, я бы точно обо всем забыла — настолько сильным было желание разгадать тайну странного появления масок. Насколько я знаю своих гостей, а знаю очень даже неплохо, никто из них такой высокой чести не заслуживает. В особенности Аня…

Взяв книгу, он пробормотал, словно подтверждая сказанное:

— Откройте требники на «Утро наступило», страница сто третья.

— Проходите, проходите, — любезно приглашала я, сгорая от любопытства.

Прихожане подхватили пение, и, хотя, конечно, это был не хор «Метрополитен-опера», пели они слаженно и воодушевленно, и от балок перекрытий отражались мелодичные отголоски.

В дальнем конце церкви, на последней скамье в углу, словно скрываясь, сидела самая большая поклонница отца Шонесси. Но если молодая женщина и пыталась казаться незаметной, это была непосильная задача: золотисто-каштановые волосы, ниспадающие на спину текучим огнем, не позволяли постороннему взгляду скользнуть, не задержавшись. Прихожанка со смиренным видом держала в руке требник и тихо напевала себе под нос, что никак не согласовывалось с остальной ее жизнью. С тринадцати лет она жила в сплошном противоречии: днем в католической школе изучала семь смертных грехов, а ночью выходила на улицы, стремясь совершить все семь. И хотя с годами пришли умеренность и чувство ответственности, от своих необузданных привычек она так и не отказалась. В субботу вечером она, как правило, отправлялась на танцы, но почти каждое воскресенье, независимо ни от чего, в одиннадцать часов утра ее можно было найти на одном и том же месте на последней скамье: низко склонив голову, она тихо благодарила Бога за все, что есть в ее жизни. И хотя Мэри Сент-Пьер не во всем соглашалась с церковью и вследствие своего поведения никак не могла быть причислена к лику святых, ее вера в Бога оставалась непоколебимой.

Прошли. Сели. Первая Аня, за ней Павел и Витек. Мой стол, мало что узкий, даже в сложенном виде был рассчитан на шестерых человек. А тут мы как раз его разложили и растянули на всю длину, потому что нам надо было рассортировать на нем всевозможные бумаги, в основном служебные, которые теперь уже были разложены по папкам. Итак, за разложенным столом свободно могло разместиться десять человек, а если поужаться, то и двенадцать, а семеро вообще могли расположиться с комфортом.

Рядом с ней молча сидел ее муж, недовольно стиснув губы и рассматривая поющих прихожан. Копна неухоженных темных волос обрамляла волевое лицо, красивое, но потрепанное, несмотря на то что мужчине этому было всего тридцать восемь лет. Он нетерпеливо ерзал, мыслями уже находясь за пределами церкви. Майкл Сент-Пьер до сих пор ни словом не обмолвился жене о том, что вера его слабеет, и сейчас для этого определенно был не самый подходящий момент. Супругам и без того хватало проблем.

Рядом со мной сидела Малгося, за ней Клара, дальше Мартуся, потом Витек, Павел и Аня. Передислокация прошла быстро, легко и приятно, даже самые строгие власти при всем желании не смогли бы предъявить нам претензии.

* * *

— Где Иоанна Хмелевская? — жестко и холодно спросил тот, что начал разговор.

Мэри и Майкл направились к выходу вместе с остальными прихожанами, которые выстроились змеей, выгнувшейся к пастору. Все хотели пожать священнику руку, вопреки всему надеясь, что, быть может, хоть малая толика его святости при этом прикосновении перейдет и им на душу.

— Здесь, — созналась я немедленно, заинтригованная даже больше, чем это теоретически было возможно.

Отец Шонесси учтиво кивал каждому, отвечая на благодарность за проповедь, но за его легкой усмешкой скрывался вопрос: «Сможет ли кто-нибудь повторить хотя бы одно предложение из услышанного, не говоря уж о том, чтобы руководствоваться моими наставлениями в повседневной жизни?» Однако вдруг его лицо просветлело, ибо он поймал на себе взгляд Мэри Сент-Пьер.

— Где?

— Вы же на меня смотрите. Я что, невидимка? Вот она я, сижу перед вами.

— Замечательная проповедь, ваше преподобие, — сказала Мэри, не отрывая глаз от коротышки-священника.

— Ерунда, — зло отрезал второй.

Вот теперь всем стало по-настоящему интересно. Первый мент оглянулся на замаскированных страшил и, похоже, взглядом, так как ни слова произнесено не было, о чем-то спросил. Те отрицательно помотали головами. Или он надеялся, что где-то по дому бродит моя клонированная версия?

