— Скарлетт, постарайся справиться с эмоциями. Апеллировать сейчас можно только к фактам. Если мы сегодня остановим Горнера, уже завтра утром сюда явятся люди, которые закроют фабрику и спасут Поппи, — полиция, армия, все.

— Нет, Джеймс, я…

— Успокойся. — Бонд чуть повысил голос. — Когда здесь станет жарко, Горнеру будет не до Поппи. Она для него никто, просто одна из множества девушек с галереи. У него будут заботы и посерьезнее. Ему надо будет спасать свои деньги, свою фабрику, свое оборудование, просто-напросто свою жизнь. Он даже не вспомнит о какой-то там девчонке, хотя сейчас прекрасно понимает, как она тебе дорога.

Скарлетт повернулась к нему спиной.

— Ты просто хладнокровная безжалостная скотина, — сказала она. — Зря я тебе доверилась.

Она закрыла лицо руками, опустилась на колени на песчаный пол и заплакала.

— Дело обстоит так, — суховато, подчеркнуто спокойно сказал Бонд, — что у Поппи будет гораздо больше шансов выбраться отсюда, если мы с тобой будем живы. Если мы сумеем выбраться, остаться в живых и сорвать планы Горнера, с ней тоже все будет в порядке. Но сегодня, дорогая моя Скарлетт, нам придется выбираться без нее.

Лишь спустя минут пять напряженного молчания Скарлетт наконец подняла голову и повернула к нему лицо, на котором блестели дорожки от слез. В этом лице он увидел горечь и в то же время согласие подчиниться. Он нежно поднял ее на ноги.

Скарлетт приложила губы прямо к его уху.

— Наверное, ты прав, — мрачно прошептала она, — но разве у тебя есть какой-нибудь план? Как нам выбраться отсюда, прежде чем… прежде чем меня отдадут рабочим… и… и я погибну?

— Медленно повернись и положи свои пальцы на мои, — сказал Бонд. — Чувствуешь что-то острое?

— Да.

— Теперь развернись так, чтобы веревка, которой связаны твои руки, оказалась напротив этого осколка, и начинай медленно двигать руками так, чтобы разрезать ее. Не знаю, есть ли здесь на самом деле камера наблюдения — подозреваю, что нет, — но рисковать нельзя.

Скарлетт потребовалось почти два часа непрерывной работы, чтобы незаметно перерезать или, скорее, перетереть нейлоновую веревку. Наконец она освободила руки и принялась развязывать узлы на запястьях Бонда.

— Скарлетт, как у тебя с музыкальным слухом?

— Вообще-то я училась играть на скрипке и на рояле. Отец очень настаивал, чтобы я получила музыкальное образование. Русские вообще любят музыку. Прямо до слез. А ты почему спрашиваешь?

— Если я попытаюсь напеть тебе последовательность из пяти нот, что-то вроде короткой мелодии, ты сумеешь определить, каким цифрам в ряду от одного до девяти они могут соответствовать?

— Попробую.

— Положи голову мне на плечо.

В течение следующего часа Бонд раз за разом повторял Скарлетт то подобие мелодии, которое он слышал возле двери, когда его вели к вертолету. Она повторяла последовательность нот и напевала их сама, прерываясь время от времени на краткий комментарий, используя термины, которые мало что значили для Бонда, — интервалы, полутона и так далее.

Между тем ей удалось достаточно ослабить узлы веревки, чтобы Бонд смог высвободить одну руку.

— Это не имеет никакого смысла, Джеймс. Я уже почти уловила, но что-то не сходится. Хотя, хотя… — Она засмеялась. — Джеймс, ты просто болван.

— Что?!

— Ты же забыл про ноль. Подожди. — Она снова начала бормотать короткую музыкальную фразу про себя. — Вот теперь получается. Послушай. — Она приложила губы к его уху. — Ну что, теперь правильно?

— Абсолютно точно, — сказал Бонд. — И какие это могут быть цифры?

— Один, ноль, шесть, шесть, девять. Только не спрашивай меня, что это означает.

— Я и не собирался. Послушай, Скарлетт. Если тебе удастся выбраться, ты окажешься по другую сторону завода. Чтобы добраться до самолета, тебе нужно будет обойти вокруг холма, под которым находится база. Ну а там… Ладно. Там тебе придется полагаться только на собственную сообразительность. Твоя главная задача — пробраться на борт и хорошенько там спрятаться. По моим расчетам, сейчас дело идет к вечеру. Действовать начнем часа в два ночи. Надеюсь, тебе повезет. В любом случае это наш единственный шанс.

Скарлетт кивнула. Некоторое время они просидели молча, но Бонд чувствовал, что она постепенно свыкается с необходимостью действовать по его плану, и более того — этот план начинал ей даже нравиться.

— Ты есть хочешь? — внезапно спросила Скарлетт.

— Давно уже живот подвело.

— А чего бы тебе сейчас больше всего хотелось?

Бонд задумался:

— Ну, на закуску что-нибудь легкое, не затрудняющее пищеварения. Например, яйца-пашот с беконом. Потом немного икры — такой, какой угощал меня Дариус у себя в саду. Палтус в кляре тоже пойдет. И запеченной куропаткой я бы не побрезговал. А запил бы я это все бутылочкой «Болленже Гранд Анне» тысяча девятьсот пятьдесят третьего года и парой бокалов какого-нибудь красного — «Шато Батайи», например. Один мой парижский друг недавно познакомил меня с этим напитком.

— А еще что?

— Я бы заказал все это в номер в гостинице. Где мы были бы с тобой вдвоем. Мы сидели бы голые прямо на кровати и объедались. А пока ложись сюда, поближе; когда настанет время действовать, я тебя разбужу. Представь себе, что ты в той гостинице, и постарайся заснуть.

— Ммм… Я уже там, — сказала Скарлетт. — Из-за приоткрытой двери ванной чувствуется запах гардении, это пахнет взбитая пена в ванне, которую я собираюсь принять…

Когда Скарлетт заснула, Бонд все продолжал обшаривать взглядом потолок, пытаясь обнаружить хоть какой-то намек на существование здесь наблюдательных приборов. В камере было темно; только из коридора через полуприкрытую заслонку на зарешеченном окне просачивался свет натриевой лампы. «Пожалуй, оно и к лучшему», — подумал Бонд. Посмотрев на спящую девушку, он с удовлетворением подумал, что она держится молодцом: четко следует его инструкциям и еще ни разу его не подвела.

Когда время, как предполагал Бонд, приблизилось к двум часам ночи, он осторожно разбудил Скарлетт и помог ей встать на ноги. Она помассировала его еще болевшее плечо и поцеловала глубокий порез на щеке, там, где острый кусок стекла прошел вглубь до самой десны.

