Он взял халат и, понурив голову, присвистнул сквозь зубы:

— Вы никогда не узнаете, что было дальше!

Я закрыла за ним дверь, дважды повернула ключ в замке и с тяжелой головой прилегла на кровать. Устала я смертельно. Я взяла плейер и поставила арию «Es ist vollbracht» («Все кончено») из «Страстей по Иоанну».

Мне хотелось отмыться от первой ночи здесь, от своей никчемности, от этой идиотской истории. Эх ты, бедолага, твой секрет прост: ты такой же, как все. Я камнем провалилась в сон. Через час запищал мой бипер и высветился номер: меня вызывали в отделение «Скорой помощи» на острый случай delirium tremens.

Часть вторая

«СУХОЦВЕТ»

Любовник-автомат

Утром 14 августа, в воскресенье, я проснулась в радужном настроении. Я проспала, вернувшись из больницы, часа два, не больше, но чувствовала себя вполне бодрой. Позвонил Фердинанд, и его обволакивающий, как сеть, голос пролил мне бальзам на сердце. Он любит меня, скучает: этих простых слов было достаточно, чтобы тени рассеялись. Погода стояла великолепная. Я наспех оделась, пошла в бассейн у Центрального рынка, и плавала до изнеможения. Жила я тогда в однокомнатной квартирке в Сантье, на улице Нотр-Дам-де-Рекувранс. Мне хотелось с толком провести день перед новым ночным заточением, и, кое-как побросав вещи в рюкзачок, я пешком отправилась в Люксембургский сад. Воскресений я всегда боялась: выходные дни похожи на затертые монеты, заранее знаешь, что они пройдут как всегда, бесцветные и безликие. Но это воскресенье начиналось неплохо. Я села у фонтана Медичи, в тени платанов, предвкушая сразу два удовольствия: освежающие струи воды и интересное чтение. Мне необходима была передышка, чтобы выдержать еще ночь в больнице. Луизу Лабе я оставила дома и взяла томик «Тысячи и одной ночи», которую давно собиралась почитать — мне было любопытно, за что на эту книгу наложен запрет в большинстве арабских стран.

Только я села, как отбою не стало от желающих меня снять — налетели роем, склонялись один за другим к моему, так сказать, изголовью. Бабник сродни попрошайке: тоже следует закону больших чисел, его волнует количество и ни в коем случае не отдельно взятая персона. Такой тип точно знает, что из десяти женщин, которых он клеит, хотя бы одна согласится выпить с ним чашечку кофе. А из десяти, которых он угостит, неужто не найдется одной-двух, которые, поартачившись немного, позволят и больше? Он не обольщает, он осаждает, берет измором.

— Любопытно, — протянул Дрейк.

Хоть я и была в приподнятом настроении, они в то утро меня достали своими плоскими шуточками и дурацкими подходцами. Настырно подсаживались и несли какую-то околесицу, особо не задумываясь, а сами тем временем так и раздевали меня глазами. Вкрадчиво-льстивые и напористые, все они понятия не имели, что ухаживать и увиваться — это разные вещи. Только один попался ничего, кудрявый, совсем молоденький, с пухлым ртом.

— Это точно! Эх, купить бы ферму на Восточном континенте, уйти из политики… — Барретт взглянул на экран. — Что у нас тут?

— Знаете, брюнетки вообще-то не в моем вкусе, но для вас я готов сделать исключение.

— Начали просматривать термограммы.

Он мешкал, продумывал тактику. Ну просто лапочка! Я встала и ушла, улыбнувшись ему («Не унывайте, будет и на вашей улице праздник»). Никогда не держу зла на мужчину, если он мне не понравился: приятно, что попытался. Вот Фердинанд — тот умеет распускать хвост. У всех этих донжуанчиков короткое дыхание, он — другое дело; а ведь тоже когда-то подсел ко мне в кафе, но взял в оборот так лихо, просто наповал сразил своей самоуверенностью, заставив забыть мои предубеждения. Вроде ничего особенного и не говорил, но все с таким блеском, что в его устах обыденное становилось необыкновенным. С ним никогда не было скучно, он обладал талантом, которому я всю жизнь завидовала: умел возвести самые незначительные случаи из своей жизни в ранг эпопеи. Через час знакомства я узнала его главный жизненный принцип: бежать как от огня от трех напастей — работы, родни и женитьбы.

— Похоже на современные картины. Вы что-нибудь тут понимаете?

Дрейк указал на экран с термограммой.

У Фердинанда была одна страсть — театр, он лелеял мечту стать звездой сцены, и ничто не могло заставить его свернуть с избранного пути. Он раз и навсегда предпочел бедствовать, но гореть священным огнем на подмостках, нежели с комфортом прозябать в какой-нибудь конторе. Я всегда восхищалась людьми, которые знают, чего хотят, — сама-то я живу одним днем и обманываю себя, называя свою нерешительность спонтанностью. Нравилось мне и то, что Фердинанд не был весь как на ладони, всегда себя контролировал; больше всего он боялся дать волю эмоциям, и за этим чувствовался какой-то надлом. С ним ни в коем случае нельзя было представлять вещи, как они есть, следовало либо все приукрашивать, либо чернить. Над прозой повседневности рождалась легенда, звездный шлейф событий. Мы лжем, говорил он, из уважения к ближнему, чтобы ему не наскучить. Рассказчик от Бога, он сыпал анекдотами, читал стихи, выдавал потрясающие тирады, и я могла слушать его бесконечно. Это был лучший отдых после моей медицины! Неутомимый в пеших прогулках, он водил меня ночами по всему Парижу, дарил мне город, который я с восторгом открывала. Изобретал замысловатые, запутанные маршруты, показывал только ему известные переулочки, потайные дворы, которые он метил надписью или каббалистическим знаком на стене. Красивым его не назовешь, но в нем бездна обаяния: в полных губах, длинных черных вьющихся волосах, в глазах, которые вас будто ласкают, — под этим взглядом так и хочется коснуться его лица. Ради него я в считанные дни рассталась с моим тогдашним дружком. Я решила, что встреча с ним была мне предназначена свыше: ведь даже номер его телефона я запомнила сразу, как будто знала всю жизнь. С самого начала я сказала себе: не торопись, смакуй этого человека, как хорошее вино, дай ему прорасти в тебе.

— «Завоеватель» в принципе не так сильно отличается от «Дискавери», мистер Барретт. Он содержит много мелких улучшений, но ничего принципиально нового мы не увидели. В обычном космосе он передвигается при помощи таких же фотонных двигателей, а в межзвездном пространстве — на похожем прыжковом приводе. Сердце любого корабля — преобразователь массы, отключи его — и выключится двигатель. Обычно прекращают подачу топлива в преобразователь, но поскольку мы не знакомы с устройством «Завоевателя», придется применить более грязный способ. Преобразователь использует в качестве топлива обогащенный дейтерием водород, его хранят при очень низкой температуре. На «Дискавери» криоген хранится в баках в цилиндре, устройство же «Завоевателя» подсказывает, что топливо мы найдем ближе к корме. Мы прорежем в баках несколько дыр лазерами, под действием ускорения корабля криоген вытечет, и преобразователь массы отключится.

— Возможно, — скептически заметил Барретт.

Не в пример нынешним любовникам, которые ложатся в постель, не успев познакомиться, мы, по обоюдному согласию, оттягивали этот торжественный момент. Я подвергла его испытанию: отдавалась поэтапно и не просто так, а за определенное количество увлекательных рассказов. За первый он получил право пожать мои пальцы, за второй — поцеловать в щеку, за третий — погладить руку до локтя и так далее. В лучших республиканских традициях я разделила территорию своего тела на три десятка «департаментов», причем в случае недостатка вдохновения или если нарушались условия договора, завоеванные области подлежали возврату. Фердинанд имел право только на один рассказ в день. Таким образом, он раздевал меня постепенно, и этот пакт просуществовал между нами полтора месяца: я обошлась ему в сорок историй, учитывая штрафные санкции и особо заманчивые места, стоившие как минимум двух рассказов. Не раз мы оба возбуждались до того, что едва не срывали всю затею. А под самый конец Фердинанд нарочно допустил несколько промахов, чтобы обставить мою капитуляцию с максимальной помпой. Вероятно, он в то время встречался и с другими женщинами, которые утоляли его распаленное желание.

— Весьма вероятно, — отпарировал Дрейк.

— А термограммы для чего?

Когда миновал этот испытательный срок, начался пир острых ощущений. Теперь законодателем стал Фердинанд, это его изобретением был наш, как он говорил, крестный путь: он брал меня несколько раз за вечер, провожая домой, — в подворотне, на скамейке, на капоте машины и, наконец, в лифте, когда мы поднимались ко мне. На каждой остановке мне полагалось кончать. Это была наша с ним голгофа, дивная гамма самых неожиданных утех. Фердинанд вообще был мистиком от секса. Любовью он занимался истово, как иные творят молитву; каждая близость непременно становилась экспериментом, открывала нам новые горизонты ощущений. Наслаждение женщины было для него своеобразным культом, в криках партнерши ему слышалась музыка райских кущ. Оргазм же в его глазах представлял неповторимый момент, когда отбрасывается стыд и совершается чудо, в котором достигает пароксизма стремление человека, существа завершенного, вырваться из своих рамок и воспарить над временем. В постели свершалось преображение, она становилась алтарем, на котором любимая превращалась в божество, святую или фурию. И я восходила на алтарь, не зная, обожествляют ли конкретно меня или вечно женственное вообще.

— Криоген хранится при температуре, близкой к абсолютному нулю. Как бы ни была эффективна теплоизоляция, корпус все равно охлаждается. Таким образом мы и найдем баки.

— Один есть, сэр! — воскликнул Грэндстафф.

— Где? — Дрейк подался вперед. Экран переливался всеми цветами радуги — от алого в районе двигателя до светло-синего по всему корпусу, а в некоторых местах — даже фиолетового. Одно такое пятно техник и обвел пунктирной линией.

Фердинанд не переставал ошеломлять меня, и я не знала, как его благодарить за то, что он дал мне зайти так далеко. Он открыл во мне нечто, о чем я прежде не подозревала: иной раз в его объятиях блаженство было таким нестерпимо острым, что я впадала в какой-то транс, содрогалась от смеха и плача, прижимаясь к нему, как будто достигла земли обетованной. Он делал со мной все, что хотел. Например, мы шли в грязную гостиницу, куда проститутки водят клиентов; он швырял меня, увешанную побрякушками, звенящими браслетами, на заплеванный пол, где валялись окурки и упаковки от презервативов, и там, под хохот шлюх и пьяные выкрики, мы овладевали друг другом; омерзительная обстановка и уверенность, что за нами подсматривают завсегдатаи, стократ усиливала наслаждение. Он пылко целовал мои ухоженные руки, накрашенные ногти, которые царапали его кожу, оставляли на ней глубокие раны. Он заклинал меня терзать его, мучить, благословлял эти раны как свидетельство нашей страсти, нашего неистовства. Однажды он разделил меня с молоденькой проституткой, двадцатилетней марокканкой, которая оказалась родом из тех же краев, что и моя бабушка со стороны отца. От такого совпадения мне стало не по себе. Впервые я поцеловала женщину в губы, а потом она целовала меня между ног. Не скажу, чтобы было неприятно, но больше я не захотела, по крайней мере в таких условиях. Любовь «на паях», как говорит одна моя подруга, — это не для меня. Когда я смотрела, как Фердинанд на диво старательно сосет эту красотку, меня чуть не вырвало. Он жил в постоянном поиске новых эротических открытий, ни одного случая в жизни не упустил. По его несколько старомодному выражению, он отрицал любовь, эту буржуазную комедию. Говорил: дай мне несколько месяцев, и я научу тебя, как изжить ревность и собственнические инстинкты. Но я оказалась неважной ученицей, допотопные предрассудки крепко сидели во мне. Еще он часто добавлял: ты для мужчины — просто находка. Наконец-то я встретил женщину, которая никогда не потребует сделать ей ребенка. Твое бесплодие — дар Божий. С Фердинандом было раздолье плоти, зато сердце и душу он держал на голодном пайке.