Она словно разговаривала с ребенком — такой значительной была разница в росте. Заботясь о том, чтобы не смущать этим несоответствием отца Шонесси, Мэри всегда следила за тем, чтобы не приходить в церковь на высоких каблуках, но даже и без каблуков она зашкаливала за пять футов девять дюймов.

— У вас есть какое-нибудь удостоверение личности? Будьте любезны, с фотографией.

Я пожала плечами и огляделась, ища сумочку. И тут до меня дошло! А ведь никакого удостоверения у меня нет. Ведь все, абсолютно все мои документы — на другое имя. Везде, наряду с фотографией, стоит моя настоящая фамилия, а не литературный псевдоним. Мало того, моя настоящая фамилия фигурирует во всех договорах, банковских документах, счетах, даже проклятые налоги плачу именно я, а не какая-то там Хмелевская, что уже полная глупость, поскольку я как я ничего не зарабатываю. Жуть. И как, спрашивается, это им доказать?

— Благодарю вас, Мэри. — Священник крепко сжал ее руку обеими руками. — Поднимаясь на амвон, я всегда уверен, что могу рассчитывать на вашу улыбку.

А собственно, почему надо что-то доказывать? Обязана я быть Иоанной Хмелевской, что ли? Достала меня эта баба!

На Майкла отец Шонесси не обращал никакого внимания. Казалось, он его просто не видит. Почувствовав смущение мужа, Мэри улыбнулась, подталкивая его к священнику.

— А ну, тихо мне тут, — рассердилась я, хотя никто и слова не сказал. — Что здесь вообще происходит, а если я не Иоанна Хмелевская, то что? Это преступление?

Наконец, словно передумав и не желая обижать Мэри, отец Шонесси кивнул Майклу:

— Введение в заблуждение следственных органов — это, разумеется, преступление, — холодно информировал меня тот первый. — Но не будем терять времени. Нам известно, что в доме находится Иоанна Хмелевская. Где вы ее прячете?

— Охренеть можно, — вдруг заявил Витек. — Все, за руль сегодня не сажусь!

— Здравствуйте, Майкл.

Он резко обернулся и распахнул дверцу маленького холодильника у себя за спиной. Эффект был потрясающий. Оба типа в штатском как-то странно дернулись, и у обоих в руках вдруг возникли пистолеты. Автоматные дула их ассистентов в черных масках, подобно стрелкам компаса, одновременно повернулись к холодильнику, словно в нем был спрятан мощный магнит. Все затаили дыхание, только Витек, занятый своим делом, ничего не заметил. Он вынул маленькую бутылочку виски, захлопнул дверцу, достал из буфета стакан, благо все было под рукой, отвинтил пробку…

— Здравствуйте, Патрик, не слишком приветливо пробормотал тот в ответ.

Уже наливая, он поднял голову и окинул удивленным взглядом застывшую, как в немой сцене, компанию.

— А что, собственно, такого? — спросил Витек с неимоверной обидой. — Я же уже сегодня не за рулем. Могу себе позволить…

За спиной Мэри скапливалась толпа нетерпеливых прихожан. Священник с неохотой выпустил ее руку.

Мартуся с облегчением выдохнула воздух.

— Да хранит тебя Господь, дитя мое.

— Они думали, что мы ее там держим, — проницательно заметила она, кивнув на меня подбородком. — Можешь достать мне пиво?

— Благодарю вас, отец мой. И вас также.

Витек снова открыл холодильник и вынул банку пива.

Супруги Сент-Пьер направились по обсаженной деревьями аллее к стоянке, а отец Шонесси продолжил принимать благодарность паствы.

* * *

Атмосфера несколько разрядилась, и все заговорили одновременно. Ситуация напомнила мне сцену кульминации в оперном театре. Правда, никто из присутствующих не пел, но точно так же ничего нельзя было разобрать. Шум голосов вдруг перекрыла своим ревом Малгося, у которой была неплохая спецподготовка: ей несколько лет приходилось общаться с почти совсем оглохшим человеком.