— Вот выберемся отсюда, мой дорогой, и ты сразу же отправишься к зубному врачу, правда?

Бонд изобразил на лице страдальческую гримасу.

— И вот еще что, — сказала Скарлетт. — Пообещай мне, что если мы вырвемся из этого ада живыми, то первым делом направим сюда тех, кто сможет спасти Поппи.

— Обещаю. — Бонд нежно поцеловал ее в губы, подошел к двери и вскарабкался по неровностям стены, зависнув над дверным проемом выше окошка. — Давай!

Скарлетт прижалась лицом к решетке и громко крикнула. Сначала снаружи не было слышно ни звука, хотя Бонд прекрасно знал, что завод работает, а значит, где-то неподалеку должны быть и часовые. «В любом случае, — подумал он, — лучше уж никаких звуков вообще, чем слишком много сразу».

— Попробуй еще раз.

— Ш-ш-ш… Он идет.

Бонд и сам услышал, что кто-то приближается. Часовой подошел к двери и посветил через окошко фонариком.

Скарлетт расстегнула серую рабочую рубашку, демонстрируя свою грудь.

— Хочешь меня? — томным голосом проговорила она.

— А этот где? — спросил часовой.

— Спит. Он болен. Плечо. — Чтобы охранник, плохо знавший английский, понял ее, Скарлетт жестами и мимикой изобразила выражение крайней усталости и изможденности и ткнула пальцем в дальний угол камеры, который тонул в темноте. — Иди быстрее, — сказала она, делая движение, будто собирается стянуть с себя брюки.

Охранник все еще медлил. Скарлетт подняла груди руками и встала так, чтобы прямо на них падал луч света. Послышался звук ключа, поворачивающегося в замке. Дверь открылась, и часовой вошел в камеру. Когда он повернулся, чтобы закрыть дверь, Бонд рухнул сверху ему на спину и повалил, одной рукой зажав ему рот, а предплечьем другой надавив на сонную артерию. Скарлетт тотчас же выхватила пистолет из кобуры на бедре часового. Бонд использовал тот же самый прием передавливания сонной артерии, который применил, чтобы обездвижить охранника на верфи в Ноушехре, но на этот раз он довел дело до конца.

Убедившись, что часовой мертв, Бонд и Скарлетт вышли из камеры и двинулись по лабиринту уже знакомых коридоров. Пробежав мимо поворота, ведущего к кабинету Горнера, они дошли до открытой подъемной платформы. Бонд показал Скарлетт направление нужной ей двери на верхнем уровне, нажал кнопку и смотрел, как, поднимаясь, исчезает в темноте ее стройная фигурка с пистолетом убитого часового, засунутым за пояс брюк.

Бонд выждал столько времени, сколько, по его расчетам, нужно было Скарлетт, чтобы добраться до дверей и выйти, а потом побежал в сторону кабинета Горнера. Он наугад нажал цифры на кодовом замке и встал так, чтобы его было хорошо видно через камеру наблюдения. Не прошло и нескольких секунд, как над дверью замигала красная лампочка. Мгновение спустя весь коридор уже был залит ослепительно ярким светом, раздался вой сирен, потом злобный лай немецких овчарок. С разных сторон послышался топот множества ног. Судя по всему, сюда сбегался весь личный состав караула.

«Ну что ж, отвлекающая диверсия, похоже, удалась, — подумал Бонд. — Теперь главное — не переиграть, а то еще убьют при попытке к бегству». Он поднял руки высоко над головой.

ГЛАВА 16

Сыграем? (II)

Буквально через пару секунд шесть полуавтоматических винтовок нацелились в голову Бонда, а три немецкие овчарки, едва удерживаемые на поводках, бросались, норовя вцепиться ему в лицо. Он стоял неподвижно, упираясь спиной в дверь кабинета Горнера и держа руки над головой, и надеялся лишь на то, что его расчеты оправдаются.

Он был уверен, что люди Горнера получили приказ оставить его в живых. Конечно, даже не будь у Горнера такого пленника, как Бонд, он нашел бы британского гражданина, которого можно было бы посадить за штурвал угнанного «VC-10», — например, вернуть туда пилота, под угрозой оружия посадившего самолет посреди пустыни. И все же, рассчитывая на максимальный эффект от своей провокации, Горнер ни за что не стал бы использовать неизвестного заложника в качестве инструмента нападения на Советский Союз, если у него был шанс «пристроить» на это место хорошо знакомого и давнего противника. Бонд подумал о том, что тяга к эффектным символическим жестам, собственно, и определяет все действия и поступки Горнера, включая мстительный план, который он пытается осуществить.

Вскоре он заметил, что в конце коридора в ярком свете включенных среди ночи люминесцентных ламп появился уже знакомый силуэт, увенчанный кепи Иностранного легиона, и Бонд вдруг понял, что испытывает при виде Шагрена новое и странное чувство: облегчение.

Шагрен подошел ближе и пролаял несколько слов на фарси. Охранники чуть расступились и дали ему место пройти.

— Девчонка — где? — спросил Шагрен.

— Не знаю, — ответил Бонд.

Несомненно, они уже обнаружили открытую дверь и ведут поиски снаружи здания. Игра Бонда основывалась на том, что им и в голову не придет разыскивать молодую женщину, вырвавшуюся фактически из камеры смертников, на борту самолета, который, как ей прекрасно известно, должен уже на следующий день потерпеть катастрофу. О таком варианте они подумают в последнюю очередь. Шансы на успех, по правде говоря, были невелики — но больше Бонду и Скарлетт вообще не на что было рассчитывать.

Шагрен кивнул в сторону коридора, в направлении камеры, и отдал несколько коротких распоряжений. Бонду заломили руки за спину и потащили его по коридору; он тем временем старался внимательно следить за всем, что происходит вокруг. Судя по всему, распоряжение об отбое тревоги еще не поступило: звуки сигнализации и топот сотен ног, обутых в тяжелые армейские ботинки, доносились отовсюду. «Беги, беги, Скарлетт», — беззвучно повторял он про себя. Картина стройной, нет, даже хрупкой фигурки, возносящейся вверх, в темноту, на открытой подъемной платформе, по-прежнему стояла у него перед глазами.

Двое охранников втащили Бонда в камеру, снова связали ему руки и остались возле него, а двое заняли места снаружи, по обе стороны от двери. Через несколько минут, когда звуки сигнализации и сирен смолки, дверь открылась и вошел Шагрен.

— Вниз, — сказал он, тыча пальцем в песчаный пол.

Бонд опустился на колени, поставив одно из них на песок в том месте, где были закопаны осколки стекла.

— Девчонка — где? — снова спросил Шагрен.

