— Нарушаете собственные правила, профессор? — заметил Квери, развязывая шарф. — Ох, уж эти богатеи.

— Забыл, что прихватил ее с собой.

— Как же, забыл… К тебе или ко мне?

— Не знаю. А это имеет значение? Ладно, к тебе.

Чтобы попасть в офис Квери, требовалось пройти через этаж продаж. Японские биржи закрывались через пятнадцать минут, европейские начнут работать в девять, и уже четыре дюжины квонтов, [18]как их называли на внутреннем жаргоне, трудились в поте лица. Никто не повышал голоса, и если они разговаривали, то только шепотом. Большинство молча смотрели в свои шесть мониторов. Гигантские плазменные телевизоры с выключенным звуком были настроены на каналы «Си-эн-би-си» и «Терминал Блумберга», в то время как под экраном сияющий строй цифровых часов бесшумно сообщал время в Токио, Пекине, Москве, Женеве, Лондоне и Нью-Йорке. Именно такие звуки издавали деньги во второй декаде XXI века, и лишь изредка тишину нарушал стук пальцев по клавишам, указывавший на присутствие в помещении людей.

Хоффман поднял руку, прикоснулся к жесткой улыбке своей раны, и ему вдруг стало интересно, насколько она заметна. «Может, стоит начать носить бейсболку?» — подумал он. Почувствовал, что выглядит невероятно бледным, что к тому же не брился, и потому старался избегать встречаться глазами с подчиненными, что, впрочем, не составляло особого труда, потому что никто не поднимал головы, когда он проходил мимо.

Квонты Хоффмана на девять десятых были мужчинами, хотя он и сам не смог бы объяснить почему. Это не являлось политикой компании; просто складывалось впечатление, что только мужчины приходили устраиваться на работу.

Как правило, они представляли собой беженцев от двух бед образования: низкой зарплаты и высоких цен. Полдюжины пришли из проекта Большого адронного коллайдера. Хоффман даже не рассматривал возможность приема в компанию тех, у кого не имелось степени доктора философии [19]по математике или физике; у пятнадцати верхних процентов все докторские диссертации должны были пройти независимую оценку. Национальность и коммуникабельность не имели ни малейшего значения, и в результате платежная ведомость Хоффмана временами напоминала конференцию ООН, посвященную синдрому Аспергера. [20]Квери называл это «Мир простаков». Прошлогодние бонусы равнялись примерно полумиллионам долларов.

Только пять старших управляющих имели отдельные кабинеты — главы отделов финансов, рисков и операций, сам Хоффман, президент компании, и Квери, генеральный директор. Кабинеты представляли собой стандартные звуконепроницаемые стеклянные кубы с белыми венецианскими шторами, бежевыми коврами и скандинавской мебелью из светлого дерева и хрома. Окна кабинета Квери выходили на улицу и расположенный на противоположной стороне частный немецкий банк, спрятанный от посторонних глаз за толстыми оконными сетками.

Квери находился в процессе строительства шестидесятипятиметровой суперъяхты, которую он заказал у Бенетти из Виареджио. Проекты в рамках и зарисовки художников украшали стены его кабинета, а на столе стоял макет. Корпус по всему периметру, чуть ниже палубы, будет отделан фонариками, включающимися и выключающимися, а также меняющими цвет при помощи специального брелка во время обедов на корме. Квери собирался назвать ее «Трейд Альфа». [21]Хоффман, которого вполне устраивал его «Хоби кэт», сначала забеспокоился, что их клиенты посчитают такую показушность Квери свидетельством того, что они зарабатывают слишком много денег. Но, как и всегда, оказалось, что Квери разбирается в психологии лучше его. «Нет, нет, они будут в восторге и станут всем об этом рассказывать. „Вы представляете, сколько эти парни зарабатывают?“ — будут говорить они. И, поверь мне, еще больше захотят стать частью происходящего. Они мальчики. Стадо».

Он сел напротив своей модели и посмотрел на Хоффмана через один из трех бассейнов.

— Кофе? Завтрак?

— Только кофе. — Хоффман сразу подошел к окну.

Квери нажал на кнопку вызова секретарши.

— Два черных кофе, немедленно. И тебе следует выпить воды, — сказал он спине Хоффмана. — Ты же не хочешь, чтобы у тебя было обезвоживание. — Но Александр его не слушал. — И еще негазированной воды, милочка. А мне принеси, пожалуйста, банан и йогурт. Жену уже пришел?

— Еще нет, Хьюго.

— Пришли его сюда сразу, как только он появится. — Он посмотрел на Хоффмана. — Там происходит что-то интересное?

Тот стоял, опираясь руками о подоконник, и смотрел вниз, на улицу. На противоположном углу группа пешеходов ждала, когда включится зеленый свет, хотя на дороге не было машин. Понаблюдав за ними пару мгновений, Хоффман яростно пробормотал:

— Проклятые швейцарцы, настоящие задницы…

— Это правда, но вспомни про то, что эти проклятые задницы позволяют нам платить налоги в размере восьми и восьми десятых процента, и тебе станет легче.

Хорошо сложенная, веснушчатая женщина в блузке с глубоким вырезом и каскадом темно-рыжих волос вошла в кабинет без стука: австралийка, заместительница Хьюго. Хоффман никак не мог вспомнить, как ее зовут. Он подозревал, что она бывшая подружка Квери, которая миновала установленный им возраст отставки — тридцать один, — и он нашел ей более легкую работу на новом месте. Она держала в руках поднос, а у нее за спиной маячил мужчина в темном костюме и черном галстуке, с перекинутым через руку коричневым плащом.

— Месье Жену пришел, — доложила она и ласково спросила: — Как ты себя чувствуешь, Алекс?

Хоффман повернулся к Квери:

— Ты ей рассказал?

— Да, позвонил из больницы. Она организовала для нас машину. А что такое? Это же не секрет, или я ошибаюсь?

— Я бы предпочел, чтобы в офисе ничего не знали, если ты не против.

— Ясное дело, как пожелаешь. Ты никому ничего не станешь рассказывать, Эмбер, договорились?

— Разумеется, Хьюго. — Она озадаченно посмотрела на Хоффмана. — Извини, Алекс.

Тот помахал в ответ рукой, взял с подноса свой кофе и вернулся к окну. Пешеходы шли через дорогу; с грохотом остановился трамвай, двери открылись, и по всей длине появились пассажиры, как будто вдоль его бока провели ножом, и они начали вываливаться наружу. Хоффман пытался разглядеть лица, но людей оказалось слишком много, и они быстро расходились в разные стороны. Александр сделал глоток кофе. Обернувшись, он увидел в кабинете, дверь которого была закрыта, Жену. Он и Квери что-то говорили, но он прослушал, и сейчас только сообразил, что в кабинете повисла тишина.

— Извините?

— Я сказал мистеру Квери, доктор Хоффман, — терпеливо начал Жену, — что разговаривал кое с кем из своих бывших коллег из женевской полиции. Они обнародовали описание человека, проникшего к вам в дом. В данный момент там работают эксперты-криминалисты.

— Инспектора, которому поручено расследование, зовут Леклер, — сказал Хоффман.

— Да, я его знаю. Но, к сожалению, он вот-вот выйдет на пенсию. И выглядит все так, будто это дело завело его в тупик. — Жену поколебался пару мгновений и спросил: — Могу я задать вам вопрос, доктор Хоффман: вы уверены, что все ему сказали? С вашей стороны было бы правильнее быть с ним максимально откровенным.