«Форд-торес» 1989 года выпуска выехал со стоянки у церкви и повернул на восток. Скрипящий и дребезжащий автомобиль был старым, но ухоженным. Майкл вел машину молча, устремив взор перед собой, погруженный в мысли. Мэри поняла, что ему опять больно. Ее муж удалился в тот мир, где запирался совсем один, чтобы решать свои проблемы. Но Мэри не желала сдаваться и упрямо пыталась разрушить эту стену, каждый раз изобретая новый подход. Сейчас у нее в глазах сверкнули веселые искорки, она улыбнулась и тронула Майкла за руку.

— Два свидетеля! — орала она как заведенная, молотя кулаком по столу. — Два свидетеля! Два свидетеля!

— Что два свидетеля?

Он мельком взглянул на нее.

— Два свидетеля надо, чтобы удостоверить личность!

— В чем дело?

— Прошу всех предъявить документы, — нашелся первый мент и раздраженно повторил: — Немедленно предъявить документы!

— Так, смахнула кое-что у тебя с плеча.

— Может, я сойду за Иоанну Хмелевскую, — съязвил Витек, роясь в карманах.

— Перхоть?

Мне все это страшно нравилось, и я с нетерпением ожидала, когда придет очередь Ани. Второй мент, тот, что все время молчал, изучил наши корочки, бормоча себе под нос. Затем недовольно зыркнул в мою сторону, что подействовало на меня как допинг, и я перешла к решительным действиям. Обнаружив в углу сумочку, я извлекла из нее свой паспорт и подала полицейскому. Тот сгреб все документы в кучу и удалился в мастерскую, наверное, чтобы позвонить в свою контору и пробить по базам данных, не засветились ли мы где-нибудь.

— Нет. Щепки.

— Интересно, а они нам это вернут? — заволновалась Мартуся. — Мне же завтра утром в Краков возвращаться!

— Я без паспорта отсюда не уеду! — категорически заявила Клара. — Он мне нужен, я работаю!

— Что? — Искренне сбитый с толку, Майкл дернулся так, словно на нем сидел ядовитый паук. — Какие щепки?

— Все работают, — без намека на энтузиазм заметил Витек и вытянул из холодильника очередную бутылочку. — На кухню можно пройти или они сразу приступят к расстрелу? Как думаете? Там лед в морозилке, я много не унесу.

— Те самые, которые ты носишь на плечах[2].

— Я вообще-то знал, что с тобой не соскучишься, но не думал, что до такой степени, — с огромным уважением глядя на меня, сказал Павел.

Майкл скорчил гримасу, отчаянно цепляясь за свое плохое настроение.

Мент разрешил Витеку сходить за льдом. Все это время я пыталась выудить из памяти хоть какое-нибудь вольно или невольно совершенное мною преступное деяние. Но так как ничего похожего в своей новейшей истории мне обнаружить не удалось, а у тех, что обнаружила, уже давно истек срок годности, тьфу, давности, я расслабилась и со здоровым любопытством принялась наблюдать за всем происходящим.

И даже уже почти поверила в написанное большими буквами на спинах слово ПОЛИЦИЯ, но еще не до конца. Каждый может себе на спине написать что угодно для отвода глаз. Правда, вроде как раз за ПОЛИЦИЮ дают больше, поэтому уж лучше было бы написать ЭКОЛОГИЯ. Или там РУКИ ПРОЧЬ — все равно от чего…

— Патрик отличный парень, — продолжала Мэри.

Из мастерской вернулся неразговорчивый полицейский с нашими удостоверениями, положил их на стол и отрицательно помотал головой. Тот, что поразговорчивей, вздохнул; похоже, отсутствие у нас судимостей его не порадовало. Молчун кивнул коллеге, и оба отошли пошептаться к дверям бойлерной. И, несмотря на явную привычку скрывать на работе свои чувства, это им не удалось. Оба то и дело стреляли глазами в сторону Ани.

— Он смотрит на меня сверху вниз, так, словно я могу заразить его паству какой-нибудь гадостью. Я думал, священник должен уметь прощать. — В его голосе прозвучала горечь.

— И все-таки, — с видом сбитого с толку человека обратился к ней мент-говорун, — по формальным соображениям. — Вы же понимаете?

— Майкл, такому коротышке, как Патрик, трудно смотреть на тебя сверху вниз.

Аня развлекалась вовсю, но старалась сохранять серьезность:

— Понимаю. Извольте продолжать. Полагаю, однако, необходимым прояснить суть дела. Прошу не обращать на меня внимания. Я нахожусь здесь в качестве абсолютно частного лица.

— Мэри, взгляни на мир моими глазами, — бросил Майкл, не отрывая взгляда от дороги.