— Я уже сказал, — ответил Бонд, — я не знаю. Охранник открыл дверь, потому что ей стало плохо. Она убежала, но куда — я не знаю. А я пошел по коридору, чтобы сообщить доктору Горнеру, что его гостья пропала. Похоже, я подзабыл код замка на дверях в его кабинет.

— Врать! — заорал на него Шагрен. — Врать!

Та половина его лица, которая сохранила подвижность после операции, была искажена гримасой ярости, вторая же оставалась неестественно застывшей. В одном углу рта выступила пена.

«И вот эту страшную рожу, — подумал Бонд, — видели глаза тех несчастных школьников, которые сидели себе спокойно, поджав ноги, где-нибудь на полянке посреди деревни, собираясь слушать библейскую притчу о добром самаритянине».

— Сказать мне, куда идти девчонка. Сказать мне!

Бонд посмотрел на своего мучителя даже с каким-то сочувствием. У него в голове вертелись слова давно позабытого евангельского стиха.

— Пустите детей, — проговорил он, — и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство…

Шагрен изо всех сил ткнул Бонда сапогом под ребра, и тот услышал хруст сломанной кости. Потом Шагрен вынул из нагрудного кармана рубашки кожаный футляр и достал оттуда две палочки для еды, сделанные из слоновой кости. На них были выгравированы и прокрашены красной краской китайские иероглифы.

Один из охранников схватил Бонда за волосы и запрокинул его голову назад, второй крепко сжал ему челюсти, а Шагрен медленно и глубоко воткнул Бонду палочку в левое ухо.

Охранники по-прежнему держали голову Бонда как в тисках, а Шагрен так же аккуратно и тщательно вставил вторую палочку. Бонд ощущал, как она упирается в его барабанную перепонку.

— Ты слышать плохие вещи и не говорить, — сказал Шагрен. — Вот что Фам Син Куок делать, когда человек слышать плохие вещи.

Бонд сжал зубы, когда Шагрен подошел вплотную и расставил ноги. Он видел, как армейские ботинки вжимаются в песок для лучшей опоры и как Шагрен широко раздвигает руки.

В этот момент Бонд закрыл глаза, а потому не увидел лица человека, с губ которого слетело одно-единственное слово:

— Стоп.

Бонд посмотрел в сторону двери и разглядел в зарешеченном окошке длинные пальцы в большой белой перчатке. Дверь открыли, и в камеру вошел Горнер; на нем был алый шелковый ночной халат.

— Спасибо, Шагрен. Можешь идти. Я хочу, чтобы Бонд услышал завтра все нужные инструкции. Ему ведь самолет вести. Вставай, — скомандовал он Бонду.

Тот поднялся на ноги.

— Ну вот, — продолжал Горнер, — значит, эта сучка сбежала. Рабочие будут очень разочарованы, если я не смогу вернуть ее. Но думаю, можно что-нибудь устроить и без нее, правда? — Он ухмыльнулся.

«Поппи, — пронеслось в голове у Бонда. — Он выставит ее вместо сестры, а рабочие, конечно, и не заметят разницы».

— Ладно, — сказал Горнер, — в любой игре иногда нужно пожертвовать пешку-другую. Чтобы выиграть войну, порой приходится проиграть второстепенное сражение — а положа руку на сердце, я могу признаться, что толку от этой девчонки не было никакого, одна морока. Главное, что крупная рыба осталась в моих сетях. Я прав, Бонд?

— Во сколько мы вылетаем?

— Не вижу причин менять свои планы, — объявил Горнер. — И уж тем более ради какой-то девчонки, которую мои люди найдут не позже чем через час. Вы подниметесь на борт ровно в девять. Вашим штурманом будет один из моих лучших людей — бывший вышибала с тегеранского рынка. Я лично обучил его всему необходимому. Зовут его Масуд. Он говорит по-английски, — по крайней мере, его словарного запаса вполне хватит, чтобы объяснить вам, что делать. Топлива в самолете хватит как раз до Златоуста — тридцать шесть, но не дальше. Когда вы снизитесь и сбросите бомбу — под руководством Масуда, — вы опуститесь еще ниже, и он покинет самолет на парашюте. А вы, Бонд, будете лететь дальше, пока хватит топлива, ну а потом… — Он развел руками.

— Понятно.

— Английские самолеты. Очень ненадежные. Ну а на тот случай, если вы задумаете совершить что-нибудь героическое, когда Масуд вас покинет, с вами на борту останутся еще трое вооруженных охранников. Они не будут в курсе, что Масуда уже нет на борту. Или что топливо на исходе. Эти люди кое в чем провинились передо мной. Они больше всего на свете мечтают вновь завоевать мое доверие и быть вычеркнутыми из черного списка. Я дал им понять, что этот полет — их последний шанс. Они пребывают в уверенности, что Масуд развернет самолет и полетит домой. Но я снабдил их британскими паспортами, и они рухнут вместе с вами. Так что можете забыть об аварийном приземлении на каком-нибудь русском шоссе.

Горнер посмотрел на часы:

— Уже почти четыре. Лично я собираюсь вернуться к себе и еще немного поспать. В шесть меня разбудят и подадут завтрак. Яйца-пашот, бекон, кофе.

— Мне, пожалуйста, немного черного перца в кофе, — сказал Бонд. — Разумеется, дробленого, а не молотого.

— Вспомните голодающих ирландцев, — ответил Горнер. — В восемь вам дадут чашку воды. Спокойной ночи, Бонд. Завтра вас ждут великие дела.

Дверь камеры с лязгом захлопнулась. Бонд лег на землю и, стараясь казаться неподвижным, языком нащупал в песке осколки стекла.



В это самое время Дариуса Ализаде, спавшего в номере ноушехрской гостиницы «Джалаль», разбудил телефонный звонок. Естественно, это пробуждение не порадовало Дариуса, которому как раз снилась Зухра, отдыхающая вместе с ним в общей парной.

— Привет, Дариус. Извините, что разбудил. Это Феликс Лейтер из ЦРУ. Тут такая каша заваривается. В общем, нужна ваша помощь.

— Как вы меня нашли? — спросил Дариус, все еще не до конца отогнавший образ Зухры, который никак не желал рассеиваться в воображаемых облаках пара.

— Связи со старыми союзниками не рвутся никогда. Я позвонил кое-кому в Лондоне. К черту политиков. Дело очень серьезное и касается всех в равной степени.

— Вы уже виделись с Джей Ди Сильвером? — уточнил Дариус.

— С Кармен? А то. Видел его в Тегеране. Думаю, он тоже к нам сюда собрался.

— А вы где находитесь, Феликс?

— Я напротив гостиницы, на другой стороне улицы, Дариус.

