Но потом он забыл о своих обидах, поскольку успешно началась кампания в Польше, в ходе которой польская армия перестала существовать как организованная сила уже через пару недель, и этому в значительной степени способствовали энергичные действия люфтваффе. Польская авиация была уничтожена фактически за два дня. Чуть более 900 самолетов, из которых не более половины отвечало современным требованиям, оказались захваченными врасплох, и большая их часть была уничтожена еще на земле. После этого пикирующие «штуки» приступили к поддержке армии на поле боя и нанесению ударов по неприятельским опорным пунктам, железнодорожным и шоссейным коммуникациям, повсюду сея ужас своим диким воем и метко падающими бомбами. В результате организованное завершение мобилизации польских вооруженных сил и крупные оперативные переброски войск по железной дороге стали невозможными, управление и связь также были серьезно нарушены, и польское командование с самого начала оказалось почти бессильным что-либо предпринять.

— Пускай будет так, — сказала Полли.

Гул голосов возвестил о выходе новых участников. Из динамиков оглушительно грянула мелодия песни \"Сегодня лев решил поспать\". Раздается неодобрительный свист и топот. Арену начинают забрасывать какими-то предметами, а когда на ринг через канаты пролезает Король Джунглей, раздается дружный издевательский хохот.

В итоге блестяще проведенная кампания «блицкрига» заняла практически меньше трех недель, и значительная заслуга в этом принадлежала летчикам Геринга. На радостях он даже послал наркому обороны СССР маршалу Ворошилову транспортный самолет в знак признательности за то, что тот разрешил немцам использовать широковещательную радиостанцию Минска в качестве дальнего приводного радиомаяка. Отправляясь в рейды против польских воинских соединений и городов, штурманы бомбардировщиков люфтваффе уточняли свои маршруты, настраиваясь на частоту Минска.

— Пускай?… — В голосе Риты звучало удивление.

Непонятные предметы оказываются бананами, дюжины бананов летят на ринг. Один шлепается Королю на макушку. Радостное ржанье становится еще более громким и дружным.

Геринг стал героем дня и явно наслаждался этим. Его походный поезд проследовал по вновь ставшему германским Польскому коридору в Данциг, где его ждали бурные приветствия «освобожденных» жителей. Он отправился в Польшу, чтобы осмотреть Варшаву, которая, несмотря на неоднократные предложения немцев прекратить борьбу, держалась до 28 сентября и была сильно разрушена артиллерийским огнем и бомбардировками, а также Львов и издал первые директивы о вывозе сырья и мобилизации рабочей силы для обеспечения потребностей военных заводов рейха; начались облавы на евреев, их имущество и произведения искусства конфисковывались. Так начали осуществляться меры, которые за ближайшие несколько лет должны были привести к ограблению целой страны и довести до полуголодного существования миллионы людей. Впоследствии в оправдание этих жестоких действий Геринг говорил, что они должны были носить кратковременный характер и проводиться «до того момента, когда союзники одумались бы и заключили мир» и что «ситуация была — мы или они».

— Это не он. Я не была чиста в своих намерениях. Я лгала Богине. Она услышала и наказала меня. Так что дело не в нем. Он был в Ее руках.

Боксер усаживается в угол, на темном лице отражается едва сдерживаемый гнев. На нем леопардовая шкура, а в густой шевелюре белеет украшение, очень похожее на обглоданную кость. Лицо у него старое, все в шрамах. Отчаяньем веет от всей его фигуры, безнадежным отчаяньем. Но сложен он отлично, и рост не подкачал, выше шести футов, и ни грамма лишнего жира, одни мускулы. Поднявшись со стула, он принимается подбирать бананы, а они все летят. С печальной покорностью он передает бананы своему секунданту, один, второй, десятый… А ему подбрасывают новые. Чарли отмечает про себя, что двигается этот парень очень легко, даже изящно. Потом смотрит на лица зрителей, искаженные ненавистью.

То, что он по-прежнему серьезно продолжал искать мира, — правда. 8 ноября 1939 года, в очередную годовщину мюнхенского Пивного путча, в пивной «Бюргербройкеллер», рядом с тем местом, где лишь несколькими минутами ранее выступал Гитлер, взорвалась заложенная бомба. Министерство нацистской пропаганды обвинило в этом британскую разведку, но одновременно пополз слух, что за покушением мог стоять Геринг. Ведь в этот раз он даже не показался на ежегодном сборище ветеранов НСДАП, сославшись на плохое самочувствие, и это казалось чрезвычайно подозрительным. Но Геринг был конечно же ни при чем. Просто ему совсем не хотелось дуть пиво с «упёртыми» партийцами, к тому же он был очень занят разработкой планов по выведению Британии и Франции из войны. При этом он в самом деле в присутствии Боденшатца сказал Эмме, что если бы Гитлера убило бомбой, то он, как его преемник, немедленно остановил бы боевые действия, вывел войска со всех негерманских территорий и начал бы мирные переговоры с союзниками.

Рита взяла ее за локоть и повернула к зеркалу, висевшему над ванной. Оно все еще было матовым от пара, и Рита яростно провела по нему несколько раз ладонью и вытерла ее о свой кафтан.

Внезапно раздается восхищенный рев. Из дальнего угла вдоль первых рядов идет огромный детина в звериных шкурах и в шлеме викинга. Гигант, не ниже шести футов, точеное лицо и чистейшей голубизны глаза. Вид надменный и убийственно спокойный. Звучит фрагмент из вагнеровского \"Полета валькирий\". Под оглушительные вопли восторга он забирается на ринг. Он срывает с головы шлем, под которым оказывается светлая, почти белая грива волос. Напрягши мускулы, с важным видом начинает прохаживаться по рингу, сверля свирепым взглядом своего противника, но тот не поддерживает этой шутливой пантомимы, он по-прежнему сидит в своем углу, не сводя глаз с канатов, видимо, старается взять себя в руки, успокоиться.

Но, конечно, так явно он не проявлял своих намерений при контактах с британцами. Геринг по-прежнему пользовался услугами Биргера Далеруса как посредника и 10 сентября 1939 года отправил к нему в Стокгольм Томаса фон Кантцова (который жил в Каринхалле) с письмами от двух пленных английских летчиков, которые разбрасывали листовки, взывавшие к нравственности немцев, и были сбиты над Германией. Геринг дал свои личные заверения, что с этими людьми будут обращаться достойным образом, и попросил его передать это и их письма британцам.

— Гляди сюда, Полли, — сказала она. — Гляди, и хорошенько. Давай. Немедленно.

Бойцы выходят на середину. Белогривый Викинг плюет Королю под ноги. Черный, подняв голову, смотрит на него и, неожиданно улыбнувшись, разворачивается и отходит в свой угол под улюлюканье толпы.

Далерус сразу же отправился повидаться с сэром Эдмондом Монсоном, британским посланником в Швеции, и вручил ему письма как доказательство доброй воли Геринга. После этого он, по собственной инициативе, заверил британского посла, что «популярность герра Гитлера падает» и что «Геринг является единственным человеком, который пользуется всеобщим доверием». Он утверждал, что Геринг, «в противоположность остальным членам германского правительства, абсолютно надежный человек и он поручился бы своим добрым именем за соблюдение взятых на себя правительством Германии условий и сам лично вел бы переговоры о перемирии. И в этом он наверняка получит поддержку немецкого народа, который не хочет войны».

Полли увидела отражение того, на что уже смотрела. Страшные следы его зубов на ее груди, синяки, продолговатые следы ударов. Она закрыла глаза, но соленые слезы просачивались сквозь ее ресницы.

С первого же момента бой завязывается ожесточенный. Противники накидываются друг на друга с невероятной свирепостью. У Викинга больше ловкости и силы, но он уступает Королю Джунглей в техничности, тот умеет нейтрализовать удары. Он тоже достаточно быстр и ловок, несмотря на возраст и больший вес. Всякий раз, когда ему удается увернуться от удара противника, толпа разочарованно стонет. Чарли чувствует, как ненависть к старику сгущается, растет, преобразуясь в энергию злобы. Чарли и сам окутан этой злобой, он ощущает мощный выброс адреналина. Он это уже не он. Он вне своей телесной оболочки. Вскочив на ноги, он отслеживает каждый удар, раскачивается и ревет вместе со всеми.

Томас говорит, что Геринг не давал Далерусу, насколько ему известно — а ведь он был курьером, — никаких намеков на то, что он готов действовать за спиной у Гитлера, чтобы достичь мира. Да, он хотел обойти Риббентропа, но его верность фюреру была так же непоколебима, как и прежде.

— Девочка, ты думаешь, что Она так наказывает? Думаешь, Она посылает ублюдка с изнасилованием на уме?

Позади уже четвертый раунд, но накал страстей не спадает. Лица обоих противников залиты кровью. Бананов больше никто не швыряет, хотя после каждого из трех предыдущих раундов они летели на ринг. Толпа болельщиков теперь как одно целое, свирепый многоглавый зверь. По лицу Чарли катится пот, не помня себя от азарта, он колошматит воздух, как будто это он там, на ринге.