— Разумеется, я ему все рассказал. С чего бы мне что-то утаивать? — Хоффману было наплевать на тон, каким он это произнес.

— Мне нет дела до того, что думает инспектор Клузо [22]— вмешался Квери. — Меня интересует, каким образом сумасшедшему удалось миновать систему охраны в доме Алекса? И если он прошел мимо нее один раз, сможет ли он это повторить? Далее: если он сумел забраться в его дом, пройдет ли он сюда, в наш офис? Насколько я понимаю, мы именно за это тебе платим, Морис? За безопасность.

Бледные щеки Жену вспыхнули.

— Это здание прекрасно защищено, не хуже любого другого в Женеве. Что до дома доктора Хоффмана, в полиции говорят, что преступник знал коды ворот, главной двери и, возможно, самой системы охраны. Ни одна система безопасности в мире от такого не защитит.

— Я сегодня вечером поменяю все коды, — сказал Хоффман. — И в будущем буду принимать решение, кому их называть.

— Уверяю вас, доктор Хоффман, в нашей компании комбинации были известны только двум людям — мне и одному из моих техников. С нашей стороны никакой утечки быть не могло.

— Это вы так говорите. Но он мог получить коды где-нибудь в другом месте.

— Хорошо, давайте на время оставим коды, — снова вмешался Квери. — Главное сейчас, пока не будет пойман злодей, я хочу, чтобы Алексу обеспечили надежную защиту. Что для этого потребуется?

— Разумеется, постоянный охранник в доме, один из моих людей уже находится там. По крайней мере, еще два человека, которые будут дежурить ночью, — один патрулировать территорию вокруг дома, другой находиться внутри, около входной двери. На время передвижения доктора Хоффмана по городу я хочу предложить водителя, прошедшего контртеррористическую подготовку, и одного офицера безопасности.

— Они будут вооружены?

— Вам решать.

— Что скажете, профессор?

Час назад Хоффман категорически отказался бы от этих предложений, объявив их абсурдными. Но призрак в трамвае подорвал его решимость. Короткие вспышки паники, точно лесной пожар, то и дело возникали в его сознании.

— Я хочу, чтобы за Габриэль тоже приглядывали. Мы считаем, что маньяк охотился за мной; а если его интересовала она?

Жену делал записи в своем личном органайзере.

— Да, мы можем это сделать.

— Пока его не арестуют, договорились? Затем мы сможем вернуться к обычной жизни.

— А как насчет вас, мистер Квери? — спросил Жену. — Следует ли нам позаботиться и о вашей безопасности?

Хьюго рассмеялся:

— Единственное, что может стать причиной моей бессонницы, — это судебный иск по поводу отцовства.



— Ладно, — сказал Квери, когда Жену ушел, — давай поговорим о презентации, если ты, конечно, в состоянии в ней участвовать.

— Я в состоянии.

— Хорошо, и поблагодарим за это Господа. Девять инвесторов — все наши клиенты, как мы и договаривались. Четыре учреждения, три с ультрасолидным собственным капиталом, два семейных дела и куропатка на персиковом дереве.

— Куропатка?

— Ладно, не куропатка. Согласен, никаких куропаток. — Квери находился в отличном настроении. На две трети он был игроком, но на одну — продавцом, и прошло довольно много времени с тех пор, как эта часть его сущности имела возможность расправить крылья. — Основные правила таковы. Первое: они подписывают документ о неразглашении всего, что узнают о нашем компьютерном обеспечении. Второе: каждый из них может привести одного, предварительно выбранного профессионального советника. Они прибудут через полтора часа. Предлагаю тебе принять душ и побриться перед их появлением: нам нужно, чтобы ты выглядел блестящим эксцентриком, а не полным безумцем. Ты уж не обижайся на мои слова. Сообщишь им наши принципы, мы покажем компьютеры и все, что с ними связано. Я буду болтать и шутить, а потом мы пригласим их на ленч в «Бо Риваж».

— Сколько мы рассчитываем получить?

— Я хотел бы миллиард, но соглашусь на семьсот пятьдесят миллионов.

— А комиссия? Что мы решили? Оставим два двадцать?

— Твое мнение?

— Я не знаю. Это твоя область.

— Если мы назовем цифру выше, чем принятая, то будем выглядеть жадными, ниже — лишимся их уважения. Учитывая наши успехи в данной области, это рынок, но я все равно склоняюсь к двум двадцати. — Квери отодвинул стул и положил на стол ноги одним легким уверенным движением. — Сегодня для нас очень важный день, Алекс. Мы целый год готовились к тому, чтобы им это показать. И они с нетерпением ждут нашей презентации.

Два процента годовых с миллиарда долларов равнялись двадцати миллионам, и это всего лишь за то, что он пришел сегодня утром на работу. Поощрительная премия в двадцать процентов с вложения в миллиард долларов, если эти двадцать процентов вернутся — скромные деньги по меркам Хоффмана, — еще сорок миллионов в год. Иными словами, ежегодный доход в шестьдесят миллионов долларов за работу, которая займет половину утра, и еще два часа мучительной болтовни в дорогом ресторане. Даже Хоффман был готов за это пострадать.

— А кто именно к нам приедет? — спросил он.

— Ну ты же знаешь, обычные подозреваемые. — Квери в течение десяти минут рассказывал о гостях. — Но тебе нет нужды беспокоиться. Я возьму их на себя. Ты только расскажи им про свои драгоценные алгоритмы. А теперь иди, отдохни немного.

Глава 5

Едва ли существует способность человека более важная для его интеллектуального прогресса, чем внимание. Животные обладают этим качеством — например, кошка, наблюдающая за норкой мышки, когда она готовится прыгнуть на свою жертву. Чарлз Дарвин. Происхождение человека (1871)
Кабинет Александра ничем не отличался от кабинета Квери, если не считать отсутствия чертежей яхты и любых других украшений за исключением трех фотографий в рамках. На одной из них Габриэль, снятая на пляже Памплон в Сен-Тропе, смеялась, глядя в камеру; солнце освещало ее лицо со следами засохшей соли на щеках после долгого заплыва в море. Хоффман никогда не видел человека, столь же полного жизни, и всякий раз, когда на нее смотрел, у него поднималось настроение.

На другой сам Александр, в 2001 году, в жесткой желтой шляпе стоял на глубине 175 метров под землей, в туннеле, в котором будет находиться Большой адронный коллайдер. Третья изображала Квери в смокинге — он получал в Лондоне премию, как лучший менеджер года Алгоритмического хеджевого фонда от министра правительства лейбористов. Как и следовало ожидать, Александр отказался присутствовать на церемонии. Хьюго поддержал его решение, что позволило повысить таинственность компании.

Хоффман закрыл дверь и обошел прозрачные стены своего кабинета, опуская жалюзи. Потом повесил на крючок плащ, вытащил из кармана диск с результатами сканирования своего мозга и постучал по нему костяшками пальцев, раздумывая, что делать дальше. На его письменном столе ничего не лежало и не стояло, за исключением шести экранов информационной системы Блумберга, клавиатуры, мыши и телефона. Он сел в ортопедическое вращающееся кресло с подголовником и пневматическим механизмом наклона, которое стоило две тысячи долларов. Затем открыл нижний ящик и засунул диск подальше, чтобы больше его не видеть. Захлопнув ящик, включил компьютер. В Токио Никкэй 225 [23]опустился к закрытию торгов на 3,3 процента. Корпорация «Мицубиси» потеряла 5,4 процента, «Джепэн петролеум эксплорейшн компани» — 4 процента и «Никон» — 3,5 процента. Фондовый индекс «Шанхай композит» упал на 4,1 процента — минимум за последние восемь месяцев.