— Вы друг Джеймса Бонда?

— Сантьяго! Это наш с ним боевой клич. Такой же, как у Кортеса. Джеймс Бонд — мой кровный брат. Всем хорош, если бы только не его извращенный вкус в отношении автомобилей. А кроме того, он…

— Пока достаточно, — сказал Дариус. — Поднимайтесь ко мне. Номер два-три-четыре.

— Сейчас буду.

Лейтер повесил трубку, вышел из стоящей на набережной телефонной будки и поковылял к входу в «Джалаль», который и в самом деле находился совсем рядом. Когда он добрался до номера двести тридцать четыре, Дариус Ализаде был уже одет и ждал его со свежим кофе и вазой фруктов на столе.

Помимо него в номере находился также дородный и представительный мужчина с пышными усами, напоминавшими сапожную щетку.

— Это Хамид, — сказал Дариус, пожимая руку Феликсу. — Водитель. И внештатный сотрудник. Специалист по тайникам и надежным явкам, где гарантированно нет никакого прослушивания.

Хамид застенчиво улыбнулся.

— Господи, я прямо вспоминаю былые времена, — сказал Феликс.

— И еще Хамид знает, где живет «монстр».

— Бонд ему доверял?

— Он доверил ему свою жизнь, — ответил Дариус.

— Это хорошо, — сказал Лейтер, принимая у Дариуса чашку крепкого черного кофе. — Теперь расскажите мне, что вам известно.

Когда Дариус закончил изложение всех деталей разведданных о модифицированном экраноплане, которые он получил из Лондона, Лейтер задумчиво проговорил:

— Ладно, по крайней мере, мы теперь знаем, из какого гнезда эта «птичка» собирается вылететь. Вот только времени будет в обрез: учитывая, с какой скоростью движется эта крошка, у перехватчиков будет часа два, не больше, от взлета до того, как она будет готова сбросить бомбы. И потом, наши истребители окажутся в советском воздушном пространстве. А там американские самолеты не могут находиться больше пяти минут. На большую благосклонность офицеров советской ПВО я бы рассчитывать не стал.

— Где ваша ближайшая авиабаза? — спросил Дариус.

— Официально — черт знает как далеко отсюда. В Тимбукту, насколько я знаю. Но неофициально у нас есть самолеты в Дахране, в Саудовской Аравии, и еще кое-что в Восточной Турции. Истребители-бомбардировщики. Более точно я не знаю. Видите ли, Дариус, я ведь в этой операции вскочил в последний вагон, так сказать, оказался в зрительном зале на приставном стуле. Я гонец, которому рекомендовано приносить только хорошие вести. Тяжело будет действовать в такой передряге без серьезной поддержки начальства. И это еще полбеды.

— А в чем заключается вторая половина? — спросил Дариус.

— В той дополнительной информации, которой мне удалось разжиться. Тот британский авиалайнер, который пропал несколько дней назад, — есть все основания полагать, что он в любой момент может воскреснуть из небытия, направляясь на север.

— То есть в сторону Советского Союза?

— Угу. Куда именно, мы не знаем, но уверены, что ничего хорошего от него ждать не приходится. Нам удалось отследить информацию о поставках кое-какой специфической техники из Стамбула. Очевидно, этот лайнер собираются переоборудовать в бомбардировщик. Остается только уповать на надежность советской системы ПВО. Их радары очень хороши, и я думаю, что целая стая МиГов-двадцать один накинется на эту здоровенную тушу, как только она окажется в советском воздушном пространстве. Бах! — и все рухнет на землю.

— Но ведь бесследно эта махина все равно не пропадет, — сказал Дариус. — Я имею в виду — с политической точки зрения. Это может быть расценено как часть хорошо подготовленного нападения со стороны Британии или НАТО.

— Дариус, вы ухватили самую суть. Лучше бы сбить эту «птичку» нашими силами, не дожидаясь, пока это сделают Советы. А мы ведь даже приблизительно не знаем, где она поднимется в воздух. Конечно, сейчас все наши военно-воздушные базы находятся в полной боевой готовности — но, черт возьми, небо ведь такое большое. Кармен Сильвер держит ушки на макушке и только и делает, что пытается выполнять указания, каждую минуту поступающие из Лэнгли.

— Неужели все так плохо? — спросил Дариус.

— А то. Президент отменил все встречи. Администрация и Комитет начальников штабов действуют по протоколам, разработанным после той истории с ракетами на Кубе. Они считают, что это дело очень крупное. И неприятности могут случиться в любой момент.

— А мы с вами что сейчас можем сделать?

— Прямо сейчас — ничего. Сидеть и ждать инструкций. Может быть, у Сильвера появятся еще новости.

Дариус отхлебнул кофе и вздохнул.

— Возможно, я смогу что-то выяснить, — сказал он. — Если это Горнер, то «Савак» может хотя бы примерно знать, где находится его база в пустыне.

— Это верно, но самолет ведь не сможет взлететь прямо из пустыни, а? Ему нужна взлетно-посадочная полоса. Или даже целый аэродром. Это же очень большая машина.

Дариус встал и прошелся по комнате, почесывая затылок.

— Ммм… Аэропорты. Йезд, Керман… Послушайте, Феликс, пока я обмозгую эту мысль, откройте мне одну тайну, — сказал он. — Почему этого парня называют Кармен?

— А вы-то сами слышали, какие есть версии?

— Сам он рассказывал мне какую-то байку о его первой и, несомненно, увенчавшейся успехом самостоятельной операции в Гватемале, — ответил Дариус. — Он якобы проявил чудеса изобретательности и организовал беспорядки, в результате которых удалось отстранить от власти местного диктатора. Параллель, по словам Сильвера, здесь такая: он, мол, как и Кармен в опере, устроил народный бунт, и отсюда такое благородное прозвище.

Феликс Лейтер только рассмеялся при этих словах:

— Надо же было такого нагородить. Сами понимаете, Дариус, это все белыми нитками шито и за самые длинные уши притянуто. Никто из наших до таких тонких ассоциаций не додумался бы. Я позволю себе высказать другую версию: просто-напросто наш Джей Ди не слишком любит женщин… Он у нас один из этих. Так вот, во время своей предыдущей командировки он работал под прикрытием представительства «Дженерал моторс», где именно — точно не помню. Как-то раз он хорошенько набрался и стал хвастаться — среди своих, как он опрометчиво полагал, — что уже успел соблазнить троих парней из отдела продаж местного представительства «Дженерал моторс». Он даже сам и придумал этот каламбур: сказал, что больше всего ему нравятся симпатичные молодые ребята, работающие в автомобильном бизнесе. «Кар» по-английски — машина, «мен» — мужчины. Вот вам и Кармен Сильвер.