Оба полицейских вздохнули с облегчением, стараясь сделать это незаметно. Разговорчивый собрался с мыслями и сухо начал:

Мэри терпеть не могла, когда муж так резко ее обрывал. Происходило подобное нечасто, исключительно по выходным и, как правило, в течение первого часа после окончания мессы. Мэри понимала, что Майклу приходится очень трудно, но, в конце концов, это отнимало у него лишь один час в неделю. Кроме того, она видела мир его глазами; это получалось у нее всегда, и ей казалось, что Майклу пора обрести в жизни хоть немного покоя.

— Сообщаю присутствующим, что писательница Иоанна Хмелевская…

— Неужели мы каждую неделю должны проходить через одно и то же? — спросила Мэри, в знак примирения кладя руку мужу на колено.

В салоне машины наступила неловкая тишина.

В этот момент рядом с ним попытался протиснуться возвращавшийся на свое место Витек, неся на пластиковой кошачьей тарелке горку кубиков льда. У меня еще мелькнула мысль, что не мог взять из шкафчика нормальную миску, так как его, по всей видимости, не пустили дальше морозилки, но я даже не успела оформить сие замечание в слова, как мент закончил свое коммюнике:

* * *

— …похищена!

Машины десятками выстроились вдоль обеих обочин дороги. Откуда-то доносилась оглушительная музыка Брюса Спрингстина. Неподалеку ревел океан; ветер с моря наполнял воздух запахом лета, который ни с чем невозможно спутать. Мэри прошла по вымощенной сланцем дорожке к серому зданию, потрепанному непогодой. Майкл подчеркнуто держался в пяти шагах позади, по-прежнему молчаливый и угрюмый. Мэри позвонила. Тишина. Она позвонила снова, и тут Майкл наконец нагнал ее. Дернув за ручку, Мэри распахнула дверь…

Все поразевали рты. Признаюсь, эффект был что надо! Рука Витека дрогнула — два куска льда соскользнули с тарелки точнехонько за корсаж сидевшей перед ним Мартуси. И хотя декольте было, так скажем, далеко не устрашающих размеров, оба ледяных заряда угодили прямо в цель, вернее в щель. Марта заорала как шальная, чем радикально нарушила повисшую было жуткую тишину.

— Не знаю, подходящее ли у меня настроение для этого, — предостерег Майкл.

— А для чего у тебя подходящее настроение? — раздраженно спросила она, теряя терпение.

Майкл промолчал.

Что тут началось! Витек засуетился, сгребая с буфета лед, который Мартуся, вскакивая со стула, выбила у него из рук вместе с тарелкой. Разъяренная Клара пыталась опровергнуть только что озвученную идиотскую информацию о моем похищении. Заботливая Малгося предупреждала окружающих об опасности поскользнуться на кусочке льда, потому что Мартуся отплясывала на месте, стараясь вытряхнуть низом ползшую по ней криогенную дрянь, тогда как Павел хотел было ринуться ей на помощь, но не смог выбраться из-за стола, а черные камуфляжи хаотично водили при этом стволами, словно готовились к обороне по всем азимутам. Таким образом, официальная процедура несколько затормозилась.

— Мы поздороваемся, через полчаса откланяемся и в два уже будем дома.

Я продолжала сидеть на своем месте в торце стола, на другом конце которого неистовствовала Мартуся со льдом и с Виктором, не столько по свойственному мне хладнокровию, сколько, можно сказать, по принуждению, так как стол заблокировал меня в углу, образованном декоративными буфетными полками.

Взяв мужа за руку, Мэри провела его в дом. В комнатах было темно и подозрительно пусто. Мэри направилась в дальнюю часть дома, через просто обставленную гостиную, мимо обеденного зала, чувствуя, как с каждым шагом нарастает приглушенный гул голосов. Наконец она остановилась у раздвижных стеклянных дверей, завешенных шторами.

— Зато им не надо заковывать меня в кандалы, я и так отсюда не выберусь, — грустно буркнула я себе под нос, но мент услышал.

— Не забудь улыбаться, — шепотом напутствовала Мэри мужа.

Она раздвинула шторы, и взору открылось праздничное сборище. И не просто сборище — всем сборищам сборище. Терраса за домом была заполнена людским морем, выплеснувшимся на берег. Дымились три жаровни для барбекю, поднимая к небу языки пламени. Если на них и лежало когда-то мясо, то оно уже давно было кремировано и отправилось к богам. Огромные колонки извергали «Комнату сладостей», но завываниям Спрингстина с трудом удавалось состязаться с гомонящими гостями.