«Все превращается в беспорядочное бегство», — подумал Хоффман.

Внезапно, еще до того, как он понял, что происходит, экраны начали расплываться у него перед глазами, и он заплакал. У него задрожали руки, он услышал тихий вой, верхняя часть тела конвульсивно задергалась.

«Я разваливаюсь на кусочки», — подумал он, в полнейшем расстройстве опустив голову на стол.

И в то же время Александр отстраненно наблюдал за своим срывом, словно находился на потолке и смотрел на себя сверху. Он быстро и тяжело дышал, как загнанный зверь. Через пару минут, когда приступ прошел и Хоффман сумел восстановить дыхание и понял, что чувствует себя гораздо лучше, его охватила легкая эйфория — дешевый катарсис после слез: он вдруг сообразил, что это может войти в привычку. Александр сел, снял очки, вытер глаза дрожащими кончиками пальцев и нос тыльной стороной ладони, потом щеки.

— Господи, — прошептал он. — Господи.

Пару минут Хоффман просидел в полнейшей неподвижности, пока не ощутил уверенность, что окончательно пришел в себя. Затем встал, подошел к плащу и взял книгу Дарвина. Положив ее на письменный стол, сел в кресло. Зеленая ткань — прошло сто тридцать восемь лет с момента издания — успела слегка потускнеть. Да и вообще, книга совершенно не соответствовала его кабинету, в котором не было ни одного предмета старше шести месяцев. После некоторых колебаний Хоффман открыл ее на том месте, где закончил чтение вскоре после полуночи.


«Глава XII. Неожиданность — Удивление — Страх — Ужас».


Хоффман вытащил закладку и разгладил ее. «Розенгартен энд Нидженхьюз, антикварные научные и медицинские книги», основана в 1911 году.

Он потянулся к телефону, после коротких колебаний принял решение и набрал номер магазина в Амстердаме.

Довольно долго никто не брал трубку: но тут удивляться не следовало, часы показывали только восемь тридцать утра. Хоффман к времени относился своеобразно: если он сидел за своим письменным столом, то остальные тоже должны были работать.

Александр не клал трубку, размышляя об Амстердаме. Ему довелось побывать там дважды, и город поразил его своей элегантностью и бережным отношением к истории; этот город обладал разумом. Хоффман решил, что нужно будет съездить туда с Габриэль, когда он разберется со своими проблемами. Они смогут покурить травку в кафе — ведь в Амстердаме все так поступают? — а потом будут весь день заниматься любовью в изящной спальне модного отеля.

Александр слушал длинные гудки в трубке и представил, как телефон звонит в пыльной книжной лавке, откуда через панели толстого викторианского стекла открывается вид на мощенную булыжником улочку, деревья и канал. Высокие полки и расшатанные лестницы; старинные инструменты, сделанные из полированной латуни — секстант и микроскоп; старый библиофил, сутулый и лысый, поворачивает ключ в замке и спешит к письменному столу, чтобы поднять трубку…

— Goedemorgen. Rosengaarden en Nijenhuise.

Голос оказался молодым и женским; мелодичным и протяжным.

— Вы говорите по-английски? — спросил Хоффман.

— Да. Чем я могу вам помочь?

Он откашлялся и наклонился вперед.

— Похоже, вчера вы прислали мне книгу. Меня зовут Александр Хоффман. Я живу в Женеве.

— Хоффман? Да, доктор Хоффман! Естественно, я помню. Первое издание Дарвина. Красивая книга. Вы ее уже получили? Надеюсь, никаких проблем с доставкой не возникло.

— Да, получил. Но с книгой нет никакой записки, поэтому я не знаю, кого мне следует благодарить. Вы можете сообщить мне эту информацию?

Последовала небольшая пауза.

— Вы сказали, вас зовут Александр Хоффман?

— Совершенно верно.

На этот раз пауза была дольше, и, когда девушка заговорила снова, в ее голосе послышалось смущение.

— Вы сами купили эту книгу, доктор.

Александр прикрыл глаза. Когда он снова их открыл, ему показалось, что все в его кабинете слегка сместилось.

— Это невозможно, — сказал он. — Я ее не покупал. Должно быть, кто-то назвался моим именем.

— Но вы сами за нее заплатили. Вы уверены, что ничего не забыли?

— Как я за нее заплатил?

— Вы перевели деньги из банка.

— Сколько?

— Десять тысяч евро.

Свободной рукой Хоффман ухватился за край стола.

— Подождите минутку. Как такое могло произойти? Кто-то зашел в ваш магазин и сказал, что его зовут Александр Хоффман?

— Магазина нет. Уже пять лет. Мы рассылаем книги по почте. Остался только склад, который находится в пригороде Роттердама.

— Но тогда кто-то должен был разговаривать со мной по телефону?

— Нет, теперь мы очень редко говорим с клиентами по телефону. Мы получаем заказы по электронной почте.

Хоффман зажал трубку между подбородком и плечом, запустил свою электронную почту и начал просматривать сообщения.

— И когда я отправил вам заказ?

— Третьего мая.

— Что ж, я смотрю на отправленные мной в этот день письма и могу вас заверить, что среди них нет такого сообщения. Какой там стоит адрес?

— А. Хоффман «Хоффман инвестмент текнолоджиз.ком».

— Да, адрес мой. Но я не вижу, чтобы я отправлял письмо в ваш магазин.

— Быть может, вы послали его с другого компьютера?

— Нет, я уверен, что не делал этого.

Но как только Александр произнес последние слова, он почувствовал, как его покидает уверенность, наваливается слабость и паника, словно у его ног разверзлась пропасть. Рентгенолог упомянула, что слабоумие может быть возможным следствием белых точек, обнаруженных при сканировании его мозга. Возможно, он послал сообщение с мобильного телефона или ноутбука, или с компьютера, стоящего дома, а потом начисто об этом забыл — но даже если так случилось, должны были остаться какие-то следы?

— Что именно написано в моем письме? Вы можете его прочитать?

— Никакого послания не было. Процесс автоматизирован. Клиент щелкает по названию в нашем онлайновом каталоге и заполняет специальную форму — фамилия, адрес, способ платежа… — Должно быть, она заметила неуверенность в его голосе и заговорила осторожнее. — Надеюсь, вы не собираетесь аннулировать заказ?

— Нет, я просто хочу разобраться. Вы говорите, что деньги пришли через банк. С какого счета вы их получили?

— Эту информацию я не имею права раскрывать.

Хоффман собрал все оставшиеся силы.

— Послушайте меня. Очевидно, я стал жертвой серьезного мошенничества. Речь идет о краже личности. И я наверняка аннулирую заказ и передам дело в руки полиции и моих адвокатов, если вы не сообщите мне номер счета прямо сейчас, чтобы я мог выяснить, что происходит.

Женщина довольно долго молчала.

— Я не имею права раскрывать подобную информацию по телефону, — холодно заговорила она, — но могу отправить ее по электронному адресу, с которого пришел заказ. Более того, немедленно. Вас устроит?

— Да, вполне. Благодарю вас.