— Цилиндрический бак, тянется до середины корпуса.

Дрейк кивнул.

Сказать по правде, этот незаурядный любовник был машиной — и только. Все начиналось дивной симфонией, а заканчивалось, как в боксерском поединке, полным нокаутом. Ему надо было одного — чтобы я под ним выложилась до донышка. Если уж совсем начистоту, в постели он был чудовищно серьезен, всякий раз воображая себя героем романа де Сада или Батая.[5] Особенно Батая: однажды даже повез меня в Везле, где тот похоронен, и заставил отдаться — зимой, под моросящим дождем — прямо на его могиле. После этого мне пришлось обильно оросить надгробье — такая вот дань памяти усопшего. Именно в ту ночь я поняла, что движет Фердинандом: снобизм. Бывают снобы, сдвинутые на деньгах или светскости, а бывают сексуальные. Он хотел во что бы то ни стало прослыть извращенцем: это придавало ему весу в глазах окружающих. Наша с ним комната очень скоро превратилась в филиал секс-шопа: наручники, плетки, резиновые члены, кожаные маски и прочий хлам из порнофильмов — не могу сказать, чтобы мне все это очень нравилось. Отрицая условности в любви, мы оказались в плену условностей разврата.

— Заполнен процентов на тридцать.

Он доводил меня до такой степени накала, что все разговоры становились излишними. Вознесенная столь высоко, я изнывала: к волне вожделения мне недоставало волны слов. Я не ханжа, но люблю, когда после жаркого поединка в постели за наслаждением следует ласка и партнерам есть о чем поговорить. Увы, как телячьи нежности, так и умственные изыски были не в его вкусе, и я не узнавала в нем ослепившего меня поначалу краснобая. Бывает так, что любовь с первого взгляда оказывается чисто физической и не находит отклика в душе. Жаль мне любовников, которые познают друг друга только через секс!

— Да, сэр.

— А это вы как узнали? — спросил Барретт.

— Из температурного профиля, сэр, — объяснил Грэндстафф. — Фиолетовой на термограмме выглядит та часть корпуса, что находится в контакте с жидким топливом. Раз охлаждена треть бака, значит, топлива осталось столько же.

Фердинанд предпринял последнюю попытку привить мне свои вкусы и как-то в отпуске нанял для меня невольницу. Это была здоровенная девка из Тулузы, в миру студентка филологического факультета; ее дебелые телеса выпирали из-под кожаной сбруи. Ей полагалось исполнять все мои прихоти, а мне — за малейшее неповиновение бить ее хлыстом. Сама я при этом была полуголая и в туфлях на высоких шпильках. Я ломала голову, что бы ей приказать, но дальше мытья посуды и стряпни моя фантазия не пошла. Она проявила инициативу, забралась под стол, когда мы ели, подползла к моему стулу и, стянув с меня трусики, принялась ублажать языком. Фердинанд тем временем лупил ее по заду и осыпал отборной бранью. Я не выдержала и рассмеялась. Он вспылил, я извинилась и пообещала быть суровой и безжалостной. Но даже самые изощренные ласки этой любовницы по найму не могли меня возбудить. Кончилось тем, что мы с ней даже подружились. Ей и самой эти игрища с клиентами давались нелегко, особенно когда попадались уроды или законченные скоты. Но такие сеансы хорошо оплачивались, да и опыт порой давали незабываемый.

— Ясно, — сказал Барретт, но Дрейку показалось, что тот мало что понял.

Около четырех я неспешным шагом пошла из Люксембургского сада; в голове звучал бодрый мотивчик, из тех, что выскребут из души любую печаль. Я люблю этот сад — он мнит себя парком, но даже в его просторах есть что-то интимное. Еще больше люблю Париж, любовью, граничащей с шовинизмом, люблю, потому что не родилась в этом городе, а сознательно предпочла в нем жить. Я никогда не терзалась, разрываясь между Марокко и Бельгией, я принадлежу тому отечеству, которое сама себе выбрала. А Париж — это ведь не просто город во Франции, это государство в государстве. Я ощущала в себе радостную энергию, была полна решимости достойно проявить себя в своем деле — держитесь, душевные недуги! Пожалуй, я преувеличивала тяготы дежурства в Отель-Дье, в конце концов, это как-никак одна из лучших столичных клиник. На скамейках длинноногие девицы с едва намечающимися грудками испытывали свои чары на прыщавых юнцах; когда парочки целовались, казалось, будто они заглатывают друг друга. Я смотрела, как две девчушки возятся с синицей, сломавшей крыло, и вдруг меня будто громом поразило: а ведь Фердинанд мне врет. Он говорил со мной так ласково только для того, чтобы развеять мои подозрения. Он успокаивал меня — значит, ему есть что скрывать. От этой мысли все закружилось перед глазами. Пришлось срочно сесть; меня прошиб пот, чересчур обильный даже для жаркого дня. Платок промок насквозь, едва я обтерла лицо и руки. Этого человека не удержать, он ускользал, как вода между пальцами. В первый месяц я старательно играла роль ненасытной Мессалины, потакая его пунктику, соответствовала стереотипу раскрепощенной женщины, притворялась, будто презираю пары со стажем, прочные союзы. Но больше я не могу, я устала. Я не создана прыгать из постели в постель, вот в чем дело; может быть, это не делает мне чести, но мне плевать. Мое извращение в том, что я патологически нормальна. В конце концов, разве желание избежать в любви избитого не избито само по себе донельзя?

— Разрешите проверить остальные термограммы, командир. — Это снова Грэндстафф.

— Проверяйте.

Когда Фердинанд понял, что я никакая не партнерша по оргиям, а всего лишь безнадежно обыкновенная, банально влюбленная женщина, я думала, он меня бросит. Молила Бога, чтобы бросил. Но нет, он почему-то изменил линию поведения: оказывается, сентиментальный вертопрах прикипел ко мне. Послушать его, так до встречи со мной в его жизни не было ничего стоящего, так, однодневки. Как по волшебству, он вдруг стал поборником верности, заговорил о браке, о том, чтобы усыновить ребенка. Это он-то, ярый противник моногамии, вызывался быть мужем и отцом семейства! Что-то тут явно было нечисто. В самом деле, он меня любил или хотел, как говорится, и невинность соблюсти, и капитал приобрести: не потерять меня и сохранить холостяцкую вольницу? Беда в том, что лгун может иногда сказать и правду, да только никто ему не поверит. Вот и я не верила ни одному его слову, он меня совсем заморочил. Давал обещания, забывал о них и снова обещал. Его вольты изматывали меня. Любовь боролась во мне с желанием докопаться до истины, и я стала шпионить за своим ненаглядным; больше всего мне хотелось насадить его на булавку, как бабочку под стеклом. Я рылась в его одежде, в нижнем белье, шарила по карманам. Откуда бы он ни пришел, с порога хваталась за его руки, вынюхивала на подушечке среднего или указательного пальца запах женщины — я-то знала, какой он до этого охотник. Я была сама себе противна — как можно пасть так низко? — но ничего не могла с собой поделать.

В итоге — шесть топливных баков, два уже пробиты, но ускорение не давало жидкому водороду вытечь. Согласно температурным профилям, на звездолете оставалась четверть первоначальных запасов топлива.

— Решено, — сказал Дрейк, когда Грэндстафф закончил оценку. — Теперь ясно: нам за ним не угнаться.

Часами я расшифровывала его записную книжку: это был настоящий кладезь, письмена, требовавшие не меньше терпения и прозорливости, чем какой-нибудь старинный манускрипт. Все записи в ней поддавались двоякому, а то и троякому толкованию, за всякой назначенной встречей могла крыться интрижка, возможная соперница. Я копила улики, таинственные адреса, будто нарочно неразборчивые, фамилии, наспех, как бы в беспорядке нацарапанные имена, которые могли быть и мужскими, и женскими, инициалы над номером телефона, цифры которого были написаны так небрежно, что читались и так и эдак. И на все эти каракули находилось объяснение: агент, например, или директор театра, с которым нужно срочно связаться. В этом хаосе чувствовалась система, и я ставила себе целью выявить ее, вооружившись лупой и карандашом. Мне случалось набирать какой-нибудь номер, я слушала голос и, устыдившись, вешала трубку. Если голос был женский, пыталась представить себе его обладательницу, ее возраст, характер. Нежный голосок был для меня признаком чувственности, и я мечтала слышать только стервозных абоненток. С Фердинандом я узнала морок красивых слов — красивых и лживых. Он изъяснялся теперь на двух языках — любви до гроба и независимого непостоянства, говорил «Я люблю тебя» и «Я люблю свою свободу» на одном дыхании, и я терялась, не понимая, что же ему все-таки нужнее — якорь или воля. А ведь мастером двойной игры был в свое время мой родной отец. В Льеже, где мы жили, он целых пятнадцать лет содержал еще одну жену, родившую ему двух детей, и ухитрялся жить на два доме, благо расстояние между ними было всего несколько километров, по разным берегам Мааса.[6] Я так и не познакомилась с двумя моими единокровными сестрами почти одних лет со мной, одна из которых, говорят, вылитая я. Везет же мне: после двуличного отца достался лживый любовник; в обоих случаях мужчина вешал мне лапшу на уши, и я уже не знала, можно ли вообще верить словам.

— Придется использовать вспомогательную батарею «Дискавери», командир, — предупредил Бэла Мартсон. — На разведкораблях нет достаточно мощного оружия.

— Согласен, первый. С этим могут быть проблемы?

Маленькая фея

— Интересно, что бы я сделал, если бы к моему звездолету приблизился некто и начал вырезать свое имя на корпусе. Наверное, ответил бы тем же! Даже если там нет команды, может сработать автоматика.

— Мы не сможем избежать риска. Если не остановить их в ближайшие… — Дрейк посмотрел на хронометр, — два часа, придется прервать погоню.

От хорошего настроения не осталось и следа; после Люксембургского сада в больницу я пришла злая на весь свет, огрызалась на медсестер, наорала на какого-то интерна так, что тот залился краской, послала куда подальше журналиста, который собирал материал о буднях дежурных врачей. Вечер начался хуже некуда, я срывалась на пациентов, слушала их вполуха, не глядя выписывала транквилизаторы. В эту окаянную жару у слабых на голову вовсе крыша ехала, и у меня в первую очередь. Некоторые из больных изводили меня кошмарной разговорчивостью. Я повторялась, дважды задавала одни и те же вопросы, ставила диагнозы наобум. О карьере я больше не помышляла. Так бы и крикнула всем этим утопающим, которые отчаянно цеплялись за меня: да тоните себе, исчезните с глаз долой раз и навсегда! И главное — заткнитесь наконец, скопище жалких нытиков! Философы на мою голову! Один неплохо одетый мужчина, жаловавшийся на угнетенное состояние, многословно винил себя во всех смертных грехах. Послушать его, он был причиной всех невзгод своей семьи и всех бед Франции тоже. Твердил без конца: это все я, я мразь. Под конец я не выдержала: а дыра в озоновом слое — тоже ваша работа? Он ошеломленно уставился на меня: как вы догадались?

— У меня нет других предложений, командир. Просто решил сказать об этом.