Стоял он совсем рядом и уже успел восстановить свое служебное равновесие.

Мэри вцепилась Майклу в руку, и они нырнули в сумасшествие веселья. Она протащила мужа к свободному пятачку в глубине террасы, и им навстречу шагнул огромный медведь в человеческом обличье. Люди расступались перед ним, словно перед царственной особой, кивали и хлопали его по необъятной спине. Это был просто громадный мужчина: не сплошной жир, но и не мышцы, а просто здоровенная туша. Шести футов пяти дюймов роста, он возвышался над всеми.

— Кандалы, может, и не понадобятся, но, не разобравшись в этом деле, я отсюда не уйду, — заявил он ледяным тоном — Иоанна Хмелевская должна быть здесь.

Волосы цвета золотистого песка придавали гиганту сходство с серфингистом, но, наверное, подобрать доску по росту ему было бы очень непросто. Он радостно стиснул Мэри, и та потонула в его объятиях: великан, нежно ласкающий голубку.

— Минуточку. Вы сказали, что похитили Иоанну Хмелевскую, но Хмелевских в этой стране — как собак нерезаных, ну, разве что чуть меньше, чем Вишневских…

— Иоанна Хмелевская, писательница. Такая вроде бы одна.

— Наконец пирушку можно официально считать начавшейся, — прорычал гигант.

— Возможно. Если обнаружится еще одна, пресса ошалеет от радости. Что же до следов в этом доме Иоанны Хмелевской, писательницы, то можете не сомневаться. Они здесь повсюду. И мало того, как ни крути, но та самая Иоанна Хмелевская — это я, и мне ничегошеньки не известно о моем похищении. Пятый раз вам талдычу, вот она я, сижу на самом видном месте, целая и невредимая. Правда, если этот стол еще хоть чуть-чуть подвинут, то меня разрежут как раз пополам.

Освободив Мэри из своих огромных лапищ, хозяин дома обернулся и обнял Майкла, слегка придушив его.

Что-то на него явно произвело впечатление, возможно, моя пламенная речь, а может, излишне подвижный стол. Аня, тоже слегка им придавленная, пыталась осторожно освободиться, господин следователь нам помог и отпихнул агрессивную мебель к Мартусе, которая, наконец, избавилась ото льда в области желудка и прекратила свои дикие пляски. Клара снова спустила с цепи свой характер, что выглядело так, будто она завидует моей популярности в этой дикой истории, и решила выйти на первый план.

— Как всегда, опоздали, — прорычал он.

— Я переводчик, редактор и издатель. А также литературный агент, — заявила она ледяным голосом, — И каждый автор меня интересует. Что все это значит? В каком смысле похищена? Кем? Это ее дом, мы у нее находимся, если она захочет — выгонит всех нас вон. Как это похищение понимать?

— Мы ходили в церковь, — оправдываясь, произнесла Мэри.

Я по-прежнему вовсю развлекалась. Идиотское недоразумение страшно меня заинтриговало, и мне вовсе не хотелось, чтобы оно слишком быстро нашло какое-то разумное объяснение. Но не успела я что-нибудь вякнуть, как за дело энергично взялся полицейский.

Заглянув Майклу в глаза, великан спросил:

— Если вы это действительно вы… Кажется, это так оно и есть… Одну минуту… — Он с подобострастным видом обратился к Ане: — Ваша честь, вы подтверждаете?

— Правда, что ли?

— Разумеется, — вежливо ответила Аня, держась одной рукой за полку буфета, а другой отпихивая навязчивый стол — Я готова со всей ответственностью засвидетельствовать, что сидящая здесь дама является писательницей, выступающей под псевдонимом Иоанна Хмелевская. Я лично ее знаю.

— Так… Значит, это все-таки вы…

— Я молился за твою широкую, пропитанную виски душу.

В конце концов, он меня достал, а может, не он, а стол-передвижник.

Лицо гиганта стало серьезным.

— А что, собственно, вас так огорчает? Или вы действительно надеялись, что меня кто-то похитил и мне крышка?

— Прошу прощения, прошу прощения. — Схватив голову Майкла своими здоровенными лапами, он привлек его к себе. — Все они похожи на задницы — у каждого есть по одной, и от них воняет. — Он шумно чмокнул Майкла в лоб и лишь после этого отпустил. — Рад, что вы приехали.