Что на тот момент ему действительно представлялось необходимым, так это инициирование хоть каких-то переговоров между британцами и немцами, и он был убежден, что является для их ведения наиболее подходящей фигурой. Он снова видел себя крылатым посланником мира и всерьез подумывал над тем, чтобы (если бы британцев удалось на это уговорить) сесть в самолет и отправиться в какую-нибудь нейтральную страну, где он мог бы обсудить с англичанами соглашение о прекращении войны.

— Желание возвращается в троекратной силе к желающему, каким бы оно ни было. Ты это знаешь. Я не была чиста в своих помыслах. Я хотела Колина, но он принадлежал Энни.

26 сентября Далерус прилетел в Берлин и вместе с Герингом отправился к Гитлеру. Фюрер пребывал в агрессивном настроении и, слыша поток победных реляций из Польши, был полон заносчивого самодовольства. Британцы, видимо, не понимали, что заключение мира на условиях status quo ante[17], другими словами, уход немцев из побежденной Польши был невозможным. Теперь уже русские на пару сотен километров продвинулись к западу, оккупировав восточную часть Польши и встав вдоль заранее обусловленной демаркационной линии, проходившей через Брест, по Бугу и через Львов. Если бы случилось невероятное и Гитлер согласился вывести свои войска, то Сталин бы свои, естественно, не отвел и, учитывая существующую ситуацию, вряд ли стал бы долго мешкать, прежде чем оккупировать остальную часть Польши.

— Никто никому не принадлежит! — твердо сказала Рита. — И Она не использует секс — самую силу творения — для наказания Ее жриц. Твои мысли улетели. Ты смотришь на себя вроде как те ма-лохольные христианские святые: «Пища для червей… бренная плоть. Она врата, через которые входит дьявол… укус скорпиона…» Вот как ты смотришь сейчас на себя, верно? Как на половую тряпку, на что-то испорченное.

Противники с такой скоростью обмениваются ударами, что понять, кто атакует, кто защищается, абсолютно нереально. Лицо Викинга превратилось во вздувшуюся маску, ноги слегка заплетаются, но он чутко замечает каждый замах и реагирует вовремя. Противники не стоят на месте, они используют каждый дюйм пространства на ринге. В какой-то момент Викинг падает — нокдаун. Повисает гробовая тишина, но на счет пять он поднимается. Контратака. Целый каскад контратак. Чарли вдруг нутром чует, что черный боксер дрогнул, что он боится белого, потому что Викинг выдержал его коронный удар и теперь начнет отыгрываться. Толпа тоже учуяла этот страх и начинает остервенело подбадривать своего фаворита. Чарли, забравшись на стул с ногами, не отстает. Викинг наступает — удар в грудь, тяжелый удар в солнечное сплетение, и наконец апперкот в подбородок. Король Джунглей пошатывается. Чарли почти не слышит ликующих воплей, которые несутся со всех сторон:

Поэтому Гитлер просто сказал Далерусу, что англичане могут добиться мира, «если они этого хотят» и «если они поторопятся». Он однозначно не собирался уходить из Польши, но приготовился дать гарантии того, что нейтралитет Голландии и Бельгии будет немцами уважаться, что Западный вал, или линия Зигфрида, будет «неизменным западным рубежом Германии» и что «Германия больше не стремится ни к каким завоеваниям ни на Западе, ни на Балканах». Что же касается Польши, то он собирался включить районы, где проживают этнические немцы, в Германию и Австрию, а остальную часть использовать для переселения и как «богадельню» для евреев.

— Я делала неправильные вещи на Колина. Бросала круг…

На следующий день Биргер Далерус отбыл в Голландию, где ему была вручена специальная виза британским послом сэром Невиллом Бландом и организован срочный перелет в Лондон. По мнению Геринга, он не мог прибыть в более подходящий момент. Британский премьер-министр Чемберлен уже созрел для начала переговоров о мире.

— Врежь ему, так его, мудака!

Рита повернулась к ней и решительно схватила ее за руку.

«Он наступит не в результате поражения на поле боя, — писал Чемберлен примерно в это время (в письме своей сестре от 11 ноября 1939 года), — но как следствие осознания немцами того, что они не смогут победить и что им не стоит дальше худеть и беднеть ради войны, когда они могут получить немедленное облегчение, не поступившись, возможно, ничем из того, о чем они так пекутся».

— Сунь этой бляди! Гони его назад в джунгли!

— И ты бросишь его снова, прямо сейчас, со мной. Марсу. Как я тебе говорила и ты должна была давным-давно делать.

В этот раз Далерус беседовал с сэром Александром Кадоганом, заместителем министра иностранных дел, и он рассказал ему о желании Геринга встретиться в нейтральной стране для мирных переговоров. Геринг предлагал, чтобы это был разговор «солдата с солдатом» с кем-нибудь вроде генерала Айронсайда, тогда начальника имперского генерального штаба. Он также упомянул о «сроках», как их обозначил Гитлер на их встрече 26 сентября. Кадоган был настроен скептически.

— Я бросала Марсу, как ты и сказала, позавчера. Я отдала золу Энни. И положила вместе с золой кольцевой камень. Но я не была чистой.

И Чарли тоже, вконец озверев, орет:

— Все это или кое-что из этого, должно быть, чудесно, — сказал он, имея в виду предложения, — но мы не можем верить слову или обещаниям нынешних правителей Германии.

— Полли! — Рита встряхнула ее. — Ты ничего не сделала неправильного.

— Прикончи его! Укокошь его на фиг!

Герингу они могут доверять, стал настаивать Далерус и принялся горячо описывать серьезные и искренние намерения его доброго друга Геринга привести «эту ненужную войну» к мирному завершению.

Король Джунглей сражен наповал хуком в правую щеку. Уже понятно, что больше ему не встать. Он не шевелится, глаза закрыты, ноги раскинуты; рефери начинает считать. К поверженному Королю Джунглей подбегает его секундант.

— Я желала ее смерти. Я не могу забрать назад это желание.

Замминистра пообещал сообщить об инициативах шведа кабинету. Он так и сделал, и в результате мнения членов кабинета разделились. Чемберлен и его ближайшие соратники предполагали, что Геринг может состоять в каком-нибудь из антигитлеровских заговоров, которые тогда зрели в Германии, и, видимо, были убеждены, что фельдмаршал готов предать фюрера, чем демонстрировали полное непонимание его характера. (Парадокс: он никогда не входил ни в какие антигитлеровские заговоры, но — и в этом заключалась определенная ирония — в случае убийства или ареста Гитлера некоторые из главных заговорщиков, и среди них Канарис (руководитель абвера), Ульрих фон Хассель и братья Кордт (видные германские дипломаты) считали его единственным возможным главой нового режима.)

«Его [Гитлера] окружение тоже должно уйти, — пишет Чемберлен сестре, рассуждая о необходимости устранения фюрера, — за возможным исключением Геринга, который мог бы занять какой-нибудь декоративный пост в переходном правительстве».

— И ты думаешь, она не хотела своей смерти? Ее внутренности были съедены раком, дочка. Он поднимался от ее яичников по животу к печени. Ты все равно не могла ее спасти. Ее никто не мог спасти.

Настроение толпы поминутно меняется: то напряженное ожидание, то распаленная до предела агрессивность. Ор стоит невероятный. Кровь везде — на ковре, на телах. Викинг победно поднимает вверх руки. На ринге появляются какие-то типы со здорово озабоченными лицами. Чарли не сразу осознает, что на ринг притащили носилки. Секундант Короля.

— Богиня могла. Если бы я правильно действовала. Но я этого не сделала. Так что Она меня наказала.

Джунглей что-то кричит, потом кивает, в глазах его — паника. Викинг, пританцовывая, красуется перед публикой, радуясь победе. Настоящий дождь из бананов летит на неподвижное тело Короля Джунглей. Кто-то яростно пинает его в грудь.

Чарли вдруг приходит в себя и озирается. Майк с бешеной скоростью строчит в своем блокнотике. Ллойд куда-то исчез.

— Не будь такой прямолинейной. Это не наказание — то, что с тобой случилось. Это зло, его зло. И мы поглядим, как он заплатит за это.

Другая фракция в кабинете (возглавляемая Уинстоном Черчиллем, тогда еще не премьером, а военно-морским министром), которая была сильнее, твердо считала, что Польша должна быть восстановлена in toto caelo[18] ее завоевателями и к тому времени, когда это реально можно сделать. На фоне такой позиции мирные инициативы Геринга, а вместе с ними активность Далеруса постепенно теряли смысл. Уильям Девис, специальный американский эмиссар, посетивший Геринга в октябре 1939 года, нашел его уже явно менее агрессивным в попытках примирения, но по-прежнему убежденным в необходимости мира. (Даже шесть месяцев спустя, беседуя с Самнером Уэллзом, заместителем государственного секретаря Соединенных Штатов, Девис говорил: «Ситуация была ясной. Германия хотела только мира… и вину за все военные действия следует возлагать не на Германию, а на ее противников…» и был готов перед богом и людьми утверждать, что Германия не желает этой войны. [Это, безусловно, было так — этой войны, в той форме, которую она приняла, не желал даже Гитлер, и она могла устраивать только одну державу — Советский Союз.])

Полли сняла руки матери со своих рук.

— Ты не станешь использовать магию против Колина. Я не позволю тебе.