Дариус от души посмеялся над этой историей:

— Мы хоть и не в автомобильном бизнесе, но кто его знает, может быть, он и к нам присматривается.

— К нему тоже стоит присмотреться и быть с ним поосторожнее — во всех смыслах. Позвоните по этому номеру, если меня рядом не будет. — Феликс протянул ему карточку. — Ну а теперь не кажется ли вам, что мы могли бы совершить ознакомительную поездку в район доков и бросить взгляд на пресловутое «чудовище»?

Дариус пристально посмотрел в глаза Феликсу, словно в последний раз взвешивая, стоит ли доверять этому человеку. Наконец решение было принято.

— Нам не нужно ездить, — сказал он. — Останемся здесь. У меня уже есть свой человек на борту.

— У вас есть… кто? — Изумлению Лейтера не было предела.

— Я тут, между прочим, не груши околачивал, — заметил Дариус, довольный произведенным эффектом. — Не могу же я целыми днями сидеть сложа руки и дожидаться американского десанта. Я вышел на одного из тех русских перебежчиков, которые занимались переделкой экраноплана из грузовика в ракетоносец. Он передаст по радио в мой офис в Тегеране всю важную информацию, включая точные полетные координаты, которые они закладывают в навигационную систему. Бабак, мой человек в Тегеране, сразу же свяжется со мной.

— А вы, оказывается, на редкость хитрый парень, — сказал Феликс. — Вычислили самого нужного человека в самом нужном месте. И как же вам удалось склонить его к сотрудничеству?

— Да как обычно, — спокойно ответил Дариус. — С помощью американских долларов. Признаюсь, что это обошлось мне в кругленькую сумму.

— Отлично, тогда мы поступим так: как только получим информацию, я позвоню в Лэнгли, а они там уж пусть разбираются, откуда должны взлетать истребители.

В эту самую секунду на прикроватном столике запищал телефон. Звонил портье из вестибюля.

— Здесь вас спрашивает мистер Сильвер. Проводить его в ваш номер?



Незадолго до восьми Бонда, босого и по-прежнему в рабочей спецовке, вывели из камеры, отвели в умывальную, а затем в кабинет Горнера.

От человека в льняном костюме просто физически исходило ощутимое чувство восторженного волнения. Свежая алая гвоздичка торчала из его петлицы; рубашка тоже была новая, равно как и ярко-малиновый галстук. Волосы он привычно зачесал назад и набриолинил еще сильнее обычного. Похоже, что даже белая перчатка была свежевычищенной.

В руках Горнер держал аккуратно сложенную форму капитана воздушного судна авиакомпании «Бритиш оверсиз».

— За пять минут до конца операции, — сообщил он, — вы переоденетесь вот в этот костюм. Охрана отнесет его на борт самолета. О, Бонд, как шикарно вы будете выглядеть в капитанской форме. Она вам не меньше к лицу, чем старый добрый галстук выпускника Итона. Вряд ли можно представить себе что-либо более британское. Порадуетесь хоть в последний момент, правда? Как там говорят французы? «Aujourd’hui roi, demain rien» — то есть: «Сегодня король, завтра…»

— Я знаю, как это звучит по-английски, — перебил его Бонд.

— Да что вы говорите? Среди англичан вы редкий экземпляр. Согласитесь, большинство ваших соотечественников считают, что представители «низших рас» непременно поймут по-английски, если на них погромче наорать. К счастью, уже завтра их самодовольству и лживому двуличному благородству придет конец. Навеки. Вашу обожаемую столицу испепелит ядерный пожар, а столь сентиментально любимые «домашние графства»[42] — Кент и Суррей превратятся в безжизненную зону радиоактивного заражения.

Горнер обошел письменный стол и встал рядом с Бондом:

— Я провожу вас и присмотрю за вами до взлета, а потом вернусь к себе и буду ждать неотвратимого. Не хотите ли передать какое-нибудь прощальное послание вашим согражданам? Вашей королеве? Вашему премьер-министру?

Бонд закусил губу. В его памяти звучали умоляющие и одновременно требовательные слова Поппи: «Убейте Горнера».

— Ну что ж, как хотите, — сказал Горнер. — Сыграем?

Все те же охранники провели Бонда по коридору и, держа стволы пистолетов прямо у его ушей, поднялись вместе с ним на круглой подъемной платформе. Электрокар уже ждал их, чтобы отвезти к главному выходу. Водитель нажал на кнопку дистанционного управления на пульте, и лазерный луч открыл замок.

Не было еще и девяти часов утра, но жаркое персидское солнце уже припекало вовсю: оно заставляло ослепительно сверкать новенький лайнер «VC-10», к которому они и направились. Высокий хвостовой стабилизатор с четырьмя смонтированными под ним роллс-ройсовскими реактивными двигателями делал силуэт самолета особенно изящным и стремительным. В любой другой ситуации Бонд если не с восторгом, то уж по крайней мере с неподдельным интересом отнесся бы к перспективе совершить путешествие на этом новом, еще мало кому знакомом воздушном судне — высокоскоростном и, по всей видимости, очень комфортабельном. Но на сей раз он прекрасно понимал, что его единственный шанс выбраться живым с этого обреченного на гибель самолета зависит от призрачной вероятности того, что где-то на борту этого красавца спряталась хрупкая специалистка по банковским инвестициям с вьющимися темными волосами и с советским пистолетом, из которого ее никогда не учили стрелять.

Бонд глубоко вздохнул и сделал первый шаг по трапу, ведущему к главной двери пассажирского салона. На борту его протащили по проходу между креслами и затолкали на сиденье возле иллюминатора в ряду, расположенном в конце салона первого класса. Садясь на отведенное ему место, Бонд пригнулся, чтобы не удариться головой о нависавший над боковым сиденьем потолочный багажник для ручной клади. В это мгновение он выплюнул на сиденье осколок стекла, который все это время — с самого утра — прятал во рту. Один охранник сел рядом с ним, другой впереди, третий — сзади. Двигатели самолета уже негромко работали в режиме прогрева.

Из-за перегородки, отделявшей кабину пилотов от остальной части самолета, вышел смуглый, плотно сложенный человек в армейских брюках и белой футболке.

— Я Масуд, — сказал он. — Мы делать проверка с пилот. Мы вылетать через полчаса. Ты остаться там где есть. Если ты шевелиться, мы тебя убить.

— Ну и порядочки в вашей авиакомпании — хуже, чем в «Дэн эйр», — проговорил Бонд. — Сигаретки не найдется?

— Молчать. Не курить. Застегнуть ремень.