Хоффман положил трубку и выдохнул. Потом поставил локти на письменный стол и подпер кончиками пальцев голову, не сводя взгляда с монитора. Казалось, время течет очень медленно, но прошло лишь двадцать секунд, и он получил сообщение по электронной почте. Никакого приветствия, лишь последовательность из двадцати цифр и букв, а также имя владельца счета: А. Дж. Хоффман. Он тупо посмотрел на строку и вызвал по интеркому секретаршу.

— Мари-Клод, вы можете прислать мне номера моих личных счетов? Прямо сейчас, пожалуйста.

— Конечно.

— Вы следите за кодами безопасности моего дома?

— Да, доктор Хоффман.

Мари-Клод, энергичная уроженка Швейцарии примерно пятидесяти пяти лет, работала на Хоффмана уже пять лет. Она единственный человек во всем здании не обращалась к нему по имени. Александр не мог себе представить, чтобы она оказалась замешана в каких-то противоправных действиях.

— И где вы их храните?

— В вашем личном файле моего компьютера.

— Вас кто-нибудь спрашивал о них?

— Нет.

— Вы говорили о них с кем-нибудь?

— Конечно, нет.

— Даже с мужем?

— Мой муж умер в прошлом году.

— В самом деле? О, да, извините. Вчера ночью в мой дом кто-то проник. Полиция, возможно, задаст вам несколько вопросов. Я хотел, чтобы вы были готовы.

— Да, доктор Хоффман.

Дожидаясь, пока она пришлет ему номера счетов, Александр листал книгу Дарвина. В содержании он нашел главу «Подозрительность».


«Сердце человека может быть наполнено чернейшей ненавистью или подозрениями, или изъедено завистью и ревностью; однако все эти чувства сразу не ведут к действию, обычно они длятся некоторое время, и внешне никак не проявляются…»


Со всем уважением к Дарвину, но опыт Хоффмана подсказывал, что ученый ошибался. Его собственное сердце было наполнено чернейшими подозрениями, и он не сомневался, что это отражается на его лице — в опущенных уголках рта и мрачном, сузившемся взгляде. Кто слышал о краже личности, сделанной для того, чтобы преподнести подарок жертве? Кто-то пытается свести его с ума: вот что происходит. Они хотят заставить его усомниться в собственном здравом смысле, а возможно, намерены его убить. Или так, или он действительно сходит с ума.

Хоффман поднялся на ноги и принялся расхаживать по кабинету. Раздвинул жалюзи и посмотрел в операционный зал. Есть ли у него здесь враг?

Его шестьдесят квонтов были разбиты на три команды. Развитие — они занимались разработкой и тестированием алгоритмов. Технология — эта команда превращала прототипы в оперативные средства. Исполнители непосредственно наблюдали за торговлей.

Некоторые из них были странными, тут не могло быть никаких сомнений. К примеру, венгр Имре Сабо — когда он шел по коридору, то прикасался к каждой дверной ручке. А еще один парень все ел при помощи ножа и вилки, даже бисквиты или картофель фри из пакетика. Хоффман нанимал всех лично, не обращая внимания на причуды, однако знал своих людей не слишком хорошо. Они являлись его коллегами, но не друзьями. Сейчас он об этом жалел.

Александр опустил жалюзи и вернулся к терминалу. Список банковских счетов уже появился. У него их было восемь — швейцарские франки, доллары, фунты, евро, текущий счет, депозит, офшор и общий. Хоффман сверил номера с присланным ему из Голландии. Ни один не совпал. Несколько секунд он постукивал пальцами по столу, потом снял трубку и позвонил своему старшему финансисту Лин Джулону.

— Эл-Джи? Это Алекс. Сделай мне одолжение, проверь для меня номер счета, ладно? Счет на мое имя, но я не знаю, откуда он взялся. Я хочу знать, есть ли он в нашей системе… — Он переслал номер из книжного магазина. — Я тебе его сейчас посылаю. Получил?

— Да, — ответил финансист через несколько секунд. — Кое-что я могу сказать сразу: он начинается с «КАО» — сокращение для долларового счета на Каймановых островах.

— Он может иметь какое-то отношение к нашей компании?

— Я проверю. У тебя какие-то проблемы?

— Нет. Просто я хочу кое-что проверить. И я буду благодарен, если это останется между нами.

— Хорошо, Алекс. Сочувствую…

— Я в порядке, — быстро сказал Хоффман. — Ничего страшного не случилось.

— Ну вот и хорошо. Кстати, Гана с тобой говорил?

Гана — Ганапати Раджамани — отвечал за риски.

— Нет, а в чем дело? — сказал Хоффман.

— Ты поручил покупать «Проктор энд Гэмбл» вчера ночью? Два миллиона по шестьдесят два за акцию?

— И что?

— Гана встревожен. Он утверждает, что ты перешел грань. Он хочет собрать Комитет риска.

— Ну пусть поговорит с Хьюго. И дай мне знать о счете, хорошо?

Хоффман слишком устал, чтобы заниматься чем-то еще. Он соединился с Мари-Клод и попросил, чтобы его не беспокоили в течение часа. Потом выключил мобильник, улегся на диван и попытался представить, кто мог украсть его имя, чтобы купить редкую книгу викторианских времен, использовав долларовый счет с Каймановых островов, который якобы принадлежит ему. Однако ничего не придумал и заснул.



Инспектор Леклер знал, что шеф женевского полицейского департамента, настоящий фанатик пунктуальности, неизменно появляется в своем кабинете на бульваре Карл-Фогт ровно в девять часов и первым делом читает отчет о происшествиях в кантоне за ночь. Поэтому, когда в восемь минут десятого у него на столе зазвонил телефон, инспектор не сомневался, кому он понадобился.

— Жан-Филипп? — раздался энергичный голос.

— Доброе утро, шеф.

— Нападение на американского банкира Хоффмана.

— Да, шеф?

— Что у нас есть?

— Он покинул университетскую больницу, отказавшись от госпитализации. Судебные эксперты сейчас находятся в его доме. Мы составили словесный портрет возможного грабителя. Один из наших людей следит за домом. Вот, пожалуй, и всё.

— Значит, никто серьезно не пострадал?

— Видимо, да.

— Уже неплохо. И какие можно сделать выводы?

— Все очень странно. Дом напоминает крепость, однако преступник каким-то образом проник внутрь. Он принес с собой наручники и кляп, но находился на кухне и готовил ножи. А все закончилось тем, что он ударил Хоффмана по голове и сбежал. Ничего не украдено. Честно говоря, у меня складывается впечатление, что хозяин не рассказал нам всей правды, но я не понял, поступает он так сознательно или сам плохо понимает, что случилось.

Наступило недолгое молчание. Леклер слышал, что в кабинете шефа кто-то двигается.

— Ты уже заканчиваешь смену?

— Да, я собирался уходить, шеф.

— Сделай одолжение, отработай еще одну смену, ладно? Мне уже звонил министр финансов, спрашивал, что происходит. Будет замечательно, если ты как можно быстрее доведешь дело до конца.

— Министр финансов? — удивленно повторил Леклер. — А почему он проявил к этому делу такой интерес?

— Ну, обычная история, я полагаю. Один закон для богатых, другой — для бедных. Держи меня в курсе, хорошо?

Повесив трубку, Леклер тихонько выругался, поплелся в коридор к кофейному автомату и получил чашку очень черного и неожиданно отвратительного эспрессо. Показалось, что в глаза ему швырнули песка. Заболели носовые пазухи.

«Я слишком стар для этого», — подумал он.