Геринг был разочарован. Он приложил массу усилий и был готов пойти на определенный риск, чтобы остановить войну с самого начала и быстро завершить ее, когда она уже началась. Но британцы продолжали отклонять все его предложения и выдвигать неприемлемые для нацистов условия на тех переговорах, в которых соглашались участвовать, и его настроение начало меняться. Он стал смотреть на британцев как на высокомерных упрямцев, которым следует преподать хороший урок. Ну ладно, они его получат — люфтваффе покажут им, как глупо отказываться от здравых решений!

— Поверь мне, девочка, я не собираюсь использовать магию, — сказала Рита. — Я имела в виду полицию. — Она повернулась и направилась к двери.

Гитлер тоже был удивлен и разозлен твердостью британцев в поставленных ими условиях, но вместе с тем он не хотел выглядеть слишком «добреньким» по отношению к Западу, не зная до конца, как это может подействовать на Советский Союз, в нейтральной позиции которого он так нуждался. Для укрепления этого нового альянса он велел Герингу дать понять союзникам, что будущее Польши является германско-советским делом, а не только германским.

— Нет. — Полли вздрогнула от боли, когда нагнулась и подняла халат с пола. — Ты напрасно их позовешь. Будет ложный вызов. Я не стану с ними говорить. Ни слова не скажу.

Рита остановилась и взглянула на дочь:

В ноябре 1939 года визиты Далеруса в Лондон прекратились. Германия и союзники постепенно привыкали к скуке и обманчивому спокойствию так называемой «странной войны».

— Ты послушай меня…

В один из дней, когда Геринг находился в Каринхалле, группа разведки и перехвата сообщила ему сведения, что Гитлер планирует не нападение на Англию, которого он так желал, а вторжение в Скандинавию. Он рванулся в Берхтесгаден и больше с обидой, чем с гневом, стал выяснять у Гитлера, почему он официально не проинформировал его об этих планах.

— Нет. Ты меня послушай, мама. То, что он сделал, не имеет значения.

— Не имеет?… Это все равно что сказать, что ты сама ничего не значишь.

Полли решительно завязывала пояс на халате до тех пор, пока он и ее ответ не оказались на месте.

Это потому, сказал ему фюрер, что Геринг нездоров (он страдал от опухания рук и суставов) и он хочет, чтобы Генрих полностью оправился, прежде чем начать его тревожить. На самом деле из докладов гестапо Гитлер узнал, что Геринг недавно имел контакт со шведским королем Густавом через своего старого друга графа фон Розена и заверил его, что, какой бы оборот ни приняла война, Швеции она не коснется и что он лично гарантирует ее нейтралитет. Однако планы, которые разрабатывало ОКВ (верховное главнокомандование вооруженных сил), предусматривали не только оккупацию Дании и Норвегии, но также и захват Швеции, запасы железной руды которой теперь стали жизненно необходимы для германской экономики.

— Да, я это знаю, — прошептала она.



Геринг был слишком проницателен, чтобы этого не понимать, и ознакомление с планами, которые теперь были ему вручены, подтвердило его страх, что так любимая им Швеция значится следующей в списке стран, намеченных Гитлером для захвата. Впервые за многие годы он нашел в себе мужество возразить фюреру. Он дал свое слово, сказал он, что нейтралитет Швеции будет уважаться. В свою очередь, Швеция обещала регулярные поставки железной руды. Чего больше было желать Гитлеру? Чтобы немецким войскам было позволено пройти через эту страну в Норвегию? Пусть это будет предоставлено ему, он все устроит. Он также позаботится, чтобы пробритански настроенные лица были удалены из правительства и важных официальных постов в Швеции. Если ОКБ все же будет настаивать на вторжении в Швецию, он станет просить фюрера принять его отставку.

— Так что телефон Социальной службы вселил в Томми уверенность, что причина, побудившая ее избавиться от викария, какой бы она ни была, скорее всего связана с Мэгги.

7

— А как ты считаешь?

Он знал, что если на шведов нападут, они, как и их скандинавские соседи, начнут защищаться, и мысль, что его бывший свояк, фон Розен, его пасынок, Томас фон Кантцов (который в это время сражался в числе шведских добровольцев против Красной Армии в Финляндии), и остальные его шведские родственники и друзья встанут против него с оружием в руках, была для него совершенно непереносима. Его терзания стали столь очевидными, что Гитлер смягчился и обещал указать генеральному штабу, чтобы там пересмотрели планы и исключили Швецию. Но он решительно отказался писать королю Густаву ноту, подтверждающую данную Герингом гарантию мира со Швецией.

Четвертое мая 1982 года. Сегодня Чарли не идет на работу. Майк Сандерленд в бешенстве, так как Руперт Мердок все-таки заполучил \"Таймс\", теперь он владелец этой махины. Вопреки заявлениям Роберта Максвелла, Мердок оказался \"самым подходящим человеком\". Гнев Майка постепенно стихает, охлажденный солидной прибавкой к жалованью. Профсоюзные начальники чувствуют себя по-прежнему вольготно. Все денежки, все взятки, все подачки — все остается по-старому. \"Игроки меняются, — думает Чарли, — а правила игры остаются прежними\".

Сент-Джеймс открыл дверь в их комнату и запер ее за ними.

«У вас останется только мое слово, — написал Геринг Томасу, — что этого никогда не случится».

— Не знаю. Меня что-то все еще гложет. Дебора сбросила с ног туфли, села на кровать, подвернула ноги на манер индусов и стала растирать ступни.

В этот день, двадцать два года назад, они с Морин сочетались законным браком. И сегодня вечерком пойдут отмечать эту дату. Сегодня утром он завтракал в постели, любящая жена принесла ему на подносе свежую копченую лососину, тосты и помидорчики. Потом Чарли полистал вчерашнюю \"Сан\", ему нравится их стиль. \"Дейли миррор\", по мнению Чарли, стала слишком занудной. А в \"Сан\" сегодня шикарная фотография аргентинского судна \"Белграно\"[68], уже подбитого. Чарли улыбается, ощутив гордость истинного британца.

…Подобно многим актрисам, Эмма Геринг была очень суеверной. И одной из ее самых горьких жалоб, касающихся положения с продуктами в нацистской Германии, была такая: отвратительный кофе, единственный, который теперь был доступен, не оставлял гущи на дне чашки, и из-за этого она не могла узнать своего будущего и будущего своих друзей этим испытанным способом. Она также с большим удовольствием гадала на картах, была энтузиастом астрологии и, встретив как-то одного журналиста, который составил для нее еженедельный гороскоп, заподозрила, что он выдумал эти предсказания из головы, но все же прочла их и наполовину поверила.

— Мои ноги чувствуют себя на двадцать лет старше, чем я сама, — вздохнула она. — По-моему, женские туфли придуманы садистами. Их нужно всех перестрелять.

Одно время, это было в 1938 году, Эмма ходила к прорицателю, с которым ее познакомил один из ее аристократических друзей. Его звали доктор Август Хеерман, и считалось, что он ясновидящий.

В данный момент он стоит у двери в свою квартиру, вооружившись малярной кистью. На голове у Чарли пластиковая шляпа-котелок, раскрашенная под английский флаг. Шляпа — подарок Майка Сандерленда, иронический намек на неуемный патриотизм, проявленный Чарли по поводу Фолклендской войны. Но Чарли не из тех, кто умеет уловить иронию, и очень гордится своей шляпой. Он посматривает на соседские двери, снова и снова убеждаясь, что они все уныло-серые, как пушки на линкоре, все до одной. А с его кисти стекает краска благородного шоколадно-коричневого цвета, он старался подобрать оттенок точно такой же, как у того локомотива, который подарил ему на Рождество Роберт. Теперь это главная гордость его коллекции, коллекции, которая больше не пылится в кладовой.

— Туфли?

«Он выглядел совершенно обычным человеком, — позднее вспоминал Томас фон Кантцов, — за исключением того, что почти постоянно носил на своей рубашке очень жесткий белый воротник и каждый раз перед тем, как на чем-нибудь сконцентрироваться, он его снимал, тщательно складывал, убирал в свой чемоданчик и начинал ходить взад и вперед с торчащими запонками».

В тот день, когда Чарли оформил все нужные документы, удостоверяющие его право собственности, он первым делом вытащил на свет божий все поезда и фигурки и начал заново собирать железную дорогу. А второе, что он пообещал себе сделать, это покрасить дверь.

— И туфли тоже. — Она вытащила из волос черепаховый гребень и швырнула его на комод. На ней было зеленое шерстяное платье в тон ее глаз; оно окутывало ее подобно мантии.

Эмма его просто боготворила. Наибольшим триумфом доктора Хеермана в ее глазах было отыскание золотого ящичка для сигар, который она подарила Герману на день рождения. Он лежал на столе вместе с остальными принесенными ему подарками, а когда они на какой-то момент вышли из комнаты, ящичек исчез. Было очевидно, что его кто-то украл.

— Может, твои ноги чувствуют себя на сорок пять, — заметил Сент-Джеймс, — но сама ты выглядишь на пятнадцать лет.