Бонд повиновался. Обычно он любил эти мгновения, предшествующие полету, — предвкушение нескольких часов по-настоящему вольной жизни, когда он будет недоступен ни для приказов М., ни для кого из женщин, с которыми сводила его судьба: в эти часы он мог спокойно, ни на что не отвлекаясь, почитать «Основы современного гольфа» Бена Хогана, а потом, никуда не торопясь и потягивая «кровавую Мэри», полюбоваться, как солнечные лучи, искрясь, отражаются в крыльях самолета, летящего над арктическим ландшафтом, покрытым облаками, напоминающими глыбы льда.

Из-за перегородки появился еще один человек, подошел по проходу и уставился на Бонда. На нем была помятая и явно несвежая форменная рубашка «Бритиш оверсиз». Он был похож на англичанина и выглядел очень испуганным.

— Меня зовут Кен Митчелл, — сказал он с привычной, но совершенно неуместной здесь интонацией, с какой обычно представляются новому партнеру по гольфу где-нибудь в Суррее. — Видимо, за какие-то грехи мне выпало быть пилотом этого драндулета. Я хочу попросить вас только об одном: не пытайтесь предпринимать ничего… ничего, что не было бы предусмотрено планом. Это наша единственная надежда. Я подниму машину в воздух и буду за штурвалом большую часть полета. Затем, как мне сказали, на последнем отрезке пути управление следует передать вам — почему и зачем, я не знаю. Они пообещали мне, что, если я буду придерживаться их правил игры, меня отпустят. Пожалуйста, хотя бы ради меня и моей семьи, мистер Бонд, не пытайтесь помешать тому, что задумали эти люди. У моей дочки завтра день рождения.

— Ладно, — сказал Бонд. — Вы лучше скажите, что нужно делать, чтобы эта штука летела?

— Чтобы удержать высоту, не нужно даже смотреть на приборы. Выберите себе какую-нибудь точку на горизонте — край облака или что-нибудь еще. Ориентируйтесь по этой точке, а не по приборам. Но большую часть пути мы проделаем на автопилоте. Эта машина умеет летать сама, практически без помощи человека.

— Благодарю вас. Теперь идите на свое место, Кен, и желаю вам приятного полета.

Митчелл в последний раз умоляюще посмотрел на Бонда и в ту же секунду чья-то сильная рука схватила его и потащила обратно в сторону пилотской кабины.

Через несколько минут Бонд почувствовал, что шум двигателей усилился и самолет стал выезжать по рулежной дорожке. Через иллюминатор он увидел зеленый огонек, мигающий на вершине убогой диспетчерской вышки, торчащей среди пустыни примерно в полумиле от них. В конце дорожки огромный самолет развернулся и замер.

Бонд услышал, как взвыли мощные роллс-ройсовские двигатели, и самолет, быстро набирая скорость, помчался по взлетной полосе. Бонд ощутил, как его спина слегка вжалась в мягкое сиденье, когда переднее шасси оторвалось от земли, нос самолета поднялся, а хвост вытолкнул тяжелую машину в воздух и она поднялась в небо над раскаленной жарким солнцем пустыней.



В стальном ангаре в Ноушехре в это время убирали остатки маскировочной сети, прикрывавшей нос экраноплана от посторонних взглядов, и разогревали двигатели. Всем четырнадцати членам экипажа раздали британские паспорта, хотя среди них было восемь персов, двое иракцев, двое турок, один саудовский араб, а еще один — тот самый, который сейчас сидел в наушниках у портативной радиостанции, — был говорившим на фарси русским инженером.

Экраноплан покидал док впервые после серьезной модификации: на нем установили четыре дополнительных топливных бака, шесть тяжелых ракетных установок и четыре управляемые ракеты класса «земля — воздух». Естественно, весь экипаж и технические специалисты, проводившие столь серьезное переоборудование, немного волновались. Буквально с первых минут не то полета, не то плавания стало ясно, что экраноплан ведет себя не так, как раньше: двигатели ревели, вода стремительно уносилась назад, а нос судна, зарывшийся в волны, все никак не мог подняться над поверхностью. Вспарываемая обтекателем вода неслась перед экранопланом плотным валом. В какой-то момент показалось, что изрядно потяжелевшее судно не сможет совершить столь нужный рывок, — для того чтобы плавание перешло в глиссирование, а затем и в полет над водной поверхностью, нужно было больше мощности, чем для выхода на полную скорость. В общем, необходимо было, чтобы корабль-самолет обогнал поднятую им самим волну.

Двигатели с завыванием вышли на максимальный уровень рабочих оборотов, а экраноплан как приклеенный цеплялся за воду. Русский инженер оглядел встревоженные лица членов команды.

— Все в порядке, не волнуйтесь, — сказал он на фарси.

Пилот выждал еще несколько секунд и резким движением перебросил один из тумблеров на пульте управления. Этот переключатель приводил в действие систему ИУПС — импульсного увеличения подъемной силы; на короткое время она позволяла перевести большую часть тяги двигателей на создание плотной воздушной подушки под крыльями.

Неожиданно судно словно выпрыгнуло из воды и стало стремительно набирать скорость, двигаясь очень низко над поверхностью моря. Теперь пилот мог спокойно, не волнуясь, взяться за рычаг газа и под спонтанные аплодисменты членов экипажа небрежно сбросить обороты двигателей, переведя их в более экономичный и устойчивый режим. Экраноплан двигался уже не в водной, а в воздушной стихии.

И в Ноушехре, и в Чалусе в эти минуты остановилось все движение на набережных: сотни местных жителей и отдыхающих замерли в изумлении и уставились на летящий корабль.

Русскому инженеру не было никакого дела до впечатления, произведенного экранопланом на персидскую публику: он вернулся к своей радиостанции.



— Да, пожалуй, такого странного штаба военных действий я еще не видел, — сказал Феликс Лейтер, переводя взгляд со стоящих на столе ваз, полных гранатов и тутовых ягод, на окно номера двести тридцать четыре отеля «Джалаль», откуда открывался вид на море.

Джей Ди Сильвер делал вид, что потягивает чай, а сам, прикрываясь пиалой, изучал обстановку в комнате.

Телефон, стоящий на прикроватном столике, зазвонил, и Феликс снял трубку.

— Это вас, Дариус, — сказал он. — Ваш человек из Тегерана, Бабак.

Дариус перегнулся через кровать и взял трубку:

— Бабак? Ну что, получил подробную информацию? Отлично. Диктуй, я записываю.

Схватив лежавший рядом с телефоном лист бумаги и ручку, он стал стремительно писать, повторяя вслух то, что говорил Бабак:

— Широта 46.34944. Долгота 48.04917. Широта 48.8047222. Долгота 44.5858333. — Затем последовали какие-то слова на фарси, непонятные ни Лейтеру, ни Сильверу, который пытался заглянуть Дариусу через плечо.