Мне надо было на ком-то сорвать злость, и под горячую руку подвернулся Бенжамен Толон. Дежуривший днем психиатр оставил для меня записку в его карте: вы уверены, что госпитализация была необходима? Что значит этот маскарад? Мой ряженый действовал на нервы персоналу и другим больным, те дразнили его Фантомасом, издевались, подначивали открыть лицо. Двое даже попытались сорвать с него маску. Желая спрятаться, он только привлекал к себе внимание. Я зашла к нему — во избежание инцидентов его поместили в отдельную палату — и предупредила, что его вышвырнут на улицу, если он не прекратит это безобразие. Я попыталась вложить в свою тираду все отвращение, на какое только была способна, но так нервничала, что растеряла слова. Только в дверях сумела наконец выдать нечто связное:

— Аргос, есть предложения?

— И не вздумайте сегодня являться ко мне с вашими бреднями. Только попробуйте — я вызову санитаров и скажу, что вы набросились на меня.

— Никак нет, командир.

Он пожал плечами:

— В таком случае придется рискнуть. Благодарю, джентльмены. Возвращайтесь к своим обязанностям. Через пять минут боевая тревога.

— Тем хуже для вас!

Когда все герметичные двери были закрыты, а команда в скафандрах заняла места согласно боевому расписанию, Дрейк отдал приказ на сближение с «Завоевателем». Пока крейсер преодолевал разделяющие их сто тысяч километров, корабли-разведчики отходили на безопасные, как надеялся Дрейк, позиции.

Экран рубки снова заполнился призрачным бело-фиолетовым туманом, когда «Дискавери» вошел в зону выхлопа линкора; приборы словно сошли с ума, когда оказались в проводящей электричество плазме, но туман, сгустившись, быстро рассеялся. В дюжине километров впереди виднелся корпус «Завоевателя».

Этот ответ меня доконал. Я больше не могла, я готова была бежать куда глаза глядят, они мне все осточертели. Не понимаю, почему этот ряженый довел меня до такого состояния, но он усугубил мою неуверенность. Он будто видел меня насквозь из-под своей маски, раскусил меня, самозванку. Я убежала в туалет и разревелась, сил моих не было. Все, хватит, ни минуты больше не посвящу человеческому отребью. Надо успокоиться, иначе мне самой впору будет обращаться к психиатру. Фердинанд, пожалуйста, вытащи меня из этой клоаки! Любовь — это чудо, потому что она замыкает весь мир на одном человеке, с которым вам хорошо, любовь — это кошмар, потому что она замыкает весь мир на одном человеке, без которого вам плохо. Фердинанд уехал и, как крысолов с дудочкой, опустошил столицу, остались только я да толпа помешанных. Десять минут я слушала кантату «Actus tragicus» и пыталась почерпнуть в мрачновато-торжественном пении хора урок стойкости и силы. Волшебную математику Баха мне открыл в свое время дед, отец моей матери. Я в ответ напевала ему обрывки арабских и андалузских песен. Он просил перевести, а я не могла. Ярый антиклерикал, он любил в христианстве только богослужения на латыни и точно так же обожал, не понимая слов, молитвы в мечети. Это он, потом, когда родители разошлись и отец переехал в Антверпен со своей второй женой, посоветовал мне уносить ноги от домашних истерик и попытать счастья во Франции. Когда уходишь из семьи, то бежишь от навязанного тебе раздора, чтобы создать свой, избранный добровольно. Я должна во что бы то ни стало взять себя в руки, я просто не имею права давать слабину. В конце концов, свою профессию я выбрала сама. Надо привыкать работать в открытой ране общества, там, где все стонет и воет от боли, надо быть отзывчивой, выслушивая излияния всех этих мужчин и женщин, которые приходят ко мне за помощью. Я вышла из туалета, вполне успокоившись, и с покаянной головой пошла извиниться перед медсестрами за резкость. Они меня понимали, им тоже были знакомы любовные горести, и мне стало досадно, что я для всех — открытая книга.

— Первый, готовьте вспомогательные лазеры.

— Готовы, командир.

Я осталась со своими благими намерениями, часы тянулись до ужаса медленно, но тут вдруг Париж, большой мастак на самые романтические случайные встречи, подарил мне маленькую радость, вознаградившую меня за всю эту ночь. Какой-то невыносимо вонючий клошар с окровавленной головой — об нее разбили бутылку — вопил: «Я еле дотягиваю до конца месяца, а уж последние четыре недели совсем туго!» Одна молоденькая санитарка, уроженка Пондишери с охрово-смуглой кожей, кивнув на него, сказала мне:

Крейсер рванулся вперед, теперь два корабля разделяло меньше километра, и разбитый корпус звездолета занимал весь экран.

— Чтобы не было противно, я всегда представляю себе, что кто-нибудь из этих раненых — Бог, который пришел испытать меня, переодевшись нищим.

— Вышли на позицию, — доложил Кристобаль.

Я как раз стояла, размышляя над ее словами, когда в приемный покой вошла старушка, которую вела за руку девочка лет восьми, не больше. Черноглазая, с длинной косой, в плиссированной юбочке и лаковых сандалетах, нарядная, словно только что с детского праздника. Личико у нее было встревоженное. Эта маленькая фея являла такой разительный контраст с мерзкими рожами вокруг, что у меня защемило сердце. Малышка направилась прямо ко мне.

— Все готово, первый? — Дрейк старался, чтобы голос не выдал его напряжение и страх.

— Здравствуйте, я приехала на такси с бабушкой. По-моему, она больна.

— Лазеры нацелены, командир, — ответил в наушниках Дрейка голос Мартсона.

На экране появился прицел для третьей лазерной батареи — как раз перед кольцами фотонной фокусировки. Дрейк сжал ручки противоперегрузочного кресла, облизал губы и приказал:

— Что с ней такое?

— Огонь по готовности, первый помощник.

— А вы послушайте ее и сами поймете.

— Огонь!

Девочка страдальчески сморщилась. Я подошла к почтенной даме; та, несмотря на жару, была одета в строгий костюм и держала в руках небольшой чемоданчик. Манеры у старушки были отменные, вот только ногами она слегка шаркала. Мы немного поговорили в кабинете, и она поведала мне под большим секретом, что немцы уже у стен Парижа и проникают в город под видом рабочих-эмигрантов. Она приехала сюда, чтобы укрыться в надежном месте.

— Объясните же ей, что война давно кончилась, — перебила девочка.

Невыносимо яркое пятнышко света на экране. Секунду ничего не происходило, затем пятнышко исчезло, а на его месте — кипящий фонтанчик жидкого водорода, вырывающийся из бака под давлением.

— Следующая позиция, астронавигатор, — приказал Дрейк, и лейтенант Кристобаль в несколько рывков переместил корабль.

— Я знаю, что говорю, не слушайте ребенка. Через несколько часов над ратушей водрузят свастику вместе с мусульманским полумесяцем, вот тогда вы пожалеете, что отмахивались от меня.

— Вышли на позицию, командир.

— Бабуля, сейчас конец двадцатого века, немцы — наши союзники. Никакой войны нет, очнись!

— Давайте, мистер Мартсон.

— Огонь!

Старушка заблудилась в лабиринте своей памяти, она никого не узнавала, путала имена и времена, порывалась позвонить давно умершим друзьям. В паузах между двумя фразами голова ее бессильно падала на грудь, словно не выдерживала тяжести сказанного. Рассудок теплился в ней дрожащим, то и дело гаснущим язычком пламени. Малышку звали Аидой. Ее мать была египтянка, коптской веры; родители — они оба погибли, утонули, катаясь на яхте, — назвали ее так из любви к Верди. Она жила вдвоем с бабушкой в ее квартире в Марэ. Я удивилась: это же надо было сообразить привезти старушку в отделение «Скорой помощи».

Вновь на корпусе линкора появилась яркая точка; компьютер отключил лазер, когда показался фонтанчик водорода.

— Одно из двух: или бабуля права, тогда ведь нужно кого-нибудь предупредить, или она ошибается, тогда пусть ей это объяснят.

— Видите, как долго прожигается корпус? — спросил Мартсон Дрейка, пока крейсер выходил на новую позицию.

После консультации с другими врачами старушку госпитализировали, а Аиду я взяла к себе под крылышко, по крайней мере до утра. Мне нравилось ее восточное имя, оно как-то роднило нас. Она оказалась не из робких, эта смешливая шалунья, и быстро освоилась. Другая сидела бы тихонько и ждала, пока ею займутся. Не нут-то было! Эта резвилась — ну чисто щенок. Энергия била в ней ключом, она вертелась юлой у нас под ногами, повсюду совала нос, пользуясь своим росточком как пропуском, трогала пистолеты полицейских, запросто, на «ты» заговаривала с больными. Те ошарашенно глядели на этот сгусток жизни, видя в нем прямое издевательство над своими немощами. Она показывала пальцем на их болячки, передразнивала хромоту, таращилась на лежавших на носилках («А что у тебя за болезнь?» — «Непроходимость кишечника». — «Фу!»). Вторжение этого бесенка в гнетущий мир больницы подействовало на меня как эликсир бодрости. Она будто мстила за все мои огорчения. Пусть бы все тут перебила, вырвала все капельницы, разлила микстуры — я бы только порадовалась.

— Дольше, чем можно ожидать на такой дистанции.

Она была просто прелесть, длинные ресницы трепетали, словно крылья бабочки, а ямочку на подбородке так и хотелось чмокнуть — я представляла себе, сколько мужчин будут со временем гладить и целовать эту выемку. У нее были с собой в школьном пенале электронные игры, микадо и домино. Запросто, как это могут только дети, сразу проникающиеся доверием к посторонним, малышка попросила меня поиграть с ней. Если она видела, что проигрывает, то прекращала партию или вообще смахивала все со стола. А когда я делала вид, будто сержусь, забиралась ко мне на колени, ластилась. Эта прирожденная артистка паясничала, напевала оперные арии, фальшивила и сама же хохотала над собой до слез. Надувала щеки, широко разевала рот, била себя кулачками в грудь и декламировала нечто невразумительное на смеси французского с итальянским. Вконец расшалившись, она корчила уморительные рожицы, щебетала как пташка, а ее косичка металась за ней черной молнией. Девчушка развеселила весь дежурный персонал; было уже далеко за полночь, но никто не решился ее одернуть. Наконец, выдав последнее тремоло, она уснула, уронив головку на руки.

— Почти в десять раз. Крепкий орешек!

— Значит, разбил их кто-то еще более крепкий.

Отправить ее домой я не могла: она осталась совсем одна; я взяла ее на руки, отнесла к себе и уложила на койку. Это было против правил, но в отделении «Скорой помощи», помимо внутреннего распорядка, существовали еще законы сердца и сострадания. Она проснулась на минутку и изобразила забавную пародию: сморщила свою милую мордашку, сгорбилась и забормотала дребезжащим голосом («Берегитесь, немцы уже здесь, я же вас предупреждала»). Краем глаза покосилась на меня, ожидая реакции на это кощунство, потом растянулась на койке и тотчас уснула опять. Влажной губкой я вытерла ей лоб — сердце у меня сжалось — и поцеловала в щечку. Потом спустилась вниз во власти самых противоречивых чувств; мне еще надо было осмыслить происшедшее. На лестнице на меня чуть не налетел священник — тот самый, целомудренного вида, — который бегом поднимался наверх: видно, у Бога тоже есть свой бипер. Соборование, срочно, еще одного требуется спровадить в вечность!

— Да, сэр. Наведение закончено.