Он обмакивает кисть в жестянку с краской и смотрит, как со щетинок срываются густые коричневые капли. Сердце его как-то странно бьется. Надо сказать, в тот момент, когда он ставил свою подпись на бланке, то никакого подъема не испытывал. Примерно то же самое случалось всегда на Рождество: предвкушение всегда бывало более приятным, чем сам праздник. Он запомнил только странное ощущение легкости и одновременно непомерной тяжести. Тяжести оттого, что отныне на нем висит двадцать тысяч, которые придется выплачивать. Но сейчас, глядя на срывающиеся капли краски, он ощущает неведомое ему раньше восхитительное волнение. Теперь это его собственная квартира! Он сам теперь может выбирать тот цвет, который хочет. Потрясающе. Все эти паршивые чиновники больше ему не указ.

«Одеваясь к обеду, я вспомнила о докторе Хеермане, — написала позднее Эмма. — Я немедленно позвонила ему и рассказала, что случилось. Он сказал: „Пожалуйста, потерпите десять минут и подержите трубку в руке“. По прошествии этого времени он очень медленно проговорил: „Ящик взял один из официантов, которых вы наняли на этот вечер. Ваш муж получит его завтра утром — его обнаружит один из ваших слуг“.

— Из-за освещения, Саймон. Оно приятно приглушено. Привыкай к такому, договорились? Теперь оно всегда будет таким.

Он, конечно, благодарен миссис Тэтчер, дала вздохнуть среднему классу, но… Вопреки чувству вины перед ней Чарли рад, что, судя по сложившейся в стране ситуации, на следующих выборах эту настырную даму \"прокатят\". Государственные субсидии в промышленность урезаны донельзя, бунты в Брик-стоне[69] и Токстете, самые высокие с двадцать первого года показатели падения производства. Безработных уже три миллиона. Страна просто загибается, Майк как в воду глядел.

Он засмеялся, снимая куртку. Затем расстегнул часы и положил их на журнальный столик под лампу с абажуром, чьи кисточки уже решительно об-махрились на кончиках. Он присоединился к ней, устроился полусидя-полулежа на кровати, опираясь на локти, пристроил поудобней свою больную ногу.

За столом этим вечером, продолжает Эмма, она нарочито громко произнесла:

— Герман, я знаю, кто взял твой ящик. Слава богу, это не наш человек.

— Я рад, — сказал он.

Прежде чем приступить к покраске, Чарли тщательно протер дверь, зашпаклевал царапины и вмятины. Предвкушение грядущих перемен, новизны пьянит и будоражит, очень приятное ощущение. Из соседней квартиры выходит Кэрол с орущим младенцем на руках. Это уже второй, и тоже никаких признаков отца. А Нельсона она пристроила в ближайшие ясли. Карапуз крепко сжимает в руке палочку с лошадиной головой, нос у лошади отбит. Чарли искренне жаль лошадку. Костюмчик и шапочка на малыше мятые и выцветшие.

В этот момент, говорит Эмма, один из нанятых официантов чуть не выронил серебряную супницу, пролив суп на платье ее сестры.

— Почему? Ты полюбил приглушенный свет?

Лицо у Кэрол усталое и озабоченное. Увидев Чарли, она говорит:

— Нет. Но я радуюсь этому «всегда».

„Ага“, — подумала я, — пишет Эмма. Утром же, когда комнаты стали приводить в порядок, сигарный ящичек был найден между подушкой и спинкой кресла».

— Какая у вас классная шляпа!

— А ты боялся, что его не будет?

Что еще мог этот ясновидец, можете спросить вы? После этого эпизода Эмма стала использовать его как консультанта по вопросам своего поясничного радикулита, питания Германа и предсказаний дальнейшего хода войны.

— Это символ — что я болею за наших парней, которые сейчас задают жару аргентинцам.

— Если честно, то с тобой никогда не знаешь, чего ждать.

В январе 1940 года Эмма заставила поверить в магическую силу доктора Хеермана и своего мужа и Гитлера. Майору Гельмуту Райнбергеру из штаба 7-й авиационной дивизии (эта часть объединяла все имевшиеся в германских вооруженных силах парашютные части, в количестве двух полков) было приказано 10 января доставить в штаб-квартиру в Кельне копию сверхсекретного документа. Документ назывался «Меморандум и директива по проведению войны на западе» и содержал полный и конкретный план вторжения в Бельгию и Голландию (нейтральные страны на тот момент) как части полномасштабной кампании против англичан и французов. Предполагалось, что курьер повезет план на поезде, но тот упросил коллегу отвезти его на самолете. Самолет попал в плохую погоду, сбился с курса и совершил вынужденную посадку в Бельгии.

Геринг находился в своем замке Фельденштейн, когда фюрер срочно вызвал его в Берлин и оглоушил этой новостью. Копия главного плана вторжения теперь находилась в Бельгии, а в ней были указаны даты, диспозиция, тактика — все. Сейчас вопрос состоял в том, попала ли она в руки бельгийцев, или курьер успел ее уничтожить?

Она подтянула колени и положила на них подбородок, накрыв ноги подолом платья. Ее взгляд зафиксировался на двери ванной.

— А что это вы делаете с дверью? — спрашивает Кэрол чуть испуганным голосом.

— Решил освежить.

— Пожалуйста, даже не думай об этом, любовь моя, — сказала она. — Не допускай и мысли о том, что мы с тобой поплывем в разные стороны из-за того, какая я есть или что я делаю. У меня трудный характер, я знаю…

— Как нам теперь это установить? — не находил себе места Геринг. — От этого зависит, что нам предпринять в следующие несколько недель — начать вторжение или отложить его, и надо ли нам продолжать делать вид, что мы не собираемся нарушать нейтралитет Бельгии и Голландии. Перед нами стоит ужасная дилемма. Фюрер страшно разгневан. Я уже отстранил генерала Фельми, чтобы он успокоился. (Генерал Фельми командовал немецким 2-м воздушным флотом на западе и не нес ответственности за случившееся, но был выбран в качестве козла отпущения. Вместо него был назначен генерал-полковник Альберт Кессельринг.)

— Ты всегда была такой.

— Но ведь нужно согласие администрации.

У Эммы же не было сомнений относительно того, как разрешить эту ситуацию. Она опять позвонила доктору Хеерману и упросила его подключить его шестое чувство.

«После непродолжительной паузы, — пишет она, — из трубки послышалось: „Человек с документами приземлился в Бельгии“. У меня перехватило дыхание, потому что я не упоминала ему о Бельгии, а доктор Хеерман медленно продолжал: „Сразу же после аварийной посадки офицер попросил у проходившего мимо крестьянина огня — прикурить. Получив спичку, он попытался сжечь документы, но это ему не удалось. Он попросил еще спичек, но у крестьянина их больше не было. Тут прибыли бельгийские полицейские и отвели офицера и его друга-летчика в полицейский участок, где топилась маленькая железная печка. Офицер быстро вытащил документы и бросил их в огонь, но один из полицейских бросился к печке и выхватил их обратно. Все же бумаги успели обгореть настолько, что читать можно только место в центре страниц площадью с ладонь. Там было два документа и они лежали в черном чемоданчике“».

— Больше не нужно, — говорит Чарли. — Мы купили эту квартиру.

— …но то, что мы вместе, — самая важная вещь в моей жизни. — Он ничего не ответил, и она повернула к нему лицо, по-прежнему не отрывая подбородок от коленей. — Ты веришь в это?

Эмма дождалась, когда Геринг вернется с совещания у Гитлера, и, едва он, расстроенный и подавленный, заикнулся о последней оскорбительной вспышке гнева фюрера, поведала ему о разговоре со своим добрым знакомым-предсказателем. Даже не пытаясь подшутить над ней, Геринг только махнул рукой и без слов устремился в свой кабинет, но Эмма поспешила за ним, умоляя позвонить Гитлеру.

— Купили? — Кэрол смотрит на него округлившимися глазами.

— Хотелось бы.

В конце концов он сдался, и прибывший вскоре на Лейпцигерплатц фюрер невесело осведомился, что затеяла фрау Эмма на этот раз. Она выложила ему всю историю о докторе Хеермане и стала решительно настаивать, что он обладает сверхъестественной силой восприятия. Постепенно Гитлер, который, судя по всему, сам обладал способностью ясновидения и практиковал магию, а за ним и Геринг дали себя убедить.

— Да, взяли и приобрели. Теперь она наша, — гордо уточняет Чарли, приготовившись услышать поздравления.

— И что мешает?

Дальше, как это описывает Эмма Геринг, произошло следующее. Из рейхсканцелярии был доставлен оригинальный документ и положен на стол. После этого они, один за другим, стали прикладывать руки к центру каждой страницы — пухлую розовую ладошку Эммы, бледные нервные пальцы Гитлера и толстую пятерню Геринга — и читать то, что оказывалось прикрытым.

Эмма едва сдержала в себе торжественный вопль, когда ей удалось доказать, что остается видно не так много — только малопонятные фрагменты фраз и схем. Геринг выглядел все же недоверчивым, Гитлер — обнадеженным.

Он намотал на палец ее локон и посмотрел, как он переливается на свету. По цвету он был где-то между рыжим, каштановым и светлым. Он даже затруднялся назвать его цвет.

— Ваша? Значит, решили заколачивать деньги?

— Не вижу ничего плохого в честной прибыли.