К тому же ему было нечего делать: он отправил одного из своих помощников побеседовать с прислугой. Леклер вернулся в свой кабинет, позвонил жене и сказал, что не приедет домой. Потом вошел в Интернет, чтобы выяснить, нет ли там чего-нибудь о докторе Александре Хоффмане, физике и менеджере хедж-фонда, но, к своему удивлению, не нашел практически ничего — ни статьи в Википедии, ни в газете и ни одной фотографии. Однако министр финансов проявил интерес к расследованию.

«Проклятье, а что такое хедж-фонд?» — подумал Леклер. Он нашел определение: — «Частный инвестиционный фонд, который может вкладывать средства в большое количество проектов, используя разнообразные стратегии для поддержания хеджированного портфолио, способного защитить своих инвесторов от колебаний рынка».

И тут Леклеру не удалось извлечь для себя ничего полезного. Он снова обратился к своим записям. Во время их беседы Хоффман сказал, что восемь последних лет он работал в финансовой сфере; а за шесть лет до этого — над созданием Большого адронного коллайдера. Так уж получилось, что Леклер был знаком с бывшим инспектором полиции, который сейчас трудился в системе безопасности ЦЕРНа. Он позвонил ему — и уже через пятнадцать минут сидел за рулем своего маленького «Рено», медленно продвигаясь вперед по запруженным утренним улицам.

Инспектор направлялся на северо-запад от аэропорта, по Рут-де-Мерен и мрачному индустриальному району Зимейза. Впереди, на фоне далеких гор, вставал огромный ржавого цвета деревянный глобус ЦЕРНа; казалось, он поднимается над распаханными полями, точно гигантский анахронизм: таким в 1960 году виделось будущее.

Леклер припарковался и направился к входу в главное здание. Он назвал свое имя и прикрепил значок гостя к штормовке. Дожидаясь, когда его знакомый спустится, изучал небольшую выставку в вестибюле. Очевидно, тысяча шестьсот сверхпроводящих магнитов, каждый из которых весил около тридцати тонн, были расположены у него под ногами в круговом туннеле, длиной в двадцать семь километров. Там частицы разгонялись до такой скорости, что проходили весь круг одиннадцать тысяч раз за секунду. Соударения пучков лучей с энергией в семь триллионов электрон-вольт на протон должны были помочь понять принципы происхождения вселенной, открыть новые измерения и объяснить природу темной материи. Леклер никак не мог понять, какое все это имеет отношение к финансовым рынкам.



После десяти начали прибывать люди, приглашенные Квери. Первыми появилась пара из Женевы — Этьен Мюсар, пятидесяти шести лет, и его младшая сестра Кларисса — они приехали на автобусе.

— Они придут пораньше, — предупредил Хьюго Хоффмана. — Они всегда появляются первыми.

Вечно безвкусно одетые, не имеющие семей, они жили вместе в маленькой квартире с тремя спальнями в Ланей, [24]которую унаследовали от родителей. Они водили машину. У них не бывало праздников. Они очень редко ели в ресторанах. По оценкам Квери, личное состояние мистера Мюсара составляло около семисот миллионов евро, а мадемуазель Мюсар — пятьсот пятьдесят. Дед их матери, Робер Фейзи, владел частным банком, который был продан в восьмидесятых годах прошлого века сразу после скандала, связанного с еврейскими состояниями, захваченными нацистами и размещенными в этом банке во время Второй мировой войны. Вместе с Мюсарами пришел их семейный адвокат, доктор Макс-Альберт Галлан, чья фирма, ко всеобщему удовольствию, обслуживала также «Хоффман инвестмент текнолоджиз». Именно благодаря Галлану Квери познакомился с Мюсарами.

— Они относятся ко мне как к сыну, — продолжал Квери. — Ведут себя с поразительной грубостью и постоянно жалуются.

За унылой парочкой появился, пожалуй, самый экзотичный из всех клиентов Хоффмана — Эльмира Гюльжан, тридцативосьмилетняя дочь президента Казахстана. Она закончила INSEAD [25]в Фонтенбло и постоянно проживала в Париже. Эльмира управляла частью семейного состояния Гюльжанов, которая находилась за границей — в 2009 году ЦРУ оценивало его в 19 миллиардов долларов. Квери умудрился познакомиться с ней, когда катался на лыжах в Валь-д’Изере. В данный момент Гюльжаны вложили 120 миллионов долларов в хедж-фонд, и Квери рассчитывал, что они удвоят эту сумму.

На склонах гор Квери сумел подружиться и с ее многолетним любовником, Франсуа де Гомбар-Тоннелем, парижским адвокатом, пришедшим вместе с ней. Эльмира Гюльжан вышла из своего бронированного «Мерседеса» в изумрудно-зеленом шелковом сюртуке и таком же шарфике, удерживавшим великолепные блестящие черные волосы. Квери встречал ее в вестибюле.

— Только не дай себя обмануть, — предупредил он Хоффмана. — Она выглядит так, словно только что вернулась со скачек, но можешь не сомневаться, она с легкостью справится с работой у Голдмана. И она может без проблем организовать через своего папочку, чтобы тебе вырвали ногти.

Следующими на лимузине прибыла пара американцев из отеля «Президент Уилсон», находящегося на другой стороне озера. Они специально прилетели на презентацию из Америки. Эзра Клейн являлся главным аналитиком «Уинтер Бэй», фонда фондов, который, по словам их рекламы, «стремился сгладить риски, получая высокую прибыль от инвестирования в разные портфолио, а не в индивидуальные облигации или обыкновенные акции». Клейн считался очень умным и производил сильное впечатление в разговоре — произносил шесть слов в секунду, что в два раза быстрее нормальной человеческой речи. К тому же каждое третье слово было сокращением или экономическим жаргоном.

— Эзра человек необычный, — сказал Квери. — Ни жены, ни детей, никаких сексуальных органов, насколько мне известно. «Уинтер Бэй» способен внести еще сто миллионов. Посмотрим, что у нас получится.

Рядом с Клейном стоял коренастый человек лет пятидесяти с лишним в деловом черном костюме-тройке и полосатом бело-красном галстуке. Он даже не делал вид, что слушает словесный поток Клейна. Это был Билл Эстербрук из банковского конгломерата «АмКор» Соединенных Штатов.

— Ты уже встречался с Биллом, — предупредил Квери Хоффмана. — Помнишь его? Он динозавр, который выглядит так, словно только что сошел с экрана одного из фильмов Оливера Стоуна. С вашей последней встречи он перешел в организацию, которая называется «АмКор олтернатив инвестментс», бухгалтерский трюк, позволяющий успокоить законодателей.

Сам Квери работал на «АмКор» в Лондоне в течение десяти лет, он и Эстербрук знали друг друга уже очень давно. «Очень, очень давно», — как он мечтательно выразился. Так давно, что прошлое успело подернуться дымкой — в далекие дни кокаина и девочек по вызову девяностых годов прошлого века. Когда Хьюго покинул «АмКор», чтобы объединиться с Хоффманом, Эстербрук — за комиссию — предоставил им первых клиентов. Теперь «АмКор олтернатив» стал крупнейшим инвестором компании Хоффмана, и его вложения составляли почти миллиард долларов. Его Квери также встретил лично.