Едва я спустилась на первый этаж, в холл с низким потолком, как мне снова стало не по себе. Я поняла, чего мне надо; может, это бессмысленно, но я уверилась твердо и непоколебимо, отбросив все сомнения: надо пойти к Бенжамену Т. и выпросить у него очередную порцию слов. Мне казалось, что он один способен хоть немного утешить меня, что рассказ о его блужданиях поможет мне разобраться в моих собственных. Он раздражал меня, но без него я уже не могла. Сочинял ли он или говорил правду — не важно, главное, что его история могла стать отличным оружием, нацеленным на Фердинанда, а значит, бальзамом на мои раны. Три часа назад я чуть ли не плюнула ему в душу, теперь же сама отправилась в общую терапию и без стука вошла в его палату. Он лежал, притворяясь спящим. Я потрясла его за плечо. Он открыл глаза и ни чуточки не удивился.

— Огонь!

Вспомогательная батарея выстрелила в третий раз, и снова возник водородный фонтан. Крейсер продолжал свой осторожный танец — выход на позицию, прицел, «огонь!».

— Я знал, что вы придете! Мы с вами связаны договором, вы не забыли?

— Все, — сказал Дрейк, когда последний бак «Завоевателя» выдал фонтанчик топлива. — Отходим, астронавигатор. Взглянем на дело рук своих.

От такой самонадеянности я оторопела.

— Есть, сэр.

— Не знаю, что там нас связывает, но, пожалуй, в лечебных целях вам будет полезно закончить исповедь.

С расстояния в пять километров невозможно было разглядеть такие крохотные повреждения, только выхлоп двигателя стал еще ярче в водородной атмосфере.

— Что теперь, командир? — спросил Стэн Барретт, наблюдавший за операцией из рубки.

Он надулся.

— Ждать, мистер Барретт, пока топливо не вытечет.

— Вы сегодня были грубы со мной, даже оскорбили.

Час спустя они еще ждали. Термограммы показывали, что баки почти пусты, но двигатель по-прежнему работал, и звездолет двигался с ускорением в половину стандартного, совершенно не замечая альтанского крейсера.

— Почему он не остановился? — спросил наконец Барретт.

Я сглотнула слюну.

— Возможно, внутри есть дополнительный топливный бак, — прорычал Дрейк. — Если этот чертов динозавр не остановится, у нас будут большие проблемы. Возможно, придется… Что?!

— Ладно, мне очень жаль, я погорячилась.

— Какого черта? — воскликнул Барретт.

— Дело-то ведь в том, что вас увлек мой рассказ, не так ли?

Столб бело-фиолетового пламени, на котором секунду назад балансировал звездолет, внезапно погас, белесое остаточное свечение по сравнению с ним казалось тусклым. У «Завоевателя» наконец-то кончилось топливо!

Опять он поставил все с ног на голову, повернул так, что просительницей оказалась я.

— Встретимся внизу, у столовой. Я предупрежу дежурную сестру, что вы хотите поговорить со мной.

Где— то в глубине линкора системы безопасности почувствовали приближение топливного голодания и отключили двигатель, чтобы не повредить его. Компьютер «Дискавери» зарегистрировал изменение скорости и так же резко отключил свой двигатель. Только что оба корабля шли с ускорением пять метров в секунду за секунду, а сейчас замерли среди космоса. Они продолжали удаляться от Вэл, но уже не разгонялись.

Невероятно трудная ситуация стала просто трудной.

Не дожидаясь ответа, я ретировалась и захлопнула дверь. Я была уверена, что этот паршивец прибежит как миленький: небось рад без памяти, что снова сумел меня заинтриговать. Зря я дала ему понять, что верю его фантазиям. Никак мне не удавалось сохранить пресловутую бесстрастность, к которой обязывает профессия врача. В этот вечер я совершенно не отдавала себе отчета в своих действиях.

Спустя неделю Ричард Дрейк сидел в пилотской кабине шлюпки «Мольер» и наблюдал за тем, как увеличивается на экране корпус «Завоевателя». Ближе к корме мелькали бело-синие искры дуговой сварки — космонавты латали дыры, что просверлил «Дискавери» в корпусе линкора. Прямо перед носом шлюпки светился прожекторами люк, внутри корпуса передвигались фигуры в скафандрах. Посадочная шлюпка подплыла к звездолету на расстояние дюжины метров и уравняла скорость с помощью позиционных моторов, остановившись возле люка.

Через полчаса Бенжамен Толон, шаркая дырявыми тапками, спустился ко мне на первый этаж. По дороге еще успел натерпеться насмешек от двух санитаров. Он сел рядом со мной на скамью под ажурным сводом галереи, ведущей в подвальные помещения, напротив профсоюзного комитета и бара, в это время давно закрытого. Луна почти дневным светом заливала сад, разрезая его на большие темные и голубоватые лоскуты. Казалось, что мы в театре, в будке суфлера. В Париже летом не спускается ночь, просто сгущаются краски дня, а на рассвете он возрождается во всем своем сиянии. На улицах в этот час не было почти ни души, только полицейские с собаками искали лежбища бездомных. Дыхание города овевало нас, не освежая. Жужжали комары и мошки, с треском сгорая на электрических лампочках. Где-то вдалеке хлопали двери, из подвала доносилось гудение вентиляции, и мы подошвами ощущали жизнь больницы — словно трепетали бока огромного зверя, улегшегося у наших ног. Тяжелый камень давил мне на грудь. Я едва различала Бенжамена, яркий свет луны сделал еще темнее сумрак под сводами галереи, и вокруг нас в фантасмагорическом балете роились тени. Он положил руки на колени и начал точно с того места, где остановился вчера. Невнятный гул поднимался из сердца Парижа, колокол собора Парижской Богоматери отбивал каждые четверть часа. Мы и сами были двумя призраками, беседовавшими во мраке. И рассказ этого незнакомца казался порождением темноты, как будто сама ночь шептала его мне на ухо.

Пилот шлюпки повернулся к Дрейку:

Пристанище

— Ближе не подойти, командир. Дальше вам придется самому.

— Хорошо, — ответил Дрейк, поднялся из кресла, перелетел в каюту и достал с полки свой шлем.

Начальник команды шлюпки помог ему надеть его, Дрейк проверил давление в скафандре и произнес:

Так вот, мы подъезжали к шале; на сей раз все его окна ярко светились, и дом походил на корабль, севший на мель в горах. Можете себе представить, как мы были довольны после тревожных часов, проведенных в машине. Продрогли мы до костей. Внушительный остов дома, толстые стены, крыша, широкие скаты которой почти касались земли, — все это выглядело солидно. Раймон — так звали нежданного спасителя, — не спрашивая, взял наши чемоданы. Не знаю почему, но перед этим угрюмым коротышкой я робел. Он широко распахнул дверь, кивком пригласив следовать за ним. Нагретый воздух мгновенно окутал нас, как будто мы вошли в теплое и мягкое нутро животного. За маленьким тамбуром, специально устроенным, чтобы не напустить холоду в дом, вторая дверь вела в длинную прихожую, стены которой были украшены охотничьими трофеями — оленьими рогами и кабаньими головами. На нас повеяло аппетитным духом кухни, и мне показалось, будто я в хорошем отеле. В приоткрытом стенном шкафу в углу я заметил теплые сапоги на меху, снегоступы, лыжные палки. Не успели мы сделать и шагу, как Раймон проворно схватил метелку из конского волоса и смахнул с наших курток и ботинок снег, который тотчас растаял на толстом половике.

— Ведите.

— Есть, сэр.

После этого он провел нас в гостиную, где пылал в камине жаркий огонь, и сообщил, что сейчас выйдет «сам», мол, ждите. Да уж, окажись молчун-слуга владельцем дома, нас бы это не порадовало. Комната, все стены которой занимали шкафы с книгами в переплетах и мягких обложках, внушала доверие — если хозяева любят читать, то они не могут оказаться совсем уж плохими людьми. Стойкий, умиротворяющий запах древесины приятно щекотал ноздри. Над камином висела картина, какая-то аллегория: три черепа, нарисованные поверх трех лиц, — ребенка, девушки и женщины в годах. Над черепами парили ангелы. Вообще-то я ожидал, что попаду в деревенский дом. А здесь все оказалось на диво роскошным для такой глуши. В этом доме была с блеском решена извечная проблема жилища в горах: максимальный комфорт в максимально суровых условиях. Элен расстроилась, что ее брюки забрызганы грязью, а у меня от ее сетований на душе потеплело: уж если она заботилась о своем туалете, значит, жизнь вошла в колею. Она устало улыбалась мне; я смотрел, как она поглаживает ладонью стол, кресла, стенки книжного шкафа, и видел, что наше случайное пристанище и на нее произвело благоприятное впечатление.

Голос Гордона Майера отдавал металлом, так как прошел через аудиосенсоры скафандра. Майер отбуксировал Дрейка к шлюзу, помог ему забраться внутрь и задраил люк, дождавшись традиционного сигнала поднятыми большими пальцами.

Наконец вошел хозяин дома. Он приветствовал нас громогласно и радушно:

— Вы готовы, сэр? — прозвучало у Дрейка в наушниках.

— Разгерметизируйте шлюз.

— Добро пожаловать, жертвы стихии! Замерзли?

— Есть, командир. Удачи!

Звали его Жером Стейнер, и в окружающую обстановку он как-то не вписывался. Я приготовился увидеть мизантропа, а это оказался самый обходительный человек, какого только можно себе представить. Здесь, в уединении, высоко в горах, мы обнаружили трогательный обломок шестидесятых годов. Все внешние приметы эпохи были налицо: индейский жилет поверх рубашки с круглым воротничком, кожаные брюки и высокие ботинки, на указательном пальце правой руки большой перстень. Бывают такие люди — навсегда останавливаются на моде того времени, когда они пользовались наибольшим успехом. Он был высокого роста, плотный; на вид я дал ему лет пятьдесят пять. Гладкое, почти без морщин, лицо старили только мешки под глазами, обтянутые тонкой, как папиросная бумага, кожицей. У него были великолепные волосы, которым я с первого взгляда позавидовал: серебристые и блестящие, он приглаживал их с довольным видом, точно сам был в восторге от растительности, украшавшей его голову. Волосы были длинные, они падали ему на плечи и походили на застывший водопад. Он улыбался нам и держался непринужденно, пожалуй, даже слишком.

— Спасибо.

— Простите за вторжение, мы, наверно, вас побеспокоили.

Скафандр Дрейка надулся, когда давление в шлюзе упало до нуля. Он стоял пригнувшись и внимательно слушал, ожидая, не раздастся ли свист вытекающего из скафандра воздуха. Но все было тихо, слышались только его собственное дыхание и тихий шум заплечных вентиляторов.

— Открываем люк, командир.

— Скажу, не хвастая, вам повезло, что вы набрели на мой дом. У нас здесь маленькая Сибирь, самые холодные места во Франции, морозы бывают до минус сорока. И ни одного жилья на много километров вокруг. Иногда снег на несколько дней отрезает нас от всего мира, и даже почтальон не высовывает носа на улицу. Прогноз обещает, что в ближайшие двое суток снегопад усилится. Телефон не работает — оборваны провода, чудо, что еще есть свет, электричество может отключиться в любой момент. Но как вы ухитрились заехать сюда?

— Вас понял.

Элен в двух словах рассказала ему о случившейся с нами неприятности, поблагодарила за любезный прием и похвалила дом.

Дрейк развернулся к внешнему люку. Внутреннее освещение погасло, за открывшимся люком в ярком свете прожекторов Дрейка встретил человек в скафандре, его рука лежала на канате, протянутом между шлюпкой и звездолетом.