— Иногда жизнь и ее общая бестолковость встает на пути чьего-то «вместе», — произнес он. — Когда это случается, легко потеряться и забыть то, с чего все начиналось, куда ты идешь и, прежде всего, почему ты идешь с кем-то.

— У меня никогда не было ни одной подобной проблемы, — заявила она. — Ты всегда был в моей жизни, и я всегда любила тебя.

— Но ее не существует, — говорит Кэрол, — честной прибыли.

Затем они взяли пачку бумаги — точно такой же и такого же размера, как у пропавших документов, — и спустились в котельную. Там пачка была брошена в огонь, вынута и то, что от нее осталось, изучено.

— И что?

Помолчав, она разворачивается и уходит, даже не попрощавшись. Чарли обескуражен. Раньше Кэрол всегда была с ним очень дружелюбна.

— Вы видите! — воскликнула Эмма. — Все верно, доктор Хеерман сказал правду. Они никак не смогли бы узнать, что в документах.

На какое-то время они этим утешились. Казалось, все сложилось хорошо. Бумаги как будто сгорели и не годились для чтения. Благодаря доктору Хеерману они могли успокоиться: противник не получил планы.

Она улыбнулась и отступила с большей ловкостью, чем он мог предполагать.

Завидует, подумал Чарли. Этого следовало ожидать. Отчасти ему приятна эта зависть, но огорчен он все-таки больше. Однако портить себе настроение в столь ответственный момент никак нельзя, и Чарли решает, что у Кэрол проблемы с нервами — из-за очередного ребенка. Он проводит кистью по двери и улыбается с таким видом, будто только что постиг одну очень важную тайну. Дверь начинает преображаться.

Немного обнадежившись, Гитлер и Геринг опять задумались и нахмурились: на карту было поставлено слишком многое.

— В тот вечер, когда впервые меня поцеловал, ты перестал быть героем моего детства, мистер Сент-Джеймс, и превратился в мужчину, за которого я хотела выйти замуж. Для меня все оказалось просто.

— Я думаю, — произнес Геринг, — что нам все же лучше переменить планы.

А Морин тем временем сидит в гостиной с книгой \"Основы бухгалтерского дела\". Наморщив лоб, она пробует сосредоточиться, но телевизор не выключает, хотя и приглушила звук. На столике лежат две плитки шоколада, которые она постепенно уничтожает. На экране поджарая дама, назвавшая себя Зеленой Богиней, ослепительно улыбаясь, делает упражнение с \"платформой\". В ее исполнении все эти прыжки выглядят приятной забавой, но Морин-то знает, что это жестокая иллюзия. Сама Морин пока утратила всякий интерес к спортивным истязаниям. Такое с ней случается.

— А когда курьер вернется, — добавил Гитлер, — расстрелять его.

— Это никогда не бывает просто, Дебора.

Морин откладывает книгу в сторону. Из-за двери слышно, как Чарли насвистывает марш \"Страна надежд и славных дел\"[70]. Она черкает что-то на листочке, вырванном из блокнота, и проверяет, правильно ли она все запомнила. Мари-Роз, восхищенная рвением Морин, порекомендовала ее кое-каким торговцам. Теперь четыре дня в месяц она работает у цветочницы, ее магазинчик на рынке у Норт-Энд-роуд. Морин приглашают поработать и в лавке, торгующей жареной картошкой и рыбой. Морин польщена, ей даже как-то странно, что она понадобилась всем этим людям, что они относятся к ней, как к настоящему специалисту. Да, записи она научилась вести очень грамотно: все аккуратно и солидно, вся утаенная прибыль умело закамуфлирована. Чарли уверен, что работа для Морин по-прежнему просто хобби, но когда она сама видит все эти идеально сделанные расчеты и колонки цифр, то ощущает гордость. Это ее творение!

Эмма ударилась в слезы. Она продолжала до самого конца верить, что ее провидец был прав и все произошло «точно так, как это видел доктор Хеерман». 17 января 1940 года министр иностранных дел Бельгии информировал германского посла, что в результате вынужденной посадки немецкого самолета 10 января к ним попал «документ исключительной важности, содержащий ясные доказательства намерения осуществить агрессию… не просто оперативные планы, а готовый, детально разработанный приказ о наступлении, в котором только отсутствовала дата». Немцы предполагали, что данное заявление может быть просто блефом, а сами бельгийцы не предприняли никаких мер и не разрешили войскам союзников вступить на свою территорию, продолжая блюсти нейтралитет и выжидать. Курьер — майор Райнбергер — перед своей отправкой в Германию совершил самоубийство.

— Думаю, бывает. Если два разума становятся одним. — Она поцеловала его в лоб, переносицу, губы. Он передвинул руку с ее головы на затылок, но она соскочила с кровати и, зевая, расстегнула молнию на платье.

— Я думаю, тебе лучше отсюда эвакуироваться, Мо. Я собираюсь устроить тут тарарам, нечто вроде войнушки. Третьей мировой.

Между тем германское наступление на западе было опять отложено. Но нацисты не теряли времени даром и в апреле и мае осуществили захват Дании и Норвегии. Решающую роль в успехе этой кампании сыграли люфтваффе.

— Значит, мы напрасно потратили время на поездку в Брадфорд? — Она подошла к шкафу и достала плечики.

Томми демонстрирует ей огромный молоток с острым концом, такими обычно пользуются каменщики. Вообще-то ее деверь сегодня не в лучшей форме: лицо мятое и опухшее после воскресных возлияний на свежем воздухе, оно загорелое и в то же время какое-то блеклое, такое ощущение, что смотришь на него сквозь поцарапанные солнечные очки. Мебель из комнаты уже \"эвакуирована\" и накрыта плотным целлофаном. Томми начинает крушить стену, отделяющую столовую (она же гостиная) от кухни. В результате должна получиться кухня-столовая. Это действо преподносится, как великая услуга брату, который хочет сделать из своей квартиры конфетку, но не знает как.

Он с недоумением уставился на нее, пытаясь понять связь:

Геринг — коллекционер

Прибегает Чарли.

— Брадфорд?

Было начало 1941 года, и война уже давно не вызывала никаких тягот у основной массы немецкого народа. На самом деле в это время немцам жилось лучше, чем когда-либо, начиная с 1914 года — конечно, тем, кто поддерживал национал-социалистов. Значительная часть евреев эмигрировала, оставшиеся были совершенно исключены из экономической жизни, подвергались гонениям и депортациям, почти все немногие уцелевшие противники режима были арестованы. Немцы стали сродни древним римлянам, безбедно жившим за счет завоеванных провинций, превратившись, по сути, в рабовладельцев Европы с поляками, французами, бельгийцами и голландцами, свезенными на их предприятия на принудительные работы.

— Ты хоть соображаешь, что делаешь? — нервно спрашивает он.

— Про Робина Сейджа. Ты ничего не обнаружил в доме викария? О его браке? О женщине, застигнутой на прелюбодеянии? А что там насчет святого Иосифа?

— Что, испугался? Смотри не описайся, — говорит Томми. — Да не дергайся ты. Вечно суетишься, как старая квочка.

Судя по Берлину, вообще трудно было сказать, что идет война. Рестораны каждый вечер были забиты до отказа, ночные клубы процветали. Наблюдалось своего рода сексуальное раскрепощение молодых немецких женщин, подобное тому, которое началось в 70-х в связи с появлением противозачаточных таблеток. Официальная нацистская пропаганда внушала, что долгом каждой немецкой девушки является рожать крепких в расовом отношении полноценных детей, не особенно важно — в семье или вне ее. Поощрялась беременность от членов СС, как наиболее здоровых и чистых в расовом отношении — рейх нуждался в новых солдатах и колонистах для заселения завоеванных земель. Иметь детей вне брака больше не считалось позорным, и очень популярной была история, как одна мать незаконной тройни на вопрос, имя какого солдата регистрировать как отца, назвала сразу три фамилии.

Он принял предложенную смену темы. В конце концов, она уводила от трудного разговора.

— Я думал, ты просто кое-что подкрасишь, чтобы освежить детали…

Большинство солдат, приезжавших домой в отпуск, привозили с собой шелка, духи или продукты из завоеванных стран. Геринг предпочитал художественные ценности.

— Ничего. Но его пожитки были упакованы в картонные коробки, их там были дюжины, и, возможно, что-то там могло бы обнаружиться. Впрочем, Томми считает это маловероятным. По его мнению, правда находится в Лондоне. И как-то связана с взаимоотношениями Мэгги с ее матерью.

— До этого тоже дело дойдет, не гони волну. Кстати, а где этот рыжий стручок, этот засранец? Я думал, ты пригонишь его, мне нужен кто-нибудь на подхвате.

Что касается коллекционирования произведений искусства, то различие между Гитлером и Герингом состояло в том, что фюрер на самом деле не дорожил оказывающимися в его руках картинами. Он некоторое время любовался ими, а потом отправлял в музей, который планировал создать в Линце, и забывал навсегда. Геринг же был очень привязан к своей коллекции, постоянно заботясь о ее пополнении. Благодаря энтузиазму, который в свое время пробудила в нем Карин, он полюбил искусство и стал неплохо разбираться в нем. Он действительно имел слабость к сочным обнаженным натурам, но был и неплохим знатоком художников Ренессанса и мастеров голландской школы. Он не только любил подолгу и самозабвенно смотреть на картины, но мог отличить подделку, и провести его было нелегко (хотя, случалось, его все же дурачили, так же как и его специалистов).