Только теперь Майкл смог наконец расслабиться.

Поль Буш пил сверх меры только тогда, когда у него появлялись на то более чем веские причины — что случалось крайне редко, не курил, а наркотики и вовсе были его заклятыми врагами. И вообще, если не считать слабости к жирному и мучному, Поль вел самый здоровый образ жизни, о каком только можно мечтать. За исключением одного раза в году. Каждый год приблизительно в одно и то же время Буш устраивал свой «День воспоминаний» — загул, продолжающийся целые выходные. Все, с кем он когда-либо встречался, разговаривал, дрался, целовался, знакомился в дороге, обнимался и состоял в браке, приглашались в гости, для того чтобы помочь ему надлежащим образом встретить приход лета. Это был праздник наслаждения жизнью и благодарности всему живому, и Поль, поскольку оплачивал все расходы, считал себя обязанным отведать все, в том числе и спиртное. Этим и объяснялось его нынешнее состояние: сбивчивая речь и глуповатая улыбка.

Ритмическое буханье музыки, парящее над толпой, внезапно потонуло в веселых детских криках и хохоте, которые приближались с каждым мгновением. И вот они уже были здесь, словно материализовавшись из воздуха, — мальчик и девочка лет шести, парочка юных ирландцев. Робби, старше на одиннадцать месяцев, и Крисси Буш, парочка очаровательных белокурых ангелочков с улыбками, способными согреть океанские глубины. Пробившись сквозь толпу гостей, дети бросились в объятия Майкла.

— Пошли на трамплин!.. — закричал Робби, ухватившись Майклу за левую руку.

— Нет! В песчаные замки! — вцепилась в правую руку Кристи.

— Эй, ребятки, а как насчет того, чтобы поздороваться? — с укором произнес Буш.

— Все в порядке, — остановил его Майкл, наслаждаясь вниманием.

— Наоборот, что они тебя найдут и получат повышение, — подлила яду Малгося, закуривая сигарету.

— Так ведь уже нашли, — заметил Витек. — Премия им гарантирована, десять процентов от выкупа…

— Оставьте же дядю Майкла в покое, дайте ему хотя бы пропустить штрафную, — попытался оттащить детей Буш.

— А ты думаешь, похитители выкуп требовали?

— Но, папа… из всех гостей он единственный, кто будет играть с нами, — взмолился Робби.

— А на кой ляд ты им тогда сдалась?

Буш посмотрел сыну в глаза.

— Ну, уж точно не для украшения… Двинь чуток этот стол… Интересно, сколько запросили?

— Вот именно, сколько? — встряла Клара.

— Это потому, что он здесь единственный, достигший вашего уровня зрелости.

— Все в порядке, — повторил Майкл, опускаясь на корточки перед детьми.

— Да вы что, при чем тут бабки, хотели заставить ее выступить по телевидению!

— Папочка, ну пожалуйста…

Идея понравилась. Теперь уже каждый хотел высказаться, про полицию забыли бы напрочь, если бы не Клара. Твердо и настойчиво пробиваясь сквозь всякие бредовые, но смешные версии моих гостей, она упорно стояла на своем:

— Я хочу знать определенно, что они требовали! Мне это важно с профессиональной точки зрения!

Поль Буш был человек сильный, наверное, самый сильный среди собравшихся, однако во всем, что касалось его малышей, становился не просто слабым, а самой настоящей размазней. Он вскинул руки, признавая поражение, и повернулся к Майклу.

— А зачем? Хочешь знать, почем нынче авторы?

— Как тебе будет угодно, но если они тебя убьют, не жалуйся. — Ухмыльнувшись, Буш обхватил Мэри за плечи. — Красавица, не желаешь поразвлечься?

— Так что же? — заинтересовалось сразу несколько человек, причем тот же вопрос вырвался даже у Ани.

И они скрылись в толпе.

Из-за нее, наверное, следователь и сдался. Все дело в том, что Аня была не просто юристом, а в течение многих лет судьей Верховного суда и только недавно вышла на пенсию. А игнорировать Верховный суд никакая исполнительная власть позволить себе не может.

Майкл и малыши сидели на корточках прямо среди гостей так, словно это была отдельная комната. Подняв руки, Майкл помахал ладонями, показывая, что в них ничего нет. Дети недоуменно переглянулись. И вдруг он потянулся к ним и достал у каждого из-за уха по маленькому плюшевому слоненку. Более восторженных улыбок нельзя было представить.