Через пять минут Дариус повесил трубку и протянул лист бумаги Джей Ди Сильверу.

— Вот в эту точку направляется экраноплан, — сказал он. — Вот это — расчеты по скорости, вот координаты промежуточных точек на маршруте, а это кодовое слово означает, что ракеты экраноплана оснащены ядерными боеголовками. Теперь действуйте, и советую поторопиться.

— Да уж постараюсь, — сказал Сильвер. — Эта линия безопасна?

— Кто ее знает? — усмехнулся Лейтер. — Но другой у нас просто нет, коллега.

Сильвер скрючился над телефоном:

— Ребята, сделайте мне одолжение. Я должен набрать секретный код, который не могу открыть даже вам… В общем, не сочтите это за недоверие…

— И не подумаем, — ответил Лейтер. — Пойдемте, Дариус, полюбуемся видом из окна.

— Хамид, — обратился Дариус к шоферу, — ты не побудешь немножко в коридоре?

Феликс и Дариус отвернулись к окну и стали смотреть на море. Феликс поднял металлический крюк, заменявший ему правую руку, и сказал:

— Будь у меня пальцы, непременно скрестил бы их на удачу.

Дариус, огромный и чем-то похожий на медведя, положил руку на плечи Феликса.

— Что уготовано судьбой, того не избежать, — проговорил он. — Все это судьба. Кисмет.

— Две четверки шесть, — бубнил за их спинами голос Сильвера. — Восемь семь. Отзыв.

Правой ногой он осторожно нажимал на тонкий проводок телефонной линии в том месте под прикроватным столиком, где этот проводок скрывался в стене. Миниатюрные внутренние контакты под давлением ноги один за другим постепенно стали выходить из гнезда. Наконец весь провод отсоединился от розетки, и Сильвер незаметным движением ноги отпихнул его под кровать.

— Лэнгли, вы слушаете? — воскликнул он с энтузиазмом. — Диктую координаты. Широта 46.34944. Долгота 48.04917. Широта 48.8047222. Долгота…

— Что ж, Дариус, похоже, наши дела не так уж плохи, — сказал Феликс. — Теперь будем разбираться с авиалайнером.

ГЛАВА 17

Ария Кармен

«Викерс VC-10» поднялся на высоту тридцать тысяч футов где-то к востоку от Тегерана и продолжал свой спокойный и плавный полет в сторону Казахстана — одной из южных республик Советского Союза. «В любых других обстоятельствах, — думал Бонд, глядя в иллюминатор на залитые солнцем ледники Эльбурса, — это был бы замечательный день для полета». Сжав осколок стекла кончиками пальцев правой руки, он методично продолжал перетирать веревку на своем левом запястье — очень аккуратно и, как он рассчитывал, незаметно. «Слава богу, что мы находимся в салоне первого класса», — вдруг пришло ему в голову. Здесь расстояние между креслами гораздо больше, чем в экономклассе, где охранник, сидящий слева, мог бы почувствовать малейшее его движение.

Бонд постарался принять такую позу, в которой его старания перерезать веревку были бы как можно менее заметны. Он отвернулся в сторону, опустил голову и закрыл глаза, всем своим видом давая понять, что страшно измучен испытаниями, выпавшими на его долю; он рассчитывал, что охранники поверят, будто он окончательно сломлен и смирился с уготованной ему участью. По его прикидкам, до Златоуста-36 оставалось еще примерно полторы тысячи миль — более точно он подсчитать не мог, потому что не знал, в каком именно месте пустыни расположена база Горнера. Зато он знал, что крейсерская скорость «VС-10» составляет больше пятисот миль в час — эту цифру постоянно публиковали и в газетах, и во всех внутренних правительственных бюллетенях и справочниках, когда шла дискуссия о том, стоит ли закупать самолеты этого типа для «Бритиш оверсиз» за государственный счет.

По мнению Бонда, самолет находился в воздухе уже почти час, и если в течение следующих шестидесяти минут Скарлетт не появится, ему придется попытаться каким-то образом расправиться голыми руками с четырьмя хорошо подготовленными, а главное — вооруженными противниками. Оставался, конечно, шанс, что Кен Митчелл каким-то образом придет ему на помощь либо в схватке, либо со своего места за штурвалом, выполнив в нужный момент какой-нибудь выгодный для Бонда резкий маневр в воздухе. Но это казалось маловероятным. Митчелл не был похож на человека, способного на решительные действия: образцом Настоящего Поступка для него скорее всего было прохождение всех восемнадцати лунок на ежемесячном турнире где-нибудь в гольф-клубе Уокинга.

Бонд незаметно вывернул правое запястье до предела — так, чтобы по натянувшейся и впившейся в кожу веревке понять, насколько он продвинулся в своем кропотливом труде. Результаты были не слишком впечатляющие: каким бы острым ни казался осколок ветрового стекла джипа, при той амплитуде движений, которую Бонд был в состоянии себе позволить, перерезать тонкую нейлоновую веревку было не намного легче, чем толстый пеньковый канат.

Он понятия не имел, когда его собираются отвести в кабину и посадить за штурвал. Скорее всего в какой-то момент руки ему развяжут — хотя бы для того, чтобы ни у кого из следователей, которым вдруг случайно удастся обнаружить его труп под Златоустом-36, не возникло сомнений, что этот человек действовал по собственной воле и в полной мере отвечал за свои поступки. К сожалению, такое развитие событий никак не устраивало Бонда: когда он окажется в кабине пилота, будет уже слишком поздно. Нужно было начинать действовать еще до этого.

Бросив короткий взгляд на охранника, сидевшего рядом и неподвижно смотревшего в какую-то точку перед собой, Бонд чуть увеличил амплитуду пилообразных движений осколком. Это был его единственный шанс.



Когда Джей Ди Сильвер положил трубку на телефонный аппарат в номере двести тридцать четыре, он сказал Дариусу и Лейтеру, что ему нужно спуститься к машине.

— Меня не будет минут пять, — сказал он, — и я попросил бы вас пока не занимать телефон, поскольку нам должны перезвонить из Лэнгли. Линия должна быть свободна.

— Ясное дело, — ответил Феликс.

— Вот и хорошо, — буркнул Сильвер и вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь.

— Ну что ж, — сказал Дариус, — похоже, что не пройдет и часа, как над Каспийским морем закрутится самая настоящая карусель.

— И не говорите. Сильвер связался с Лэнгли напрямую. Я уверен, что они уже вышли на Пентагон. Дальше штаб американских ВВС даст нужным подразделениям команду на взлет… и прощай, экраноплан.