Дебора стянула платье через голову и сказала приглушенным тканью голосом:

— От него уже пол года ни слуху ни духу. Надо думать, совсем заработался, надорвался, бедняжка.

У Геринга было теперь четыре постоянных дома (и еще охотничий домик в Роминтене), где он мог размещать свои художественные приобретения: Каринхалле, где уже составлялись приблизительные планы музея Германа Геринга, два замка: Маутерндорф и Фельденштейн и дворец на Лейпцигерплатц. (Он хотел открыть свою коллекцию широкой публике к своему шестидесятилетию, которое приходилось на 1953 год, выбрав эту дату, с тем чтобы не «пересечься» с завершением грандиозного проекта Гитлера — реконструкции Нового Берлина, которое он запланировал на 1950 год, и открытием его музея в Линце, отнесенным на 1951 год, которые могли затмить его, Геринга, проект.)

— Все же я не понимаю, почему ты отвергаешь прошлое. По-моему, оно так много в себе таит — таинственная жена, еще более таинственный несчастный случай и все такое. Может, он звонил в Социальную службу по каким-то другим причинам, не имеющим к девочке никакого отношения?

— Я волнуюсь, Чарли, — говорит Морин. — Мало ли что с ним?

Он находился в постоянных поисках предметов искусства для всех четырех собраний, и с этой целью содержал почти во всех европейских странах своих агентов. Главным его управляющим по этой части был Вальтер Андреас Гофер, он вел регистрацию предметов коллекции, сумм, выплаченных за каждую картину, украшение, скульптуру и предмет мебели, а также руководил «обменами», к которым Геринг часто прибегал, когда очень хотел заиметь какое-то полотно, но был не готов уплатить по названной цене.

— Верно. Но ведь он звонил в Лондон. Почему он не позвонил в местное отделение, если это связано с какими-то локальными проблемами, с его прихожанами?

— Гофер был профессиональным дилером, — говорил впоследствии Геринг, — он знал всех перекупщиков предметов искусства во всех странах и поддерживал с ними связи. Во Франции это был некто доктор Банжье, который информировал меня, когда узнавал, что что-то из художественных вещей собираются продать или выставить на аукцион.

— Вот именно. Даже если его звонок имеет какое-то отношение к Мэгги, почему он звонил в Лондон?

— Возможно, не хотел, чтобы об этом узнала ее мать.

Молодой эксперт по искусству по имени Бруно Лозе был причислен к штабу Геринга и получил униформу люфтваффе, чтобы иметь возможность беспрепятственно разъезжать по оккупированным странам. Одним из первых пунктов инструкций, которые ему дал Геринг, было: «Забыть о национальной принадлежности торговцев, с которыми приходится вступать в контакт».

— Тогда он мог бы позвонить в Манчестер или Ливерпуль. Верно? И если он этого не сделал, то почему?

— Рейхсмаршал объяснил, что очень многие из них, особенно в Голландии, имеют тенденцию быть евреями, — вспоминал Лозе, — но это не должно было влиять на мое отношение к ним. Он свел меня с одним перекупщиком из Амстердама по фамилии Кац, который как раз был евреем. Кац сделал нам одолжение, сообщив о коллекции Гудстикера^[19].

— Это вопрос. Так или иначе, мы должны найти ответ. Допустим, он звонил в связи с чем-то, о чем сообщила ему Мэгги. Если он вторгался туда, что Джульет Спенс считала собственной делянкой — воспитание ее дочери — и если он делал это так, что она увидела в этом угрозу для своей семьи, если он нарочно сообщил ей об этом, чтобы вынудить на какие-то шаги, не кажется ли тебе, что она могла решиться на какие-то действия?

По скромным подсчетам, эта коллекция стоила несколько миллионов долларов, но голландские власти согласились отдать ее нам за два миллиона гульденов; что составляло всего около четвертой части этой суммы. Мы были ему очень благодарны и заплатили хорошие комиссионные. Когда были провозглашены антиеврейские законы, мы помогли Кацу достать визу в Швейцарию и забрать с собой деньги.

— Да, — согласилась Дебора. — Я склонна думать, что это так. — Она повесила платье на плечики и расправила его. Ее голос стал задумчивым.

Позднее Лозе обратился к Герингу за его содействием в помощи другому еврею-перекупщику из Голландии, которому грозило стать жертвой Нюрнбергских законов о гражданстве и расе. В этот момент Геринг находился в натянутых отношениях с Гитлером в связи с бесконечными просьбами Эммы и сказал по телефону Лозе, находившемуся в Амстердаме, что не может вмешаться лично.

— Но ты в этом не убеждена?

— Но вы проявите собственную инициативу, — велел он.

— Я так и сделал, — вспоминал Лозе. — Воспользовался именем Геринга, чтобы устроить этому человеку (его фамилия была Фридляндер) выезд в Швейцарию. У меня сохранилось его письмо с благодарностью.

— Дело не в этом. — Она потянулась за своим халатом, накинула его на себя и вернулась на кровать. Она села на край, рассматривая свои ноги.

Геринг утверждал потом, что каждый приобретаемый им предмет искусства он законным образом оплачивал или равноценно обменивал на картину или несколько картин. Один раз он отдал 175 картин в обмен на полотно Рубенса «Аталанта и Мелеагр». При этом по отношению к своим домашним он не был таким щедрым. Роберт Кропп вспоминает такой эпизод. Один дилер из Амстердама подарил Кроппу маленькую, но ценную картину просто потому, что он ею восхитился.

— По-моему… — Она нахмурилась. — Я хочу сказать… более вероятно, что если Джульет Спенс убила его, то она сделала это не из-за угрозы себе самой, а из-за того, что под угрозой оказалась Мэгги. Ведь это ее ребенок. Не надо об этом забывать. Не надо забывать, что это означает.

«Кропп был изумлен, но принял картину и потом спросил Геринга, правильно ли он сделал, что взял ее, — пишут Манвелл и Френкель, авторы труда о Геринге. — Геринг только засмеялся. „Конечно, можешь ею владеть“, — ответил он, но когда увидел картину, то захотел забрать ее себе. Взамен он дал Кроппу большой, но ничего не стоящий пейзаж с видом Каринхалле и не скрывал своего удовольствия от приобретения таким образом еще одной маленькой ценности».

Он мог, конечно, позволить себе платить огромные деньги за картины, которые хотел иметь у себя. В это время Геринг оценивал свой доход приблизительно в миллион рейхсмарок в год — он складывался из его жалований как командующего люфтваффе, руководителя германской экономики и министра Пруссии и значительных выплат по вкладам от различных оружейных фирм, акционером которых он являлся, да еще из гонораров от его книг. В добавление к этому Геринг учредил фонд искусства, который должны были субсидировать его друзья-промышленники, и накапливающиеся в нем суммы шли на приобретение новых шедевров. А на Новый год, когда нацистских министров традиционно заваливали подарками, тем, кто хотел сохранить или получить чиновничье расположение, он всегда напоминал, что он больше всего ценит объекты искусства. В 1941 году рурский промышленник Фридрих Фрик подарил ему картину Рюисдаля, оцениваемую в 100 000 рейхсмарок, в том же году магистрат Берлина приобрел для него полотно Ван Дейка за 250 000 рейхсмарок, а в следующем году — не менее дорогую картину Тинторетто.

Сент-Джеймс почувствовал, как по его затылку и шее пробежал ток предостережения. Ее финальное утверждение, как он знал по опыту, могло привести их на скользкую почву. Почву их обычных разногласий. Он промолчал и ждал, что она скажет дальше. Она так и сделала, рисуя пальцем узоры на стеганом покрывале.

Геринг был искушенным покупателем. Он имел наметанный глаз на шедевры, независимо от того, в каком темном углу галереи они спрятаны. Он применял самые разные тактики, которые только мог придумать, для того чтобы заставить торговца сбросить цену, но если тот жестко стоял на своем, он в конце концов платил.

— Ведь это существо росло внутри нее девять месяцев, слушало биение ее сердца, делило с ней ее кровь, брыкалось ножками и шевелилось в последние месяцы, давая знать о себе. Мэгги вышла из ее тела. Она сосала молоко из ее груди. Узнавала ее лицо и ее голос уже через несколько недель. Я думаю… — Ее пальцы застыли на месте. Тон попытался переключиться на практичность, но не получилось. — Мать должна быть готова на все ради защиты своего ребенка. То есть… Разве она не пошла бы на любые меры ради защиты созданной ею жизни? И тебе не кажется, что и на убийство тоже? Где-то внизу Дора Рэгт кричала:

Известно, что Геринг потратил массу, усилий, чтобы сохранить коллекции французских государственных музеев, особенно Лувра. Он помог их директорам обеспечить надежные укрытия для их ценностей — специально сконструированные бомбоубежища.

— Джозефина Юджиния! Где тебя носит? Сколько раз тебе говорить… — Хлопнувшая дверь отрезала остальные слова.