Лицо г-на Стейнера отличала некоторая вялость черт, свойственная стареющим красавцам. Вокруг него витал ненавязчивый аромат; я мог бы поклясться, что он и косметикой пользуется, — стоило только взглянуть на неестественно смуглый тон кожи, который ему шел. Холеные руки, елейный голос, ухоженная шевелюра — в общем, нечто среднее между прелатом и флибустьером. Около часа мы беседовали о том о сем, после чего он пригласил нас отужинать с ним. Разумеется, Раймон уже приготовил для нас спальню. Все это было несколько неожиданно, но возразить у нас не хватило духу. В соседней комнате, побольше, попросторнее, был накрыт стол — фарфоровая посуда, хрусталь. На сервировочном столике стояли поднос с сырами и корзина с фруктами. Мы и представить себе не могли, что нас ждет такое угощение, и я возблагодарил судьбу за встречу со столь цивилизованными людьми. Во всем мне виделись только добрые предзнаменования. Раймон, повар, он же дворецкий, суетился вокруг стола, священнодействовал. Он подал нам суп с зеленым горошком, затем пулярку, исключительно нежную и сочную, и к ней сырную запеканку, приготовленную по местному рецепту, которая таяла во рту. Это был настоящий пир, и я, гордый своими недавно приобретенными гастрономическими познаниями, воздал ему должное. Вино было подано местное, с ароматом лесного ореха, а венцом ужина стало шоколадное суфле — я трижды взял себе добавки. Элен дивилась обилию и разнообразию блюд и сделала комплимент повару.

— Меня зовут Кус, командир. Первый помощник ждет вас внутри.

— Действительно, в вашу честь Раймон сегодня превзошел себя. Вот еще в чем вам повезло: узнав, что надвигается метель, он с утра съездил в город и привез большой запас сыров, овощей и прочей снеди. Здесь у нас, на высоте 1200 метров, зимой рынка поблизости нет. Так что если бы не его самоотверженность, вам не пришлось бы так хорошо поесть.

Дрейк сделал жест, заменяющий в скафандрах кивок.

— Минуту, Кус. Хочу рассмотреть это чудище.

Раймон и его хозяин составляли странный дуэт; трудно было ожидать встретить такую пару в этом уголке Франции. Насколько первый был породист, настолько второй мужиковат. Пучеглазый, с постоянно мокрыми губами, слуга почти завораживал своим откровенным, бросающимся в глаза уродством. Казалось, его лепила из глины рука смертельно усталого творца, задремавшего за работой. Природа подчас более изобретательна в своих промахах, чем в удачах; жизнь так и искрилась в этом сбитом сикось-накось создании, внушавшем одновременно отвращение и любопытство. Кривая ухмылка на его лице, казалось, была запечатлена от рождения. Он обращался к своему хозяину на «вы» — а тот ему «тыкал», — поддакивал каждому его слову, хихикал над его шутками, показывая мелкие, желтые, неровные зубы. Жером Стейнер позволял ему вмешиваться в разговор до известного предела, сочтя же, что со слуги довольно, приказывал замолчать, и тот повиновался, но ненадолго. Очевидно, так между ними повелось с давних пор. Раймон был и восторженной публикой, и семьей в одном лице, но г-ну Стейнеру было явно неловко оттого, что порядки, которые он терпел в уединении без свидетелей, видят посторонние. При своем маленьком росте слуга обладал недюжинной силой, он уносил в кухню огромные стопки тарелок и блюд, ни разу ничего не уронив, да еще под мышкой ухитрялся зажать пустую бутылку. Мне было не по себе, когда он сновал вокруг нас, согнувшись чуть ли не пополам, как лакей из комедии, и я злился, не понимая, что же это за человек.

— Конечно, сэр, — отозвался Кус с явным восточным акцентом. — Все вначале хотят посмотреть на него.

Ричард повернулся так, чтобы смотреть вдоль корпуса. С этой наблюдательной позиции корабль не казался таким разбитым. Если не сильно приглядываться, можно было подумать, что громадный звездолет по-прежнему цел. Немного впереди Дрейк разглядел оружейный «пузырь», из него торчал наконечник излучателя частиц и отражал свет прожекторов.

— Впечатляет, правда, сэр? — спросил Кус немного погодя.

У меня разыгрался такой аппетит, что я предавался обжорству, не зная удержу, и только к концу десерта заскучал. Ужин не развязал мне язык, наоборот, он у меня стал слегка заплетаться. Я ел слишком быстро и теперь чувствовал себя отяжелевшим; мне хотелось, чтобы моя заботливая подруга помассировала мне живот, помогла переварить обильную трапезу. Я ерзал на стуле, не зная, что сказать, кроме «да» и «нет». Зато Элен успешно поддерживала разговор за двоих, и наш хозяин, радуясь, что нашел собеседницу, не скупился на комплименты. Меня он почти не замечал, она всецело завладела его вниманием. Адвокат, парижанин, он терпеть не мог столицу и бывал там, только когда того требовали дела чрезвычайной важности. Он любил природу, находил здесь, высоко в горах, радости для души и тела, очищался — его слова — «от мерзостей земных в этом орлином гнезде». Жил он с супругой, преподавательницей философии, сказал, что сейчас она в отъезде, должна со дня на день вернуться из Лиона, если дороги позволят.

— Это точно, — ответил Дрейк, чувствуя холодок между лопатками. — А теперь отведите меня к мистеру Мартсону.

По некоторым едва уловимым мелочам я догадывался, что Стейнер очень хочет понравиться моей Элен: он блистал красноречием, изощрялся в остроумии. Элен не оставалась в долгу и хохотала вовсю. Однако я чувствовал, что за веселыми шутками нашего гостеприимного хозяина кроется печаль. Всякий раз, когда Элен смеялась, — а именно тогда она бывала неотразимо хороша, ни в ком больше я не встречал такого дивного сплава грации и непринужденности, — так вот, от ее смеха Стейнер мрачнел, даже, кажется, морщился. И тогда я понимал: он растерян, он пасует перед разделявшей их пропастью лет. В какой-то момент он даже сказал ей:

— Слушаюсь, сэр.

— Вы нарочно явились ко мне, чтобы напомнить старику, удалившемуся от света, как много он потерял?

За открытым люком располагалось что-то вроде склада — помещение, забитое прямоугольными коробками различных цветов.

Меня эти слова огорошили.

— Добро пожаловать на «Завоеватель», сэр, — произнес один из шести людей в скафандрах голосом Бэлы Мартсона. Свет нашлемных фонарей не давал понять, кто есть кто, пока одна из фигур не отделилась от группы.

А Элен не давала ему роздыха, отчаянно кокетничала, добивалась, чтобы он открыл ей душу.

— Спасибо, первый. Мне уже надоело слушать доклады, решил сам посмотреть.

— Вы жили в такое удивительное время, расскажите же мне.

— Конечно, сэр. Мы все покажем. С нами пойдет мичман Саймс.

— Здравствуйте, сэр. — Вперед вышел еще один человек в скафандре.

Стейнер не заставил себя долго просить: в мае шестьдесят восьмого он оказался в рядах троцкистов — случайно, право, — и с тех пор сохранил стойкое отвращение ко всякой несправедливости. Затем он увлекся американской контркультурой, много странствовал по свету, в том числе посетил священный треугольник — Гоа, Ивиса, Бали. Он сделал головокружительную карьеру на руинах идеалов, о которых и теперь вспоминал с нежностью, сказал нам даже, что подумывает съездить в Индию еще раз, причем так же, как ездил в молодости. Элен пришла в восторг

— Здравствуйте, Йонас. Ведите, джентльмены. Вначале мне нужно увидеть тела.

— Как это увлекательно! Ну почему я опоздала родиться на тридцать лет!

Сразу после того, как двигатели «Завоевателя» выключились, Дрейк отправил почти всю команду на его исследование. Люди разделились на группы по четыре, и каждой группе выделялся свой участок корабля. Командир приказал прочесать звездолет в поисках выживших, но живых не нашли. Большая часть корпуса находилась в вакууме, а сохранившаяся в отдельных отсеках атмосфера была наполнена токсичными газами и запахом сгоревшей изоляции.

— Помилуйте, вы просто не цените своего счастья: видеть мир свежим взглядом, создавать его заново, открывая впервые. Молодые любят миражи — что ж, они правы.

К моему недоумению, Элен на левых просто молилась — мне это казалось глупостью, тем более при ее положении. Лично я никогда не выносил горлопанов того времени: они стыдят вас, если вы не разделяли их иллюзии, и еще пуще стыдят, если вы их не утратили. Сегодня, как и вчера, им нужно одно: сохранить за собой власть, не допустить к ней следующие поколения. Впрочем, кипятился я зря: Стейнер и не думал набивать себе цену. Он лишь предавался ностальгии, вспоминая о былых победах. Он легко признавал свои слабости и просчеты, будто хотел сказать: теперь ваша очередь, прошу! Действительно, все мы цивилизованные люди, и нечего лезть в бутылку.

Однако поисковые партии почти сразу обнаружили следы команды. В каютах находилось множество личных вещей, а по количеству кают Мартсон подсчитал, что экипаж «Завоевателя» составлял не меньше тысячи человек. Остатки пищи плавали по камбузу и кают-компании.

За первые двадцать часов работы было найдено шестьдесят три тела членов экипажа линкора. На большинстве были скафандры неизвестного образца, и инженеры немедленно заявили, что они гораздо лучше альтанских. Несмотря на это, скафандры явно были повреждены взрывами и лазерами. Часть людей погибла на месте, часть — немного позже. Несколько тел нашли в отсеках, заполненных атмосферой, часть корпуса оказалась просто недоступна.

Под конец ужина наш хозяин, побагровевший от вина и тепла, мимоходом задал и мне два-три вопроса — кто я, чем занимаюсь, — но с таким рассеянным видом, что я отвечал односложно, боясь наскучить ему. Он спросил, как мы с Элен познакомились. Я наспех сочинил какую-то сказку. Он улыбнулся, лукаво подмигнул и долго, слишком долго смотрел то на нее, то на меня, как бы пытаясь понять, что нас могло связывать. Меня это задело: он что, считает меня не парой такой женщине, как она? Или угадал во мне альфонса? Я разозлился и больше в разговоре не участвовал; глаза закрывались, и я с трудом сдерживал зевоту. А те двое разглагольствовали без умолку; казалось, все имена, которыми они сыпали, все темы, которых касались, нужны были только для того, чтобы ответить на один-единственный вопрос: из одного ли мы мира? Элен платила болтовней за ужин, откровенничала так запросто, что я только диву давался. Она была великолепна, настоящая королева, а я чувствовал себя ее холопом, желторотым пажом. Она говорила возбужденно, взахлеб, а г-н Стейнер гудел как майский жук, неспешно и негромко. Сквозь дремоту мне казалось, будто я оставил где-то включенным радио, но откуда доносится этот мерный гул, никак не мог определить. По мере того как проходили часы, лицо хозяина как-то отяжелело, глаза потускнели, даже волосы слиплись; куда девался фатоватый искатель приключений начала вечера? Передо мной был пожилой господин, распустивший хвост перед девицей.

Ричард Дрейк не бывал в космических битвах, но изучал исторические записи и знал, к чему может привести сочетание взрывов и вакуума. Он также видел фотографии, что его люди передавали со звездолета. Он думал об этом, пока Мартсон и Саймс вели его туда, где были сложены тела команды «Завоевателя», — в отсек, который приспособили под морг.

Внутри Мартсон сразу снял шлем, командир и мичман последовали его примеру. Воздух в отсеке оказался на редкость холодным — как только Дрейк поднял шлем, его окружило облачко конденсата.