— Но как же быть с этим гражданским самолетом? — спросил Дариус. — Неужели вы считаете, что мы ничего не можем сделать?

— Слушайте, мы знаем, что если самолет должен нанести удар в то же самое время, что и экраноплан, значит, он уже некоторое время находится в воздухе. Мы также знаем, что все самолеты американских ВВС, в зоне досягаемости которых находится данный район советского воздушного пространства, наверняка рыщут вокруг границ Советского Союза. А уж больше, чем могут сделать они, Дариус…

— Значит — ничего?

Феликс развел руками:

— Еще три дня назад я занимался тем, что искал по всему Лос-Анджелесу куда-то запропастившихся актрисок. Чудеса я творить не могу. Что мне на самом деле нужно сейчас, так это завтрак. В вашей стране, извините за вопрос, умеют делать яичницу или угощают только фруктами?

— Я уверен, если хорошенько попросить, на кухне сумеют приготовить для вас яичницу, — отшутился Дариус, — но мы пока не можем им позвонить, потому что телефонная линия должна быть свободной. Чтобы из Лэнгли могли перезвонить.

— Ладно, придется мне самому пойти на кухню и попросить их о таком одолжении, — вздохнул Феликс. — Да в крайнем случае я и сам могу зажарить яичницу. Техасец не может работать на пустой желудок.

— Нет, это просто возмутительно, — сказал Дариус. — Я должен позвонить Бабаку, чтобы он передал шифровку в Лондон. Пусть и они подключаются. В конце концов, военно-воздушные силы Великобритании в таком важном деле будут не лишними. Военные быстрее политиков сумеют найти общий язык, им ведь не раз приходилось действовать в одной упряжке.

Он сел на край кровати и не то рассерженно, не то печально покачал своей красивой тяжелой головой.

В нескольких футах от него Феликс, вместо того чтобы идти на кухню, тяжело опустился на невысокий жесткий стул и пригладил левой рукой свои седые редеющие волосы.

Минуты три они просидели в полной тишине, глядя в пространство и время от времени встречаясь взглядами.

Внезапно Лейтер нарушил напряженную тишину:

— Куда к черту провалился этот Сильвер? Он сказал, что вернется через пять минут… — Лейтер бросил взгляд на часы, — а прошло уже десять.

Дариус внимательно взглянул на него. Тот не отвел взгляда.

Прошла еще минута, а Дариус все еще внимательно вглядывался в глаза Феликса. Ощущение было такое, что две не до конца сформулированные и высказанные мысли обрели наконец законченную форму где-то в пространстве между ними.

— У меня нехорошее предчувствие, — сказал наконец Феликс.

— Вот именно, — в тон ему ответил Дариус. — С каких это пор Лэнгли использует открытые телефонные линии, чтобы перезвонить?

— Господи!

В ту же секунду они оба бросились к телефону. Дариус оказался ближе и первым вытащил из-под кровати выдернутый из розетки провод.

Феликс громко выругался.

Дариус был уже у дверей.

— Хамид! — громко проорал он в коридор. — Поехали!

Ждать лифта времени не было. Все трое бросились бежать вниз по лестнице так быстро, как только могли; правда, ковыляющий на протезе Феликс отставал от своих здоровых спутников. Когда он вышел, Хамид уже подогнал к дверям гостиницы свой серый «кадиллак».

Дариус что-то крикнул на фарси, и Хамид вжал педаль газа в пол. В следующее мгновение он отпустил сцепление, и колеса несколько раз провернулись вхолостую. Сорвавшись с места, машина оставила на набережной Ноушехра две жирные черные полосы, нанесенные жженой резиной, содранной с шин. Обернувшись к Феликсу, Дариус сказал:

— Я велел ему везти нас из центра к одной телефонной будке на окраине, которую я приметил еще на подъезде к Ноушехру. Я свяжусь оттуда с Тегераном. Бабак может передать по радио на секретной волне всю необходимую информацию в Лондон, пусть они там поднимут в воздух столько самолетов, сколько есть в этом регионе. Чует мое сердце, что действовать через Лэнгли нельзя. Ничего мы от них не дождемся.

Феликс опять выругался:

— Какой-то минимальный запас времени у нас еще наверняка есть. Но я даже не знаю, делает ли Кармен то, что ему велели из Вашингтона, или ведет здесь свою собственную игру.

— В данный момент, — возразил Дариус, — это не имеет значения. Главное, мы знаем, что сами делаем то, что считаем нужным. В любом случае с Сильвером все скоро выяснится. Подождите, похоже, за нами хвост.

В тот момент, когда Хамид закладывал поворот, Феликс посмотрел в заднее окно. Их нагонял запыленный черный «понтиак».

— Этого только не хватало! — воскликнул Феликс. — У меня с собой только это. — Из кармана пиджака он вытащил «Кольт М-1911». — Неплохо бьет на семьдесят пять ярдов, но — с поправкой на его преклонный возраст.

— Попробуйте их пугнуть, — сказал Дариус. — Может, отвяжутся.

— Есть еще одна маленькая сложность, — объявил Феликс, потрясая своим крюком. — Этой рукой я как раз и стрелял.

Дариус взял револьвер, перебрался на заднее сиденье, выдавил заднее стекло и пальнул по черному «понтиаку», который в ту же секунду резко вильнул в сторону, выскочил на тротуар, но затем все же сумел вернуться на проезжую часть.

— Аллах акбар! — воскликнул Хамид.

— Рули, парень, — сказал Феликс, опускаясь пониже, чтобы не быть мишенью в проеме выбитого заднего стекла. — Это Кармен?

— Пока не вижу, — ответил Дариус. — Быстрей, Хамид! Гони, гони, гони!

На пути «кадиллака» оказалось несколько торговых лотков. Под колеса машины попала корзина с апельсинами, фонтаном разлетевшимися по всей улице. Хамид нажал на педаль газа еще сильнее, и большая машина, взревев мотором, проскочила через железнодорожные пути, ведущие к невысоким холмам за пределами городка. Переезд не был оборудован ни семафором, ни шлагбаумом, а у Хамида и его спутников не было времени, чтобы притормозить и посмотреть, не идет ли поезд. На этот раз им просто повезло. «Кадиллак» уходил по извилистой дороге прочь от города.

Дариус приподнял голову, выглянул в проем заднего окна и тщательно прицелился. Держа кольт обеими руками, он снова выстрелил.

Пуля разбила вдребезги ветровое стекло «Понтиака», и теперь над рулем можно было видеть бледное потное лицо, чем-то напоминающее морду терьера, и рыжеватые пряди волос, прилипшие ко лбу.

— Это Кармен, — сказал Феликс. — Ну, он у нас свое получит.