— В Лувре я обменял две статуи и две картины, — вспоминал он, — на одну деревянную статуэтку и одну картину. Эта статуэтка мне очень нравилась. (Это была резная работа, известная как «Прекрасная германка», и Герингу казалось, что она похожа на Эмму.) Чтобы их получить, мне пришлось вести долгие и нелегкие переговоры с директором, он долго не сдавался, но я ни разу не пытался на него давить.

Вместе с тем Шпеер пишет, что «где-то в 1943 году представитель французской стороны поставил меня в известность, что Геринг упорно обращается к правительству Виши с предложением отдать одну из самых известных картин Лувра в обмен на несколько из его собрания, несравненно менее ценных. Сославшись на заявление Гитлера о том, что государственное собрание Лувра неприкосновенно, я однозначно указал французам не поддаваться давлению, в конце концов, обратиться ко мне. Геринг оставил эту затею».

— С ним может быть только одно. Бьет баклуши со всякими лодырями.

Морин ретируется в спальню, и Томми снова атакует стену, размахивая молотком. От этих ударов можно оглохнуть… Ясно, что вникать во всякие бухгалтерские тонкости сегодня ей больше не удастся. В перерывах между ударами Морин слышит, как Чарли продолжает насвистывать то \"Страну надежд\", то арию Хосе из \"Кармен\". У него здорово получается, как у настоящего артиста. Морин и не знала за ним таких талантов. Этот нежный прочувствованный свист настроил ее на сентиментальный лад. Неожиданно для самой себя она выдвигает ящик комода и достает альбом с фотографиями.

С большими реквизированными коллекциями, которые принадлежали евреям, он имел дело только через официально назначенную комиссию Розенберга по художественным ценностям.

Как давно она его не открывала! Кожаный переплет слегка запылился. Чем дольше она листает альбом, тем грустнее делается на душе. У Чарли везде такая широкая уверенная улыбка, а у нее почему-то немного испуганная. Тут вся история ее замужества.

По железной дороге бесценные произведения искусства из оккупированных стран (один из составов насчитывал двадцать шесть вагонов) свозились в Германию, чтобы пополнить и собрание Геринга. Можно было не сомневаться в истинности его слов, когда он через некоторое время заявил, что является обладателем самой дорогой коллекции сокровищ искусства в мире. Среди других шедевров в его владение поступили:

Сегодня, в очередную годовщину их свадьбы, Морин впервые за все эти годы задумалась о том, почему выбрала именно его, Чарли. У нее же могли быть и другие, запросто. Но тогда, в девятнадцать, она казалась себе неинтересной блеклой простушкой. Только теперь, глядя на себя молодую, Морин поняла, что недооценивала свои возможности. Надо же, оказывается, она была очень сексапильной, в каждой позе, в каждом взгляде — тайный призыв, жажда любви.

Из Польши

Тридцать один рисунок Дюрера, взятый из музея Лемберга. (Потом они были переданы Гитлеру — по его настоянию.)

Морин вспомнилось, как она до замужества работала на фабрике, ей там нравилось. Огромное пространство, где они все что-то такое делали, она даже не знала, как эти штуки назывались. Но это было не важно, главное — можно было посмеяться, поболтать с другими сотрудницами. И получить в положенный срок конверт с деньгами.

Из Голландии

Картины Франца Гальса, Ван Дейка, Гойи, Рюисдаля, Яна Стена, несколько полотен Рембрандта, среди них «Мужчина с бородой» и «Человек в тюрбане», «Инфанта» Веласкеса, «Воскрешение Лазаря» Рубенса, тридцать картин художников фламандской школы XV века, восточные ковры, холодное оружие и алебастровые вазы.

Но после замужества об этих приятных моментах пришлось забыть. Назад к плите, женщина. Впрочем, ее это устраивало. Ей всегда хотелось иметь детей. Ну и мужа, конечно.

Из Италии

«Портрет мужчины» Мемлинга, большой подбор картин, гобеленов и мебели эпохи Возрождения, алтарь из Штерцинга (подарок Муссолини), ряд полотен Тициана, Ван Дейка и Рафаэля, да еще античные предметы из Помпеи и Геркуланума, которые, как оказалось, были вывезены из музея Неаполя солдатами дивизии «Герман Геринг» перед отступлением в конце 1943 года и подлежали возврату.

Ее это устраивало.

Из Франции

Однако, добравшись до того снимка, где она держит на руках маленького Роберта, Морин внезапно осознает, что все это вранье. Ничего ее это не устраивало, просто она уговорила себя и поверила, что так оно и есть. Эта ложь поселилась в ней, вошла в ее плоть и кровь и застыла там…

Картины «Жойез де Волан» Шардена, «Девушка с китайской фигуркой» Фрагонара, «Мистическое замужество святой Катерины» Давида, четыре «обнаженные» старшего и младшего Кранахов, Буше, Рубенс, статуэтка Грегора Эрхардта, известная как «Прекрасная германка», гобелены из Бове и гобелены с изображениями готических охотничьих сцен, мебель Людовиков XVI и XIV, включая письменный стол, некогда принадлежавший кардиналу Мазарини.

А теперь поздно, уже ничего нельзя изменить.

Геринг также гордился выставленным у него полотном Вермера «Христос и женщина, уличенная в неверности», которое в числе других попало к нему из галереи Гудстикра из Амстердама. Картина была тщательно исследована и идентифицирована как подлинная его экспертом-администратором Андреасом Гофером и женой Гофера, которая являлась профессиональным реставратором картин. Геринг заплатил за этого Вермера 1 600 000 гульденов и отдал несколько своих картин. На самом деле это была подделка, изготовленная голландцем ван Мегереном, чьи мастерские копии были обнаружены после войны.

— Не все такие, как ты, милая моя, — сказал Сент-Джеймс. — Не все смотрят так на ребенка.

Она переворачивает очередную страницу. Порою, глядя на Чарли, она не может понять, почему они сошлись. Судьба, наверное. Удача, случай. Какая, впрочем, разница?

Представленные в таком обилии великие шедевры воспринимались недоброжелателями и завистниками Геринга в партии не как жемчужины в экспозиции его будущего музея, а как броский реквизит, сопутствующий его тщеславию и гордыне.

— Но если это ее единственный ребенок…

Она бежала на автобус. Ей оставалось одолеть всего несколько сантиметров, совсем чуточку. Лил дождь. На ней были туфли на низком каблуке, а в руках — черный зонт. Ей было тогда всего семнадцать, в пятьдесят восьмом году. Добежать до автобуса она все-таки не успела. Споткнулась и упала, грохнулась прямо в лужу, а проклятый зонт куда-то отлетел и закатился бог знает куда.

— Рожденный при каких-то там обстоятельствах? Чтобы он определял всю ее жизнь? Всячески испытывал ее терпение? Кто знает, что происходит между ними? Ты не должна смотреть на миссис Спенс и ее дочь сквозь фильтр собственных желаний. Ты не можешь влезть в ее шкуру, поставить себя на ее место.

«Залы и комнаты Каринхалле были покрыты ценными картинами, — пишет Шпеер, — висящими одна над другой в три-четыре ряда… И даже под потолком его пышного алькова можно было увидеть картину обнаженной во весь рост, изображающую Европу».

Дебора с горечью усмехнулась:

Тут-то и возник Чарли, помог ей подняться. И даже нашел потом зонтик. Она понятия не имела, что это за парень. И не сказать, что он так уж ей понравился. Волосы у него были хорошие, это правда, очень густые, и глаза большие и голубые, но подбородок — безвольный, и уши смешно торчали. Тем не менее смотрелся он очень неплохо, в своем модном саржевом костюме. От него пахло бриллиантином, точно так же как сейчас, и чем-то еще (позже она поняла, что это типографская краска). Он вытащил носовой платок и стал ее вытирать, как будто этим жалким кусочком ткани можно было что-то сделать… На грудях его платочек задержался чуть дольше, и она с изумлением почувствовала, что эти прикосновения вызывают приятное волнение. Она еще никогда не спала с мужчиной, но о сексе думала часто. Можно было и не думать, но она думала. И ласкала себя… там, потрясенная собственным бесстыдством.

Шпеер с презрительной насмешкой отмечает, что Геринг и сам «приторговывал картинами». Во время войны он продал некоторые свои голландские картины разным гауляйтерам, как он мне сообщил со своей детской улыбкой, намного дороже, чем заплатил за них сам, — сделав наценку за славу, которую, по его мнению, приобрели эти полотна, взятые «из знаменитой коллекции Геринга».

— Я знаю.

Он видел, как она вцепилась в его слова и перевернула их обидным для себя образом.

Чарли пригласил ее в ближайшее кафе выпить кофе. Ясно было, что он хочет с ней познакомиться, а она была совсем не против. Пока они пили кофе со сливками, пальто ее сохло на батарее. Хлопковая блузка довольно симпатично облегала ее аккуратненький бюст, и Чарли, наливая себе сливки, смотрел не на чашку, а на ее грудь.

Это было правдой. Но его администратор Андреас Гофер и ассистент-секретарь фройляйн Гизела Лимбергер с методичной немецкой скрупулезностью заполняли гроссбухи и делали фотографии, регистрируя и фиксируя каждую картину, которую Геринг покупал и продавал, с подробным описанием реставрационных работ. И впоследствии Гофер подтвердил, что все деньги, получаемые от продаж картин, шли в фонд музея Германа Геринга для будущих покупок.