После ужина мы с наслаждением развалились в глубоких креслах; хозяин дома ворошил поленья в камине и продолжал свой монолог, разгребая кочергой рдеющие уголья. Я представлял себе, как, должно быть, глубоко проминается супружеское ложе под его грузным телом. Говорил он все более невнятно и теперь напоминал мне старого индейского вождя, совершающего тайный обряд у огня; он колдовал, не обращая внимания на буран, по-прежнему бушевавший за окнами. Раймон же, убрав со стола и подав нам горячительные напитки — Элен трижды подливала себе арбуазской виноградной водки, — уселся у ног Жерома с подносом на коленях и принялся за яйцо всмятку, обмакивая в него длинные ломтики хлеба с маслом. Бедняга был безобразен донельзя, но мне вдруг пришла смешная мысль, что, будь он животным, я счел бы его даже симпатичным. С застывшей на губах готовностью к улыбке, он жадно ловил каждое слово своего хозяина, ожидал приказания, чтобы вмиг ожить. Он ел, наполовину смежив веки, точно ящер, всем своим видом показывая, что не слушает нас, как будто из-за толстой кожи — или подчиненного положения — был неспособен к общению с окружающими.

— Прошу за мной, командир. — Саймс повел Дрейка к двойному ряду пластиковых мешков с останками. Командир посмотрел сквозь прозрачный пластик, поморгал, заглянул во второй мешок, в третий и произнес:

— Корабль точно земной!

Элен он пожирал глазами, но искоса. Будто боялся обжечься. Если же она вдруг случайно останавливала на нем взгляд, его красное лицо становилось пунцовым. Собрав хлебом весь желток — ел он опрятно, не ронял вокруг капель и крошек, — он выскреб остатки белка, ловко разбил ложечкой скорлупу и истолок ее в порошок на дне рюмочки. Потом, как-то незаметно и особо не стесняясь, положил голову на колени хозяину — ни дать ни взять верная псина-сенбернар. Тот попытался было его отстранить, но куда там. Это была его прерогатива, он был в своем праве. Живя в затворничестве, господин и слуга, связанные нерасторжимыми узами, преодолели разницу в социальном статусе. В этой допотопной парочке, уединившейся в тепле высоко в горах было что-то смешное и трогательное одновременно. Интересно, подумалось мне, а как на это смотрит законная супруга?

— Да, сэр.

Мы выпили по последней, и «сам» наконец подал знак отправляться на боковую, пожелав нам доброй ночи. Он обещал утром отбуксировать нашу машину и, если потребуется, послать за механиком. Нас слегка развезло, и мы пребывали в блаженном состоянии, среднем, между усталостью и опьянением. Коротышка проводил нас в спальню по замысловатому лабиринту коридоров — без него мы бы там заблудились. Мы шли мимо множества дверей, расписанных цветочным и звериным орнаментом. Нас разместили наверху — дом был двухэтажный, — в прекрасной комнате, обшитой светлым деревом, с кроватью в алькове, задернутом занавесями. Подушки были набиты нежнейшим пухом, наволочки с вышивкой. Две грелки, спрятанные под пухлыми, как брюшко, перинами, уже согрели простыни. На полу стояли меховые тапочки — большая пара и маленькая. Элен от всех этих знаков внимания пришла в восторг и удивилась, откуда они смогли хотя бы приблизительно узнать наши размеры. Окна с двойными рамами были закрыты окованными железом ставнями, от большой, облицованной синим кафелем голландской дровяной печи исходило восхитительное тепло. А уж ванная комната была просто мечта: ванна походила на маленький бассейн, хромированные краны сияли, натертый пол блестел и приятно пах воском. Да, эти люди умели жить. Даже в дорогом отеле мы бы не получили такой отменной комнаты.

Примерно на половине заселенных человечеством миров большинство колонистов принадлежали к одному расовому типу. Альта была примером такой колонии: девяносто пять процентов первопоселенцев составляли белые — побочный эффект того, что двумя веками раньше Нью-Провиденс колонизировали исключительно недовольные североамериканцы и западноевропейские народы. С другими планетами дело обстояло примерно так же: колонисты Сада Гармонии происходили из степей, долин и гор Китая, Н\'Домо — джунглей и вельдов Центральной и Южной Африки, Нумолею же населили народы островов Тихого океана.

Антропологов не слишком интересовали миры с однородным населением, они делали диссертации на других планетах, таких, как Скорцен, Синко де Майо и Рафнек, где колонисты представляли собой пеструю смесь народов и языков.

Как я и опасался, Элен была чересчур возбуждена. Наше приключение и цветистые комплименты Стейнера раззадорили ее. Едва закрылась за Раймоном дверь, как она прижалась ко мне, будто в томном танце, стараясь поймать мои губы. Вечная история: я шарахался от ее авансов, пугаясь их, и недоумевал, почему столь утонченное существо позволяет себе так распускаться. Она подтолкнула меня к кровати и опрокинула навзничь на перину.

Однако во все времена молодые люди встречались, влюблялись и женились вопреки желаниям, вере, традициям и обычаям взрослых. В результате четкие межрасовые различия за время существования колоний стирались. К моменту взрыва Антаресской сверхновой все планеты человеческого космоса имели население одного доминантного расового типа — разного на разных планетах, но общего для одной отдельно взятой.

— Элен, не сходи с ума, только не здесь, нас же услышат!

Такова была ситуация везде, кроме Земли. На родине человечества в результате изоляции некоторых народов в различных условиях в течение пятидесяти тысяч лет гены распределялись очень неравномерно, это закончилось только в двадцатом веке с появлением воздушных путешествий. На Земле, конечно, действовали те же смешивающие силы, что и в колониях, но работы для них здесь было существенно больше, и разнообразие явно будет царить еще несколько тысячелетий.

Довод был неудачный: ведь именно перспектива быть подслушанной или даже застигнутой посторонними возбуждала ее.

Тогда я предпринял отвлекающий маневр.

Луч фонаря на шлеме Ричарда Дрейка осветил в первом мешке красивое темнокожее лицо, обладатель которого, казалось, действительно покоится с миром. Обитатель второго мешка оказался белым, открытые глаза третьего окаймляли с внутренней стороны кожистые складки. Такое разнообразие в команде корабля могло означать только одно: «Завоеватель» относится к флоту Матери-Земли.

— Ты не находишь, что я неважно выгляжу? По-моему, я постарел.

— Мой приказ был выполнен? — поинтересовался Дрейк, еще раз взглянув на тела.

— Да, ужасно, я просто не решалась тебе сказать. Поцелуй меня скорее, а то еще подумают, что ты мой папа!

— Да, сэр, — ответил Саймс. — Мы не беспокоили их больше, чем необходимо, и священник отслужил по каждому поминальную службу.

Рука ее скользнула вниз по моим брюкам.

— Хорошо. Лейтенант, проследите, чтобы все — все! — относились к ним с уважением.

— Я передам всем поисковикам.

— О, я вижу, папочка у нас еще слаб.

— Посмотрите на это, командир. — Мартсон указал на тело в дальнем конце морга. — Найдено всего два часа назад, я даже не успел доклад отправить.

Это было сильнее меня: всей душой я отвергал саму мысль о совокуплении, но моя плоть неизменно голосовала «за». Я попробовал обуздать эрекцию, мысленно переводя швейцарские франки во французские и затем в доллары. Элен в постели бывала то хищницей, то голубкой: в первом случае царапалась и кусалась, во втором была приторно-томной и медлительной. В ту ночь в ней взыграла страсть. Она забилась в долгом, как церковная проповедь, оргазме, корчилась на подушке, словно платила своим исступлением нашему престарелому Казанове за гостеприимство. Не будь наслаждение у мужчины так очевидно, я бы симулировал его, лишь бы избежать. Потом я смотрел на капельки своего семени, стекавшие по ногам Элен, на исторгнутую мною молочно-белую влагу, мою силу и молодость, растраченные впустую, и гнев обуял меня. Из-за нее я скоро превращусь в развалину!

Дрейк перебрался к первому помощнику, снова направил луч фонаря на прозрачный мешок и резко втянул воздух.

— Женщина!

Едва успев утолить свою похоть, моя милая вскочила и, совершенно голая посреди жарко натопленной комнаты, принялась высмеивать хозяев. Тайком от всех она записала все наши разговоры на диктофон и теперь дала мне прослушать пленку. Покатываясь от хохота, она сыграла ужин в лицах, изобразила, как Стейнер, «распустивший слюни дедок», копошился под столом в своей ширинке, распространяясь о Востоке; как Раймон, «карлик, недоносок», стучал по яйцу; не пощадила и меня, объевшегося и уснувшего за столом, не пощадила и самое себя со своей болтовней и льстивыми восторгами. Выпячивая попку, которая круглела над ляжками, точно второе лицо, взиравшее на мир единственным глазом, Элен приплясывала, выделывала немыслимые па. Пародия у нее получилась на диво виртуозная, и я не мог не рассмеяться, хотя мне было чуточку неловко за ее неблагодарность и двуличность. Прыснув в последний раз, она повалилась на наше ложе.

— Да, сэр. Мы нашли ее в том отсеке, куда нас раньше не пускало внутреннее давление. Вы ничего не замечаете?

Дрейк внимательно осмотрел тело. На хорошенькой блондинке была синяя форма, как и на остальных, и никаких повреждений, кроме пореза на лбу.

— Какой кошмар — сидеть безвылазно в этой дыре, в глухомани. А дом-то, ну что за безобразие — какая-то помесь домика семи гномов с борделем!

Наконец он спросил:

— И что я должен заметить?

Я был потрясен: лично мне дом показался очень красивым. Стало быть, моему вкусу нельзя доверять! Неужели я так ничему и не научился?

— Ее нашли в отсеке с сохранившейся кислородной атмосферой и температурой тридцать градусов по Цельсию. Она должна была уже начать разлагаться… Странно, да?

— И этот Стейнер, надо же так застрять в прошлом, мумия, да и только! Хуже нет этих старых пердунов — не могут забыть свой шестьдесят восьмой год и ничего другого знать не хотят.

Дрейк нахмурился, придвинулся ближе, внимательно рассмотрел смуглую кожу трупа и поднял глаза на Мартсона.

Я хотел было возразить, но Элен, переплетя свои ноги с моими, мгновенно уснула. Я надел на нее пижамную куртку, укрыл периной, поцеловал в плечо. Она улыбнулась мне сквозь сон, улыбка была ласковая, полная нежности. Если бы только она не доставала меня своим либидо, как все было бы прекрасно!

— Вы правы. Никаких следов разложения. Интересно, что это означает?

Среди ночи я проснулся весь в поту, сердце колотилось, желудок крутило: зря я так много пил и ел. Мне послышалось, будто где-то тренькал звонок, тарахтел мотор, хлопали двери. Я зажег свет, зная, что Элен все равно будет спать как убитая. На подушке остались мои волосы, я пересчитал их. Потом в ванной долго разглядывал себя в увеличительном зеркале; в таком каждая пора на коже выглядит кратером, а каждый волосок — длинной пикой. Потери были налицо, и немалые. Я побледнел, осунулся; желтоватая кожа кругами обтянула глаза, мышцы дряблые, по подбородку сбегала трещинка, как будто время шаловливо царапнуло меня своей тросточкой. Да еще морщинка, та морщинка в уголке левого глаза никуда не делась. И это я возвращался с курорта! Меня несло к другому берегу. Годы накатывали на меня нескончаемым приливом, разрушали миллиметр за миллиметром. Как бы мне хотелось быть таким гладким, чтобы зеркала заглядывались в меня, а не я в них. Я ощупывал себя, пытаясь определить, много ли от меня осталось, и силясь остановить разрушение моих черт, которые осыпались повсюду, как песок. Я созерцал картину стремительного разрушения, и меня брала оторопь. В тридцать семь лет я чувствовал себя конченым человеком!