Наконец, собрались все: двадцатисемилетний Амшель Херсхаймер, представитель банковской и торговой династии, чья сестра училась в Оксфорде с Квери, а сам он готовился взять под контроль частный семейный банк, которому исполнилось двести лет; скучный Иен Моулд, представляющий еще более скучную строительную компанию из Файфа, пока она не выпустила акции в начале этого века и за три года наделала столько долгов, что они равнялись половине валового дохода Шотландии, что привело к вмешательству Британского правительства; миллиардер Мечислав Лукашински, бывший профессор математики и лидер Польского коммунистического союза молодежи, теперь владеющий одной из трех крупнейших в Восточной Европе страховых компаний; наконец, два китайских предпринимателя, Ху Ливэй и Ки Чан, представлявших шанхайский инвестиционный банк; они появились в сопровождении шести помощников в темных костюмах. Китайцы заявили, что это адвокаты, но Квери не сомневался, что они компьютерные эксперты, приехавшие проверить безопасность его сетей. После продолжительной патовой ситуации «адвокатам» пришлось уйти.

Ни один из инвесторов, приглашенных Квери, не отказался прибыть на презентацию.

— Они приедут по двум причинам, — объяснил Хьюго. — Во-первых, за последние три года, несмотря на тяжелое положение финансовых рынков, мы выдали доход в восемьдесят три процента, и я уверен, что никто не сможет назвать другой хедж-фонд, который способен похвастаться такими же результатами. Иными словами, им страшно интересно узнать, что здесь происходит, ведь до сих пор мы отказывались принимать от них дополнительные инвестиции.

— А какова вторая причина?

— О, излишняя скромность тебя не красит.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Если это так, то ты полнейший болван. Они хотят посмотреть на тебя и понять, что ты задумал. Ты становишься легендой, и они желают к тебе прикоснуться, чтобы увидеть, как их пальцы превращаются в золото.



Александра разбудила Мари-Клод.

— Доктор Хоффман? — Она осторожно потрясла его за плечо. — Доктор Хоффман? Мистер Квери просил передать вам, что вас ждут в зале заседаний.

Ему снилось нечто удивительное, но, как только он проснулся, образы исчезли. На мгновение секретарша напомнила мать: такие же серо-зеленые глаза и крупный нос, и такое же умное и встревоженное выражение лица.

— Благодарю, — сказал Хоффман и сел. — Передайте, что я буду через минуту. — Затем он импульсивно добавил: — Сожалею о кончине вашего мужа. — Он беспомощно взмахнул рукой. — Я отвлекся.

— Все в порядке. И спасибо.

Напротив его кабинета находился туалет. Хоффман отправился туда и принялся снова и снова брызгать ледяной водой в лицо. Он уже не успевал побриться. Кожа на подбородке и вокруг рта, обычно мягкая и гладкая, стала колючей и щетинистой, как у животного. Странное дело — иррациональное изменение настроения, вызванное травмой, привело к тому, что Александр вдруг почувствовал воодушевление. Он пережил встречу со смертью — что возбуждало уже само по себе, — а теперь его поджидал полный зал людей, которые, как сказал Хьюго, хотели к нему прикоснуться, чтобы его гений в обращении с деньгами перешел к ним. Богатейшие бизнесмены земли покинули яхты, бассейны, ипподромы и биржи Манхэттена и Шанхая, чтобы собраться в Швейцарии и выслушать доктора Алекса Хоффмана, легендарного — снова слово Хьюго — создателя «Хоффман инвестмент текнолоджиз», узнать, какова его версия будущего. Ему предстоит рассказать удивительную историю. Он предложит им новое евангелие.

Пока эти мысли бродили в его травмированном мозгу, доктор Хоффман вытер лицо, расправил плечи и направился в зал заседаний. Ему навстречу быстро двигалась изящная фигура Ганапати Раджамани, старшего офицера безопасности компании, но Хоффман от него отмахнулся — сейчас ему было не до других проблем.

Глава 6

Нет никаких сомнений: когда богатство становится огромным, оно превращает людей в бесполезных трутней, однако их число никогда не бывает слишком большим; к тому же происходит процесс очищения — мы каждый день видим богатых людей, глупцов и расточителей, которые быстро спускают свое состояние. Чарлз Дарвин. Происхождение человека (1871)
Зал для заседаний выглядел как любой другой зал — звуконепроницаемые стеклянные стены и жалюзи от пола до потолка, — как в офисах менеджеров. Гигантский пустой экран для телеконференций занимал почти всю торцевую стену, напротив стоял большой овальный стол из бледного скандинавского дерева. Когда Хоффман вошел в комнату, все восемнадцать стульев, кроме одного, были заняты участниками встречи или их советниками; единственное свободное место оставалось во главе стола, рядом с Хьюго, который посмотрел на Хоффмана, облегченно вздохнул и заговорил:

— А вот, наконец, и он. Доктор Александр Хоффман, леди и джентльмены, президент «Хоффман инвестмент текнолоджиз». Как видите, его мозг столь велик, что мы должны дать его голове дополнительное пространство для маневра… Извини, Алекс, я шучу. Боюсь, он получил сильный удар, отсюда шов, но сейчас с тобой все в порядке, не так ли?

Все уставились на Хоффмана. Те, кто сидели ближе всего, повернулись, чтобы на него посмотреть. Однако президент, покрасневший от смущения, избегал встречаться с ними глазами. Он уселся рядом с Квери, сложил руки перед собой на столе и опустил взгляд на переплетенные пальцы. Почувствовал, как рука Хьюго сжимает его плечо. Англичанин встал, тяжело опираясь на Хоффмана.

— Ну мы можем начинать. Друзья, добро пожаловать в Женеву. Прошло почти восемь лет с тех пор, как мы с Алексом основали эту компанию, используя его интеллект и мою внешность, чтобы создать весьма своеобразный инвестиционный фонд, полностью основанный на алгоритмической торговле. Мы начали всего с сотни миллионов долларов под нашим управлением, по большей части благодаря любезности моего старого друга, присутствующего здесь, Билла Эстербрука из «АмКора», — добро пожаловать, Билл. Уже в первый год у нас появилась прибыль, и с тех пор мы каждый следующий заканчивали в плюсе; вот почему сейчас наш совокупный капитал увеличился в сто раз и составляет вместе с активами под нашим управлением десять миллиардов долларов. Я не стану хвалиться нашими победами — надеюсь, в этом нет необходимости. Вы получаете ежеквартальные отчеты и знаете, каких результатов мы добились вместе. Назову лишь несколько цифр. Девятого октября 2007 года биржи закрылись с индексом Доу-Джонса, равным 14,164. Вчера вечером — я проверил перед тем, как покинуть свой кабинет, — этот показатель составлял 10,866. Таким образом, более чем за два с половиной года потери составили почти четверть. Вы только представьте себе. Парни со своими планами пенсионного обеспечения и облигациями потеряли двадцать пять процентов вложений. Но вы, поверив в нас, за тот же период увеличили собственные состояния на восемьдесят три процента. Леди и джентльмены, думаю, вы со мной согласитесь, что вы совершили умный поступок, когда принесли свои деньги к нам.

Хоффман в первый раз рискнул оглядеть стол. Аудитория слушала Квери очень внимательно. («Две самые интересные вещи в мире, — однажды сказал Хьюго, — это сексуальная жизнь других людей и собственные деньги».) Даже Эзра Клейн, раскачивающийся, как студент медресе, на время замер, а Мечислав Лукашински не смог сдержать улыбки, которая расплылась на его пухлом крестьянском лице. Правая рука Хьюго продолжала лежать на плече президента; левую он небрежно засунул в карман.