— Оставь, — сказал он. — Ты не знаешь, что готовит тебе будущее.

Они славно тогда поболтали. Он показался ей чересчур правильным парнем, очень консервативным и не очень умным. Ругал тори, критиковал бездельников и безработных, живущих на пособие. Они даже тогда слегка поссорились. В доме Морин было принято голосовать за консерваторов. Но на самом деле вся эта политика была им до лампочки. Просто надо же было о чем-то говорить! В конечном итоге каждый остался при своем мнении. И далеко не все тори свиньи, что бы тогда ни говорил Чарли.

— Когда прошлое стало его прологом? — Она тряхнула головой. Он не видел ее лица, просто кусочек щеки, словно узкий серпик луны, почти закрытый волосами.

Он пригласил ее в дансинг-холл, потом в кино, потом прогуляться по парку. Все эти прогулки и походы в кинотеатры длились всего три недели. Морин не была влюблена, но приятно иметь кавалера, и далеко не самого худшего. Он очень настойчиво за ней ухаживал. И еще у него была своя квартира, что тогда вообще было редкостью для молодого парня. Он снимал ее у одного из трех своих дядюшек. И уже скоро, сообщив родителям, что она идет в кино, Морин, разумеется, отправлялась к нему на квартиру.

— Иногда прошлое становится прологом для будущего. Иногда нет.

Но музей, конечно, пока все еще существовал только на бумаге и мог быть построен не раньше, чем Германия выиграет войну. А до того времени картины и другие произведения искусства были всецело предоставлены исключительно в личное пользование Германа Геринга и Для услады его гостей. В Каринхалле, перед тем как отправиться любоваться своими приобретениями, он иногда специально одевался — облачался в бархатные бриджи, туфли с золотыми пряжками, отделанную оборками сорочку и цветную бархатную куртку.

Там Морин и распрощалась с девственностью. Только потому, что ей надоело быть девушкой, вот и все. Все твердили, что в жизни нет ничего интереснее и приятнее секса. И это было правдой. Заниматься любовью было не просто интересно, это было восхитительно, огорчало только, что Чарли слишком быстро получал то, что хотел, и сразу засыпал… Ничего, подумала тогда Морин, будут потом и другие любовники, более искусные. Ведь перед ней открылся целый мир, ни на что не похожий.

— Размышляя подобным образом, чертовски легко уклониться от ответственности, Саймон.

— Возможно, ты права. Но это также может стать способом мириться с вещами, не так ли? Ты всегда оглядываешься назад для своих пророчеств, милая моя. Но по-моему, это не приносит тебе ничего, кроме боли.

Даже тогда она все гадала, какие же еще радости таит от нее жизнь. Вот, например, настоящая работа. Когда ты делаешь что-то осмысленное, нужное не только твоему семейству. Но мужчины предпочитают, чтобы их жены оставались на этот счет в неведении.

— Зато ты вообще не нуждаешься в пророчествах.

«Ich bin nun mal ein Renaissanztyp»[20], — любил он говорить, прохаживаясь вдоль своих завешанных картинами стен.

— Это очень плохо, — согласился он. — Не нуждаюсь. По крайней мере, в отношении нас.

До Чарли у нее были приятели, но совсем немного. Она воспринимала их как существ другой, незнакомой ей породы, но они ей нравились. Нравилась их сила и сдержанность, то, как они умело скрывают свои чувства. Она догадывалась, что и они должны испытывать какие-то эмоции, но понять, что чувствует мужчина, было не так-то просто. Приходилось все время вычислять, что у них на уме. Иногда она специально говорила Чарли всякие гадости, чтобы убедиться: он тоже живой человек, как она сама.

— А для других? Для Томми и Хелен? Для твоих братьев? Для сестры?

Но, наверное, лучше всего он теперь себя чувствовал, когда находился в замке Фельденштейн и лежал в постели. Он занял комнату хозяина, в которой останавливался фон Эпенштейн, когда приезжал в замок, и кровать, в которой каждую ночь оставалась мать Геринга. Теперь в ней устроился ее сын, и на стене напротив висели гобелены, а над балдахином кровати — обнаженная Лукаса Кранаха.

Должно быть, он представлял себя феодальным сеньором эпохи Возрождения. Или даже воображал, что он сам — риттер фон Эпенштейн.

— Для них тоже. В конце концов, они идут своей дорогой, несмотря на мои советы, которые иногда помогали им принимать решение.

Чарли, по мнению тогдашней Морин, был типичным представителем этой породы, настоящим мужчиной. Обходительный, вежливый, чересчур смешливый, когда немного выпьет; не особо разговорчивый. Семья, постоянная работа, гарантированная зарплата — вот все, к чему он стремился. Очень гордился своей порядочностью. Никаких причуд и слабостей, только сигареты курил дорогие, \"Дю Морье\". Единственная поблажка себе, отличающая его от всех, от общей массы. Но в принципе Чарли как раз не любил выделяться, предпочитая идти в ногу со всеми. Правда, все, по его мнению, выбирают слишком легкий путь, не перетруждаются. Пил он уже и тогда многовато, работал наборщиком, правда, пока ходил в учениках. Работал он много, что да то да, и считал, что так должны работать все. Любил повторять, что в Англию понаехало слишком много иммигрантов, но к знакомым иностранцам относился нормально, без всякой ненависти, он вообще ко всем относился нормально. Говорил, что ненависть бессмысленна, что это напрасная трата сил.

— Тогда для кого?

«Барбаросса»

Он не ответил. Дело было в том, что ее слова пробудили в его памяти фрагмент разговора, и ему захотелось подумать. Однако он опасался менять тему, потому что она могла истолковать это как еще одно свидетельство его равнодушия к ее боли.

Итак, они приходили к Чарли на квартиру и укладывались в кровать. Морин он нравился, и она считала, что он хороший любовник, хотя ей не с кем было его сравнивать. Тем не менее она чувствовала, что он дает ей не все. И к тому же они были слишком разные, во многом. Поэтому, когда выяснилось, что она беременна, Морин дико переживала. И потому что она незамужняя, и потому, что ей теперь придется выйти за Чарли, если он не воспротивится.

Несмотря на свое страстное увлечение коллекционированием, а также озабоченность, связанную с неудачами в ходе битвы за Британию и сложной ситуацией с рабочей силой и сырьем, Геринг находил время для работы над планом, который, по его убеждению, должен привести войну (по крайней мере с Британией) к достойному завершению. Это был его собственный замысел, и с осени 1940 года он упорно пытался убедить Гитлера принять его.

— Скажи мне… — Она начинала злиться. Он видел это по тому, как ее пальцы судорожно комкали покрывало. — Что-то у тебя сейчас появилось на уме, и мне совсем не нравится, что ты отсекаешь меня во время нашего разговора…

Говоря коротко, это план крупномасштабного наступления на Средиземноморье. В данной грандиозной операции предполагалось задействовать три группы армий. Первая должна была пройти через Испанию, захватить Гибралтар, переправиться через пролив в Марокко и продвинуться по североафриканскому побережью до Туниса. Второй группе предстояло пройти по Италии и, переплыв через Средиземное море, высадиться в Триполитании. А третья группа армий должна была продвинуться через Балканы и Грецию, захватить Дарданеллы и Турцию и выйти через Сирию к Суэцкому каналу.

Он стиснул ее руку:

Чарли, к облегчению и одновременно разочарованию Морин, ее не бросил. Предложил немедленно пожениться. Выбора у Морин не было, и она почти сразу согласилась. И подумала, что ей еще повезло, могла бы нарваться на какого-нибудь мерзавца. А Чарли человек неплохой. Мало ли на свете случается всякого разного, вот и с ней тоже произошел несчастный случай. Она гадала, сумеет ли выбраться из этой передряги целой и невредимой.

— К нам это не имеет никакого отношения, Дебора. Или к нашей теме.

По завершении этих операций (разумеется, предполагалось, что они будут успешными) планировалось предложить Британии мир. Для британцев уже будет fait accompli^[21], что Средиземноморье более не находится под их контролем. Но они смогут его опять использовать, только если согласятся стать союзниками Германии в войне против Советской России.

— Тогда… — Она быстро читала его мысли. — Джульет Спенс?

В конце концов ребенка она потеряла, не доносила, но замуж все равно решила выйти. Тогда на то были свои причины, и довольно много причин. Морин и по сей день пор поражалась тому, как один-единст-венный момент может изменить всю человеческую жизнь. Один вдох, один шаг, на одну секунду раньше тронувшийся автобус. Секунда. Если бы зеленый свет загорелся на секунду раньше или, наоборот, позже, жизнь Морин сложилась бы совсем по-другому.

Геринг считал, что англичане будут вынуждены принять требования Германии, ибо в противном случае они останутся отрезанными от Индии и своих дальневосточных владений.

— Твоя интуиция обычно хорошо помогает тебе при общении с людьми и в разных ситуациях. Моя нет. Обычно я ищу голые факты. Тебе легче жить с твоими догадками.

— Ну и?…