Под снежным саваном

Наутро нас разбудил скрежет лопаты за окном. Ярко светило солнце. Зрелище из нашей комнаты открывалось столь же сказочное, сколь и печальное. Дом, затерянный в еловом лесу, стоял, прислонившись к утесу — каменной плите высотой в добрую сотню метров, вдали виднелись вершины Альп — они обозначали стены нашей тюрьмы. Куда ни глянь, глаз различал только белизну во всем многообразии оттенков. Мороз придавал пейзажу какую-то кристальную чистоту; на деревьях выросли снежные бороды, на водостоках — белые носы. Сосульки сверкали на ветвях, словно огни святого Эльма. Снег искрился, его блеск слепил глаза казалось, будто вся земля присыпана битым стеклом. От этой идиллической картинки мне стало страшновато, и я порадовался, что скоро ступлю на парижский асфальт. Мы были отрезаны от мира в этой ледяной пустыне, в окружении неприветливой чащи.

Зато перейдя к другому окну, я обрадовался, увидев, как Раймон, в длинных трусах и футболке, в тяжелых башмаках, надетых на шерстяные носки, с губкой и ведром воды, мыл нашу машину — он отбуксировал ее сюда на рассвете. Такой маленький, коренастый, свежевыбритый и, наверно, благоухающий, он драил кузов, выдыхая клубы пара, и при виде его мне стало весело. Решительно, я ошибся в нем вчера! Я оделся и спустился вниз, чтобы поблагодарить его за услугу. Он был, судя по всему, в расчудесном настроении, сообщил мне, что температура за ночь упала до минус двадцати. Сказал, что вот-вот приедет механик. Наш автомобильчик сверкал никелем на снегу, отмытый до блеска, — дорогая безделушка, причуда богатых горожан, немного неуместная в этой обстановке. Но он был здесь, и мне стало как-то спокойнее. Пусть он не готов пуститься в путь прямо сейчас — все равно. Раймон принялся очищать скребком ветровое стекло; он уже успел покопаться в моторе и полагал, что толчок мог повредить какую-то деталь. Механик, заверил он меня, все исправит в два счета.

Затем, надев брюки, слуга подал нам завтрак. Мы поели одни за низким столиком в гостиной. Где-то было включено радио, играла музыка — не то Франс Галь, не то Мишель Полнареф, я не разобрал. Раймон, шустрый, проворный, хлопотал, наполняя весь дом шорохами. Пока мы пили кофе, он натирал пол, смахивал пыль с мебели, по комнате разлился запах воска и меда. Вскоре пожаловал и «сам» в потертых джинсах и непромокаемых сапогах. Господин Стейнер был небрит, нечесан, сутулился; мне показалось, что он спал этой ночью не лучше меня. Длинный, как жердь, он будто не знал, куда девать свой остов, когда выпрямлялся во весь рост, а свисавшие серые пряди волос делали его похожим на какого-то облезлого гуру.

— Как, вы еще здесь?

Куда девался вчерашний радушный хозяин — мы, оказывается, мешали! Ему не терпелось нас выпроводить. Элен заверила его, что мы, разумеется, уедем сразу же, как только починят машину.

— Поспешите, пока стих буран, это ненадолго.

Даже не попрощавшись, он оставил нас и отправился на лыжную прогулку по снежной целине. По мне, так эта грубость была даже лучше: по крайней мере, никто не притворялся. Он приютил нас на ночь; как говорится, пора и честь знать.

Элен встала в скверном настроении, с сильной головной болью. Она ушла наверх принять душ, а меня Раймон уговорил осмотреть дом. При свете дня наше пристанище, утопавшее в снегу, выглядело прелестно, как кукольный домик; казалось, будто зверек, свернувшись, выглядывает из-под пуховой перины. Эта старая горная мыза с крышей, увенчанной высоким гребнем, наводила на мысли об уединении и покое. Раймон был сама любезность — странное дело, хозяин с утра стал мрачнее тучи, а угрюмый слуга, наоборот, повеселел; он показал мне кухню, прачечную, чердак, где была оборудована комната для отдыха, дал мельком заглянуть в спальни хозяина и хозяйки — стало быть, они спали врозь, — сводил меня и в гараж, устроенный в бывшем амбаре, где имелся полный комплект инструментов, блестящих, как новенькие, и разложенных в образцовом порядке. Он расчистил от снега родник — струйка застыла ледяным конусом. Раймон был неотделим от этого дома, даже говорил о нем как о своем, я только и слышал: «наша резиденция, наш домик в горах»; он поспешал на своих коротких ножках, открывал передо мною двери, зажигал свет.

Я бы искренне восхищался всем этим, но из-за давешних замечаний Элен видел все, будто в кривом зеркале. Дом не грел меня, скорее раздражал. Я слушал вполуха, как мой гид распространяется об оконных рамах, о резных буковых наличниках, о ванильном оттенке внутренних переборок, о печи, в которой когда-то пекли хлеб, а теперь плавили смолу. Если он думал, что меня умилят все эти деревенские штучки, так мне их с лихвой хватило в детстве! Во всей этой экскурсии случился только один не лишенный интереса эпизод, который должен был бы меня насторожить: когда мы проходили через кухню, Раймон показал пальцем на вделанную в стену панель в дальнем углу, на которую я не обратил внимания.

— Там, в подвале, личный кабинет «самого», — пояснил он и подмигнул мне, как будто сказал нечто скабрезное.

Справа от панели я заметил большой ключ — он был на самом виду. Я не нашелся, что ответить, и благополучно забыл об этом.

Вскоре приехал на мотосанях механик, неопрятный толстяк в анораке поверх расстегнутой рубашки, и я подивился выносливости местных жителей, которые выходят на улицу полуодетыми при температуре ниже нуля. Из-под майки виднелась черная курчавая поросль на груди. Он тут же нырнул под капот машины, а когда я подошел, едва поднял голову — и красная же у него была физиономия! — чтобы поздороваться со мной. Заляпанные машинным маслом штаны были ему велики и сползали. Меня эта неряшливость успокоила: ясно, что он целыми днями возился с моторами и смазкой. Мне хотелось поскорее уехать: к вечеру опять обещали снегопад. Механик, то и дело утирая нос рукавом, немногословно поведал мне, что дорожная служба уже расчищает шоссе, а связисты чинят телефонную линию. Я поднялся наверх предупредить Элен и от нетерпения даже вынес наши чемоданы и поставил их на крыльцо.

Однако время шло, а мастер все копался в моторе и вытирал руки черной тряпкой, торчавшей из кармана. Через каждые десять минут он просил Элен сесть за руль и включить сцепление. Но наша красавица не трогалась с места. Сам я ничего не понимаю в автомобилях, не умею даже повернуть ключ в замке зажигания, и мы приставали к механику с расспросами. Он отвечал уклончиво: то будто бы аккумулятор разрядился, то искры нет, то рулевая передача не в порядке. Его медлительность бесила меня, порой мне думалось, уж не уснул ли он. Элен больше опасалась, что этот тип мало что смыслит в своем деле. Прошло больше часа, у нас зуб на зуб не попадал от торчания на холоде. Наконец механик вынырнул из чрева машины и, впервые посмотрев мне в лицо — мне, а не Элен, — тусклым голосом сообщил, что правое колесо погнулось, по всей вероятности, когда машина въехала в сугроб, и надо менять ось. У него в гараже такой детали нет, придется заказать ее в Понтарлье, Доле или Беэансоне, где есть мастерские по ремонту автомобилей этой марки. К сожалению, на дорогах заносы, а телефонная линия по-прежнему неисправна, поэтому нужную ось он сможет получить не раньше завтрашнего утра, при условии, что ненастье не усилится и он сможет сегодня до вечера связаться с поставщиками.

Эта лавина новостей одна другой хуже сразила нас наповал. Элен даже попыталась умаслить механика, предложив ему большие деньги, если он починит машину сегодня до темноты. Тот, раздраженно поморщившись, заявил, что детали у него нет и он не может сотворить ее из воздуха. «На нет и суда нет», — отрезал он, и поговорка — тоже мне, кладезь народной мудрости! — была, однако, более чем справедлива. Даже не вымыв руки, он укатил на своих мотосанях.

И потянулось долгое, нескончаемое ожидание. Элен, ругая себя на чем свет стоит, что не взяла с собой мобильный телефон — ей хотелось на каникулах порвать всякую связь с Парижем, — ушла, вконец расстроенная, обратно в комнату, не преминув по дороге снять трубки со всех телефонов, чтобы убедиться, что гудка нет. Она все твердила, как ужасен этот дом и как ей здесь не по себе. Я находил, что она преувеличивает, верно, просто устала. Заносить в дом чемоданы мне не хотелось — я все еще надеялся, что мы скоро отчалим. К обеду вернулся с лыжной прогулки Жером Стейнер; его долговязую фигуру я увидел издали, размашистым шагом он скользил по снегу.

— Вы все еще здесь? Неужели вам так полюбились наши края, что вы не в состоянии их покинуть?

Это уже было откровенное хамство. С высоты своего роста он смотрел как будто поверх вас, и хотелось стать на голову выше, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. Он направился к машине, сел на водительское место, включил сцепление и велел Раймону подтолкнуть сзади. На минуту во мне затеплилась надежда, и я молил Бога, чтобы нетерпение и досада помогли там, где профессиональные знания оказались бессильны. Стейнер бранился, колотил кулаками по рулю, честил своего слугу, и я только диву давался, как быстро давешний джентльмен превратился в ломового извозчика.

Наконец, потеряв терпение — мотор так и не соблаговолил завестись и только чихал, — он вышел из машины со свирепым лицом, в сердцах пнул ногой переднее колесо и, в упор не замечая меня, рявкнул Раймону, что машина должна быть починена к вечеру во что бы то ни стало. Дурень-недомерок не поспевал за ним и, запыхавшись, пытался на бегу объяснить ситуацию. Стейнер скрылся в доме, громко хлопнув по очереди всеми дверьми. Меня в дрожь бросило при мысли, что наш отъезд зависит теперь исключительно от коротышки на побегушках. Он обещал отвезти меня в гараж, который был километрах в десяти, но к часу дня погода резко переменилась. Северо-восточный ветер принес тяжелые тучи, снова повалил снег, еще гуще вчерашнего, и ехать куда бы то ни было на машине стало опасно.

Раймон, который, похоже, проникся ко мне симпатией, предложил перекинуться с ним в карты у камина.

— Вы уж на «самого»-то не обижайтесь. Он нынче не в духе, с ним такое бывает, пройдет.

Этот шельмец, когда он не говорил и не задумывался, здорово смахивал на дебила со своей неизменной ухмылкой на лоснящейся физиономии. После того как хозяин его отчихвостил, он стал мне почти симпатичен. Я с важным видом толковал ему: мол, мы с Элен оба «не из простых», живем душа в душу, в эти края нас занесло случайно, и нам необходимо как можно скорее вернуться туда, где нам место, в круг людей деликатных, воспитанных, культурных. Он кивал в ответ, повторял: «Да, мсье, мы постараемся», — но я так и не понял, удалось ли мне его убедить. Когда он сдавал карты, я машинально поднимал глаза и любовался танцем снежных хлопьев в свете угасающего дня. Я впервые заметил, как красив падающий снег — он кружит в невесомости, не то что дождь, который тупо подчиняется закону земного притяжения. Время от времени налетавший порывами ветер бился в окна, снежные кристаллики шуршали о стекло, оседали в уголках оконного переплета. Высокие ели колыхались, словно их раскачивала невидимая рука, и я бы ничуть не удивился, если бы эти полчища деревьев двинулись на нас и погребли под собой. Но дом стоял прочно, не качался, не скрипел. Ковры, мягкие подушки, деревянные панели сплотились в заговоре против разбушевавшейся стихии, образовав славный островок уюта и комфорта. Только большие часы с маятником в дальнем конце прихожей своим унылым боем напоминали мне детство и нагоняли тоску.