— Деньги. Полмиллиона.

* * *

— Чего? Польских злотых?

— Евро.

Сидя за кофейным столиком вместе с другими женщинами, Мэри слушала обычную пустую болтовню. Все потягивали коктейли, закусывая чипсами и орешками. Разговоры крутились вокруг свежих сплетен, переходили на неудачные замужества и снова возвращались к сплетням. Мэри все это было совершенно неинтересно. Рядом с ней сидела женщина, которая также терпеть не могла этих претенциозных особ. Откинувшись назад, Дженни Буш, с трудом скрывая презрение, наблюдала за тем, как пестрая толпа друзей ее супруга и их жен общаются, болтают и пьют. Дженни ненавидела шумные попойки. Все эти лживые улыбки и неискренние жесты растворялись по мере того, как алкоголь смывал тщательно возведенные фасады, оставляя одну правду. Нельзя сказать, что Дженни не получала удовольствие в обществе подруг, однако сейчас был праздник ее мужа, и она предпочла не звать своих друзей, не желая обрекать их на этот разгул, — всех своих друзей, за исключением Мэри. Для Дженни Мэри была якорем, незыблемой скалой. Благодаря ей Дженни следила за своим языком; в противном случае уже давно бы взорвалась, жестко, в духе «пленных не брать», обрушив свой гнев на кого-нибудь из набравшихся приятелей или начальников Буша — или, что еще хуже, на жену начальника. Как правило, спиртное обнажало истинную натуру человека, и в большинстве случаев открывающаяся картина не нравилась Дженни, но она каждый год стоически терпела «День воспоминаний», надев на лицо улыбку и потягивая минеральную воду, — потому что миссис Буш терпеть не могла пьянки, но любила своего мужа.

— С дуба рухнули.

— Как новая школа, тебя встретили хорошо? — пробился сквозь общий гомон ее хрипловатый голос.

— А если нет, то что с ней сделают? — живо заинтересовался Витек, которому очередные бутылочки очень поправили настроение.

Мэри кивнула, и в лучах полуденного солнца ее волосы сверкнули янтарем.

— У меня двадцать шесть самых толковых на свете ребятишек.

— Я с таким количеством не справилась бы, — заметила Дженни, забирая свои золотисто-каштановые волосы в хвостик. — Я сыта по горло своими двумя сорванцами.

Павел смотрел на него с легкой завистью, так как тоже был за рулем, но обязался подвезти Аню, которая жила по пути к его дому.

Мэри улыбнулась.

— Отрежут по очереди уши, нос, пальцы.

До меня не сразу дошел весь ужас этой перспективы, и я пренебрежительно ответила.

— Я с радостью освобожу тебя от них.

— Денег не дам. Пусть отрезают.

— Подожди, вот появятся собственные, тогда посмотрим. — Дженни умолкла, увидев макушки своих детей, на мгновение мелькнувшие в толпе и снова исчезнувшие. — Тебе они кажутся такими милыми, но как только зайдет солнце… знаешь, они ведь ночные жители, активны всю ночь напролет. Оживают как раз тогда, когда ты готова рухнуть от изнеможения. О, при этом они могут лезть обниматься и целоваться, но это все напускное, детский заговор. А на самом деле они готовы в любой момент наброситься на тебя словно дикие звери.

— Потом вас убьют.

Мэри усмехнулась, однако ее мысли уже были в другом месте. Взгляд ее изумрудно-зеленых глаз устремился в сторону пляжа, где играли в футбол. Дженни, заметив, что подруга отвлеклась, проследила за ее взглядом и увидела Майкла. Улыбнувшись, она подалась вперед и помахала рукой перед самым лицом у Мэри.

— Алло! Земля вызывает Мэри…

— Пусть убивают, мне-то что!

Непроизвольно отпрянув назад, Мэри смущенно улыбнулась, возвращаясь к действительности.

— Ты уж совсем сдурела! — запротестовала Малгося. — Где вино? Только что здесь стояло… Да отодвиньте же к чертям собачьим этот стол! Это чья-то идиотская шутка, сопляки какие-то балуются! И полиция в эту чушь поверила?!

— Извини, — сказала она, украдкой бросив на мужа еще один взгляд.

Мне удалось, не поворачиваясь, достать из-за спины бутылку:

— Дорогая, никогда не извиняйся за то, что испытываешь вожделение.