— В нашем бизнесе мы называем разницу между характеристиками рынка и фонда «альфой». За прошедшие три года «альфа Хоффмана» составила сто двенадцать процентов. Вот почему финансовая пресса дважды признала нас лучшим алгоритмическим хеджевым фондом года.

А теперь, — продолжал он, — я должен вас заверить, что наши постоянные успехи не являются следствием удачи. На нас работают шестьдесят самых талантливых интеллектов в мире — во всяком случае, так мне говорят: сам я не понимаю ни единого их слова.

Он кивнул, когда аудитория грустно рассмеялась. Хоффман заметил, что британский банкир Иен Моулд хихикал особенно громко, и сразу понял, что перед ним глупец.

Квери убрал руку с плеча Хоффмана, другую вытащил из кармана и положил обе на стол. Наклонившись вперед, он стал серьезным и сосредоточенным.

— Около восемнадцати месяцев назад Алекс и его команда сумели осуществить серьезный прорыв. В результате нам пришлось принять тяжелое решение и закрыть фонд. Иными словами, прекратить принимать дополнительные вложения даже от существующих клиентов. И я знаю, что все в зале — именно по этой причине мы вас сюда и пригласили — были разочарованы нашим решением; разочарованы и смущены, а некоторые даже рассержены.

Он бросил взгляд на Эльмиру Гюльжан, сидящую на противоположной стороне стола. Хоффман знал, что она кричала на Квери по телефону и даже угрожала забрать семейные деньги из фонда или сделать нечто похуже. «Вы отсекаете Гюльжанов — Гюльжаны отсекут вас…»

— Теперь, — продолжал Квери, посылая едва заметный воздушный поцелуй в сторону Эльмиры, — мы приносим вам свои извинения. Однако мы приняли решение, что должны сконцентрироваться на осуществлении новой инвестиционной стратегии, основанной на размерах нашего фонда. Всегда существует риск, что с увеличением размеров он потеряет эффективность. Мы хотим иметь уверенность в том, что этого не случится. Мы полагаем, что новая система, которую мы называем ВИКСАЛ-4, достаточно надежна, чтобы справиться с увеличением портфолио. На деле оказалось, что за последние шесть месяцев «альфа» заметно увеличилась по сравнению с нашими прежними алгоритмами. Поэтому я могу заявить, что с сегодняшнего дня фонд Хоффмана меняет позицию на более мягкую, и мы готовы принимать новые вложения от наших клиентов.

Он замолчал и сделал глоток воды, чтобы дать присутствующим возможность осмыслить то, что они услышали.

— Вам следует приободриться, — весело сказал он, — ведь это хорошая новость.

Напряжение сменилось смехом, и впервые с того момента, как Хоффман вошел в зал, клиенты открыто посмотрели друг на друга. Они стали членами частного клуба, сообразил он: свободные масоны, связанные друг с другом тайным знанием. На их губах появились улыбки соучастников. Все они оказались в привилегированном положении.

— Сейчас самое время, — удовлетворенно продолжал Хьюго, — передать вас в руки Алекса, который расскажет о кое-каких технических вопросах. — Он было присел, но потом снова встал. — Если повезет, возможно, мне удастся его понять.

Снова последовал дружный смех. Пришел черед Александра.

Хоффман никогда не любил публичных выступлений. Те несколько курсов, которые он читал в Принстоне перед отъездом из Соединенных Штатов, стали настоящей пыткой и для лектора, и для студентов. Но сейчас его переполняла непривычная энергия и ясность. Он слегка прикоснулся пальцами к шву на голове, сделал пару глубоких вдохов и встал.

— Леди и джентльмены, мы должны сохранить в тайне детали того, что происходит в нашей компании, чтобы конкуренты не похитили наши идеи. Впрочем, главный принцип не является секретом — как вам всем хорошо известно. Мы берем пару сотен различных ценных бумаг и торгуем ими в цикле, делящемся на двадцать четыре часа. Алгоритмы, на базе которых работают наши компьютеры, фиксируют исходные позиции, основанные на детальном анализе прошлых тенденций, главным образом ликвидных фьючерсных контрактов — Доу-Джонс, Эс энд Пи 500, и наиболее известных товаров — сырой нефти, природного газа, золота, серебра, меди, пшеницы и тому подобное. Мы также занимаемся высокочастотной торговлей, когда некоторые акции находятся у нас в течение нескольких миллисекунд. На самом деле это не так сложно. Даже Эс энд Пи двести-в-день может быть надежным показателем дальнейшего развития рынка. Если текущий индекс выше предыдущего, значит, скорее всего, цены будут расти; или наоборот. Или мы можем сделать предсказание, основанное на двадцати годах собранной информации, что если олово продается по такой цене, а иена — по такой, то весьма вероятно, что DAX [26]окажется на соответствующем уровне. Очевидно, у нас имеется множество таких пар, с которыми мы должны работать — их несколько миллионов, — но принцип можно сформулировать легко: самый надежный показатель будущего — в прошлом. Кроме того, нам достаточно принимать правильные решения в пятидесяти пяти процентах случаев, чтобы иметь прибыль.

Когда мы начинали, лишь немногие понимали, какой важной станет алгоритмическая торговля. Пионеров этого бизнеса часто называли глупцами, ботаниками и компьютерными маньяками — мы были теми парнями, с которыми девушки не хотели танцевать…

— Ну это и сейчас соответствует истине, — вмешался Квери.

Хоффман отмахнулся от него.

— Может, и так, но успех, достигнутый нами в данной компании, говорит сам за себя. Хьюго обратил ваше внимание на тот факт, что индекс Доу-Джонса уменьшился на двадцать пять процентов, а мы выросли на восемьдесят три. Как такое могло произойти? Все предельно просто. Два года на рынках царила паника, а наши алгоритмы в такой ситуации работают особенно четко, потому что человеческие существа ведут себя предсказуемо, когда они напуганы.

Он поднял руки.

— Небеса полны обнаженных существ, которые носятся в воздухе. Мужчины, женщины мчатся вперед, поднимая могучие ветры и снегопады. Вы слышите рев? Словно огромные птицы бьют крыльями в воздухе? Это страх обнаженных мужчин. Это бегство обнаженных людей.

Он смолк и оглядел обращенные к нему лица клиентов. Некоторые смотрели на него, разинув рот, словно птенцы, ждущие корма. Хоффман почувствовал, что он отчаянно хочет пить.

— Это не мои слова. Так говорил инуит, которого процитировал Элиас Канетти в «Толпе и власти». Когда я создавал ВИКСАЛ-4, то использовал их экранную заставку. Хьюго, передай мне, пожалуйста, воды.

Квери наклонился и протянул ему бутылку «Эвиана» и стакан. Хоффман взял бутылку и, не обращая внимания на стакан, снял пластиковую крышечку и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Он не знал, какое впечатление производит на аудиторию. И его это не слишком занимало. Хоффман вытер рот тыльной стороной ладони.