Когда мы начали десятую партию, раздался автомобильный гудок, хлопнула дверца машины — это пожаловала Франческа Спаццо-Стейнер, супруга хозяина. Она выехала из Лиона пять часов назад и еле добралась из-за метели. Это была высокая, полная женщина — итальянка родом из Ломбардии, — с холодными глазами; с ее появлением атмосфера в доме сразу изменилась. Мне эта дама с первого взгляда не понравилась, она смотрела сквозь вас, будто не видя, была немногословна, и о чем бы ни зашел разговор, при ней он быстро иссякал. Нос у нее был прямой, тонкий, скулы высокие, волосы каштановые; казалось, будто молодость вот сейчас, только что ее покинула, оставив теплый отсвет, который так не вязался с ее чопорной миной. Женщина на той узкой грани, что отделяет расцвет от увядания.

Кое-что в ее лице удивило меня: кожа на веках, ее было слишком много и она складками лежала над ресницами, точно поднятые шторы на окне. Мне невольно подумалось: а как она опускает их на ночь, когда ложится спать? Меня хозяйка едва удостоила приветствием, отдала какие-то короткие распоряжения Раймону и поднялась к себе в комнату переодеться. Лицо слуги в ее присутствии разом стало другим, хитровато-угодливым. Он бросил карты и с озабоченным видом заспешил к своим делам. Я не мог взять в толк, что же связывало эту осеннюю красу с карликом-недомерком и с престарелым похотливым хиппи. Решительно, мы в этом доме пришлись не ко двору!

Стемнело как-то сразу, на душе у меня тоже стало мрачно, и я поднялся к Элен — с ней все-таки спокойнее. Она стояла у окна, босиком, в длинном, почти до колен, свитере, и плакала, глядя, как нашу машину мало-помалу заносит снегом. «Я хочу уехать, уехать», — твердила она. Я утешал ее как мог: нам просто чертовски не повезло, завтра же, как только доставят нужную деталь, мы сможем вернуться в Париж. Но она не доверяла механику — шарлатан, ни черта не умеет! — а в поведении наших хозяев ей чудилось коварство.

— Брось, им самим не терпится нас поскорее выпроводить. Я сейчас видел жену Стейнера, она на меня просто волком смотрела. Сдается мне, они уже локти кусают, что пустили нас в дом.

Но убедить Элен мне никак не удавалось, и ее страхи заразили меня.

— У меня здесь какое-то странное чувство: как будто в этом доме не живут, я бы сказала, его просто занимают. Все тут слишком чистенькое, с иголочки, слишком тщательно подновленное.

Она разделась, легла в постель, позвала меня к себе, попросила согреть ее, приласкать, и мы долго лежали обнявшись, одолеваемые одними и теми же сомнениями. Потом Элен взялась было за очередной кошмарный детектив — она читала запоем все эти истории о маньяках-убийцах, садистах и психопатах и с каким-то извращенным простодушием живописала мне их подвиги, — но книжка выпала у нее из рук. Ужасы на экране или на страницах книги — это роскошь, это для тех, кто чувствует себя в безопасности. Часов в семь она попросила меня принести ей чаю.

Я направился в кухню, рассчитывая застать там Раймона, как вдруг до меня донеслись отголоски бурной ссоры. Муж, жена и их слуга выясняли, отношения, как я понял, из-за нас. Я так и застыл на лестнице. Из того, что мне удалось расслышать, следовало, что мадам из соображений гуманности хочет, чтобы мы остались, а Стейнер настаивает на том, чтобы выгнать нас вон, в мороз, на ночь глядя. Я стоял, как громом пораженный, ничего не понимая: вчерашний гостеприимный хозяин жаждал от нас избавиться, а неприветливая хозяйка защищала. Она резко осадила Раймона, который пытался как-то примирить обе стороны, и по ее тону нетрудно было догадаться, кто в этом доме главный. Хозяйка с мужчинами не церемонилась, им и вдвоем было с ней не сладить. Ну почему мы не сообразили тогда же унести ноги!

Дальше слушать мне не хотелось; вконец сбитый с толку, я поднялся к Элен, но рассказать ей об услышанном не решился. Соврал, что чая в кухне нет. Немного погодя к нам постучался хмурый Раймон с двумя подносами, на каждом дымилась миска аппетитного супа, стояли тарелки с местными сырами и фруктами. Он сказал, что хозяин с хозяйкой устали и ужинают у себя. Я было стал извиняться: мол, мы их стесняем, нам очень жаль. Он опять заверил нас, что телефонную линию исправят к утру, машину починят, а в крайнем случае они вызовут из Понтарлье такси, в общем, в Париж нас так или иначе отправят. Элен чуть приободрилась, съела немного супа и надкусила ломтик сыра, который я с аппетитом доел. Потом она уснула. Я полистал валявшиеся в комнате иллюстрированные журналы, пожалел, что нет телевизора — хоть какая-то была бы связь с миром. Мысленно я подсчитывал серии, которые не удалось посмотреть, и предвкушал, как наверстаю дома упущенное. То-то будет блаженство!

Но среди ночи меня разбудил лихорадочный шепот Элен:

— Бенжамен, у меня нехорошее предчувствие. Давай уйдем отсюда.

Я растерянно моргал спросонья.

— В такой холод, да ты с ума сошла! Мы же простудимся насмерть. И потом, это будет чистой воды хамство.

— Ну и пусть. Стейнер-то нам тоже нахамил сегодня утром. Они спят и видят, чтобы мы убрались, вот мы и уберемся! И вообще, мадам Стейнер даже не соизволила зайти поздороваться со мной!

Как я ее ни урезонивал, все было бесполезно. Единственное, в чем она уступила, — еще немного повременить с уходом (было около половины пятого). Элен была сама не своя, в таком состоянии я никогда ее не видел. Она собрала в сумку самые необходимые вещи, оделась и не отставала от меня, пока я не оделся тоже. Все готова была бросить, машину, чемоданы, одежду, лишь бы оказаться подальше от этого дома. Со страху она стала на себя не похожа.

— Что-то здесь неладно, — твердила она. — Если мы останемся, с нами случится несчастье.

В четверть седьмого, набив карманы съестными припасами (в основном со вчерашних подносов), мы на цыпочках покинули дом. Лестница отчаянно скрипела, деревянные ступени прогибались под нами, стонали; чудо, что нас никто не услышал. Большой дверной молоток поблескивал латунью на внутренней стороне входной двери. По ошибке ли или в насмешку его повесили внутри дома, как будто надо было стучать, чтобы выйти, а не наоборот. Нам удалось отпереть замок без шума — ключи, к счастью, висели тут же. Раймон забыл погасить свет над крыльцом. Мне было безумно стыдно, что я удираю, как вор, не оставив даже коротенькой записки с извинениями или объяснениями.

Горе-беглецы

От холода у нас перехватило дыхание, брызнули слезы из глаз. В сумраке лес смутно вырисовывался темной трепещущей массой. Снег поскрипывал под ногами. Еще стояла непроглядная ночь, не было видно ни зги, и мы могли ориентироваться лишь приблизительно. Элен сразу задала такой темп, что мы согрелись, она неслась вскачь, точно удирала от погони, и, благодаря своей физической форме — как-никак годы занятий спортом, — оставила меня далеко позади. Пробежав сотню метров, она обернулась к дому, отсалютовала, высоко подняв руку, и крикнула:

— Пока, чучела! Пропадите вы все пропадом!

Мы выбрались на шоссе, то самое, по которому ехали позавчера вечером, и свернули направо: на дорожном указателе, который мы очистили от снега, значилось, что в трех километрах находится деревня С. Элен предусмотрительно захватала с собой зажигалку. Она заметно приободрилась, снова стала прежней, всегда восхищавшей меня — сильной женщиной, полной энергии и решимости. Снег окутал все вокруг, накрыл белым плащом, сковал как броней; еще не рассвело. Чего бы я только не дал, чтобы ощутить под ногами парижскую мостовую, вдохнуть славные бензиновые пары, снова терпеть тычки и ругань от хамов в толчее!

Я нащупал у себя в кармане швейцарские банкноты — успел стянуть несколько у Элен, — ощутил пальцами их хрусткую плотность, прямо-таки осязаемое богатство. Я всегда чувствую себя увереннее, имея при себе крупные купюры. Но нашему бегству они помочь никак не могли. Да я первому, кто вывел бы нас отсюда, все бы отдал. Я вздрагивал от каждого скрипа или шороха, таившего в себе возможную опасность. Мне было страшно; вдруг из чащи выскочит лисица, или кабаны, или стая одичавших собак, которые пришли в леса на смену волкам, и не дай Бог с ними повстречаться.

Идти было трудно, у меня ныла левая нога, и я прихрамывал. На дороге не было никаких следов шин или гусениц — дурной знак. Ботинки глубоко вязли в свежевыпавшем снегу. Ремни сумки врезались мне в плечо — нес ее, разумеется, я. Я дышал в воротник, пытаясь согреть подбородок, утирал катившиеся из глаз слезы. По обеим сторонам шоссе снежное одеяло вздымалось волнами, опускалось в низинки; ни за что на свете я не рискнул бы ступить на него, страшно было провалиться с головой. Элен не шла, а летела, можно было подумать, что она спасается от смертельной опасности, и мне стоило больших усилий не отставать. Появись на дороге хоть одна машина, мы остановили бы ее, пусть даже пришлось бы для этого броситься под колеса. Деревня С. — несколько десятков домиков — показалась вдали, как раз когда ночная темень начала рассеиваться. Ни одна труба не дымилась, нигде из-за закрытых ставней не пробивался свет. Дома были заперты на замки и засовы. Огромные сосульки свисали с крыш, настоящие гарпуны, только подойди — зашибут насмерть. Корка льда на фасадах походила на затвердевшую слизь, и сквозь нее отчетливо просвечивали все швы каменной кладки. Тишина давила, и, хоть в воздухе пахло молоком и навозом, ни единой живой души не было поблизости.

Возможно, все жители куда-то уехали. Во дворах я не заметил ни велосипедов, ни мотоциклов, ни машин. Мы звали, сложив руки рупором, и мне вспомнилось, как я двумя днями раньше так же кричал до изнеможения у дома Стейнеров. Осунувшаяся Элен с тревогой озиралась вокруг.

— Пойдем, я не хочу здесь оставаться, не нравится мне все это.

Почти бегом она двинулась дальше. Когда мы вышли из деревни, было уже светло, и перспектива перед нами открылась самая мрачная. Ледяные тиски убили все живое, я не знаю ничего более гнетущего, чем горный пейзаж на рассвете в это время года. Небо расплющилось о землю, утонуло в свету, белизна стерла все краски, и невозможно было представить, глядя на этот снежный панцирь, что здесь когда-то была трава, зеленые побеги, ручьи. И повсюду только лес, бескрайний, непроходимый: не стройные, как колоннада в готическом соборе, ряды стволов, а толпа великанов, теснящихся по обеим сторонам дороги, наступающих, готовых заполонить всякое пустое пространство, — словно вернулись те далекие времена, когда Европа была покрыта дебрями и кишела диким зверьем. Чуть слышный гул поднимался от крон, нарастая, мощно вибрируя. Глупо, но каждое дерево казалось мне воплощением Стейнера, и я воображал, как все они дружно хлещут нас ветвями в наказание. Мы брели не зная куда под ногами у этих мастодонтов, а кроны их тонули в тумане. Ненавижу ели, ненавижу этих безмолвных стражей горных вершин.