— Примерно в 350 году до нашей эры Аристотель определил человеческие существа, как «zoon logon echon» — «рациональные животные», или, точнее, «животное, владеющее языком». Именно язык в первую очередь отличает нас от остальных обитателей планеты. Развитие языка освободило нас от мира физических объектов, и мы оказались во вселенной символов. Низшие животные способны общаться друг с другом на примитивном уровне, они даже могут выучить несколько человеческих знаков — например, собака понимает команды «сидеть» или «подойти». Но в течение сорока тысяч лет только люди были «zoon logon echon» — животными, владеющими языком. Однако теперь, впервые за все время, положение изменилось. Мы делим мир с компьютерами. Компьютеры…

Хоффман повел бутылкой с водой, расплескивая жидкость по столу, и продолжил:

— Был период, когда мы решили, что компьютеры — роботы — будут исполнять за нас всю физическую работу, наденут фартуки, станут роботами-горничными, займутся домашней работой, предоставив нам наслаждаться освободившимся временем. На самом деле все произошло наоборот. У нас оказалось множество не слишком умных людей, которые способны выполнять лишь простейшую работу, зачастую у них продолжительный рабочий день и низкая заработная плата. А компьютеры пришли на смену образованным людям: переводчикам, медицинским техникам, клеркам, бухгалтерам и брокерам. Компьютеры становятся все более надежными переводчиками в сфере коммерции и технологии. В медицине они способны выслушать симптомы болезни, поставить диагноз и выписать лекарства. В юриспруденции изучают и оценивают множество документов, что стоит намного меньше, чем услуги квалифицированного адвоката. Распознавание речи позволяет алгоритмам извлекать смысл не только из написанного, но и из произнесенного слова. Новостные бюллетени можно анализировать в режиме реального времени.

Александр отхлебнул еще глоток.

— Когда мы с Хьюго основали этот фонд, то использовали только цифровую финансовую статистику — и ничего больше. Но за последние два года в нашем распоряжении появилась новая галактика информации — все крупицы знаний, которыми обладает человечество, всякая разумная мысль, сохраненная за тысячи лет, — все это станет доступным в цифровом формате. Каждая дорога на земле будет нанесена на карту. Каждое здание сфотографировано. Всюду, куда направляется человек, всякий раз, когда он что-то покупает, остается цифровой след, такой же четкий, как от слизняка. И все эти сведения можно прочитать, изучить и проанализировать при помощи компьютеров, получив такой поразительный результат, который сейчас мы не в силах оценить.

Хоффман говорил, не особенно заботясь о том, понимает ли его аудитория.

— Большинство людей не понимает, что происходит. Да и зачем? Если вы выйдете из этого здания и пойдете по улице, все будет выглядеть так же, как прежде. Парень, живший сто лет назад, может прогуляться по Женеве и почувствовать себя как дома. Но за внешним фасадом — за камнем, кирпичом и стеклом — мир изменился и съежился, словно планета перешла в другое измерение. Приведу вам простой пример. В 2007 году британское правительство потеряло сведения о двадцати миллионах жителей — их налоговые коды, банковские счета, адреса, даты рождения. Но речь шла вовсе не о грузовиках — пропало два компакт-диска. А это — ничто. Придет день, и «Гугл» переведет в цифровую форму все когда-либо напечатанные книги. Необходимость в библиотеках отпадет. Потребуется лишь экран, который вы сможете держать в руке. Но вот какая штука: человеческие существа все еще читают с такой же скоростью, как во времена Аристотеля. Например, средний американский студент колледжа — четыреста пятьдесят слов в минуту. Очень умный человек способен сдюжить восемьсот. Это около двух страниц в минуту. Но представители «Ай-би-эм» только что объявили, что в прошлом году они создали для правительства США новый компьютер, способный производить двадцать тысяч триллионов действий в секунду. Существует физический предел информации, который может усвоить человек. Мы его достигли. Однако возможности компьютера безграничны.

Он сделал еще глоток.

— А язык — замена объектов символами — еще одна слабая сторона людей. Греческий философ Эпиктет знал это уже две тысячи лет назад, когда написал: «Человека тревожат не вещи, а его мнения и фантазии о вещах». Язык выпускает на свободу могущество воображения, и вместе с ним приходят слухи, паника и страх. Именно по этой причине они так идеально подходят для торговли на финансовых рынках. Вот что мы попытались сделать при помощи нового поколения алгоритмов ВИКСАЛ — изолировать, измерить и учесть влияние наших рыночных вычислений, напрямую являющихся следствием предсказуемых схем поведения человека. Почему, к примеру, цена акций повышается в ожидании положительных результатов, и почти неизменно падает ниже прежнего уровня, когда они оказываются менее высокими, чем предполагалось? Почему трейдеры в некоторых случаях упрямо удерживают определенные акции, даже когда их потери множатся, в то время как в других ситуациях продают хорошие акции, которые следовало бы придержать, только из-за того, что рынок переживает не лучшие времена? Алгоритм, способный изменить стратегию с учетом ответов на эти вопросы, будет иметь очевидные преимущества перед всеми остальными. Мы полагаем, что нами собрано достаточно информации, чтобы учитывать аномалии и получать от них доход.

Эзра Клейн, который раскачивался взад и вперед все быстрее и быстрее, не мог больше сдерживаться.

— Поведенческие финансы, — выпалил он с таким видом, словно это страшнейшая ересь. — Ладно, я согласен, ГЭР [27]провалилась, но как вы сможете отфильтровать шум и сделать инструмент из поведенческих финансов?

— Стоит вычесть изменения в цене акций за определенный период времени, и мы получаем поведенческий эффект.

— Да, но как вы узнаете, что его вызвало? Ведь речь идет об истории всей вселенной, будь она проклята!

— Эзра, я с вами согласен, — спокойно ответил Хоффман. — Мы не можем анализировать все аспекты человеческого поведения на рынках и его возможное влияние за последние двадцать лет, какое бы количество информации ни находилось в распоряжении наших компьютеров и каким бы быстрым ни было сканирование. Мы с самого начала понимали, что должны сузить наш фокус. И вот какое решение мы нашли: выбрать ту эмоцию, по которой, как нам известно, имеется значительная информация.

— И что же это?

— Страх.

Люди в зале зашевелились. И, хотя Хоффман старался не использовать жаргон («Как типично для Клейна, — подумал Александр, — заговорить о ГЭР — гипотезе эффективного рынка»), тем не менее он почувствовал, что у слушателей растет недоумение. Однако теперь Хоффман не сомневался, что сумел завладеть их вниманием.

— Исторически страх всегда являлся сильнейшей эмоцией в экономике, — продолжал он. — Помните времена Великой депрессии? Вот самая знаменитая цитата в истории финансов: «Единственное, чего нам следует бояться, — страха». На самом деле это самая сильная из всех человеческих эмоций, и точка. Кто просыпается в четыре часа утра, чувствуя себя счастливым? Страх так силен, что нам сравнительно легко удалось отфильтровать его от шума, который производят другие чувства, и сосредоточиться на главном сигнале. К примеру, мы сумели найти корреляцию между недавними флуктуациями рынка и частотой использования в средствах массовой информации связанных со страхом слов — ужас, тревога, паника, страх, смущение, тоска, сибирская язва, ядерное оружие. Вот наш вывод: как никогда прежде, страх правит миром.

— Это «Аль-Каида», — сказала Эльмира Гюльжан.

— Частично. Но почему «Аль-Каида» вызывает больше страха, чем ужас перед взаимным уничтожением времен холодной войны в пятидесятых и шестидесятых — а ведь это момент мощного роста рынка и стабильности? Мы пришли к выводу, что оцифровка породила эпидемию страха и что Эпиктет все понял правильно: мы живем не в реальном мире вещей, а в вымышленном, среди фантазий. Увеличение изменчивости рынка, по нашему мнению, есть функция оцифровки, которая усиливает колебания настроений человека, когда на него выливаются беспрецедентные объемы информации через Интернет.