Внезапно весь ажиотаж погони куда-то подевался, и меня охватила ужасная неуверенность. Конечно, это тот, кто нам нужен, как же иначе? Чувствуя, что ноги У меня дрожат от напряжения, я медленно зашел пленнику за спину и посмотрел на его макушку.

Тонзуры не было.

Мне показалось, будто кто-то ударил меня ниже пояса или сдавил мне глотку. К горлу подступила горечь, и я сделал шаг назад. Но я все еще продолжал цепляться за свою веру, как утопающий за соломинку. С той поры как я заметил монаха возле своего дома, прошло уже несколько недель — за это время волосы вполне могли отрасти. В самом деле, человек, обладающий таким острым ощущением опасности, не упустил бы из виду подобное обстоятельство, особенно если бы знал о том, что я видел его.

Из люка в полу появилась голова командира печенегов, и я отдал ему новое распоряжение:

— Пошли двух воинов в монастырь Святого Андрея. Пусть они доставят оттуда парнишку по имени Фома, который там живет. — И объяснил, отметая возможные возражения: — Только он знает в лицо разыскиваемого нами человека.



Ожидание было мучительным, ведь все мои надежды связывались с приходом Фомы. Мы еще раз перерыли весь дом, особенно верхнюю комнату, но не нашли ничего существенного. Вся собственность нашего пленника состояла из низенькой лежанки, грубо сколоченного стола, пары табуреток и еще всякой мелочи. Он так ничего и не сказал, а я не мог собраться с силами, чтобы допросить его. Поэтому мы оставили его сидеть у стены со связанными руками в окружении четырех печенегов. Большая часть гвардейцев получила приказ вернуться во дворец, остальные занялись повторным обыском комнат бакалейщика, находившихся на нижнем этаже. При каждом доносившемся оттуда звуке я невольно поворачивал голову к лестнице, надеясь увидеть Фому, и каждый раз мысленно обзывал себя дураком.

И естественно, я пропустил тот момент, когда он наконец появился. Стоя у окна, я созерцал развалины соседнего дома и обернулся только после того, как услышал оклик одного из караульных.

Фома выглядел очень неплохо. Анна, видимо, следила за тем, чтобы монахи, которые заботились о нем, не превращали его в аскета, и за несколько недель, прошедших с нашей последней встречи, плечи и грудь юноши налились силой. Светлые волосы были подстрижены и причесаны, а на подбородке начала пробиваться бородка. Фома неуверенно огляделся, не понимая, зачем его сюда привели.

Еще не успев задать вопрос, я прочел в его глазах ответ. Он, конечно, заметил связанного и охраняемого пленника, и это зрелище вызвало у него любопытство. Затем в его взгляде отразилось замешательство и сострадание, ведь совсем недавно он и сам находился в таком же положении. Но к моему глубочайшему разочарованию, я не увидел в его глазах ни намека на узнавание.

κ

— Это не он.

Месяц, проведенный в монастыре, сотворил чудеса, и Фома вполне прилично говорил по-гречески; впрочем, я был не в настроении замечать это. Присмотревшись получше, юноша беззвучно пошевелил губами, подыскивая нужное слово, и наконец заявил:

— Но похож.

— Похож? Что это значит? Похож на монаха?

Фома напряженно наморщил лоб, и мне пришлось повторить те же вопросы помедленнее.

Он кивнул:

— Похож. На него.

— Может быть, это его брат? — Я повернулся к пленнику, слышавшему каждое наше слово. — Твой брат монах? Он живет вместе с тобой?

Я повысил голос, пытаясь вытрясти из него ответ, но он лишь жалобно всхлипнул и опустил голову на колени. Один из печенегов отвесил ему звонкую пощечину.

Я взглянул на сержанта.

— Спустись вниз и спроси у бакалейщика, бывал ли у его постояльца монах. Извинись за причиненный его дому ущерб и скажи, что эпарх возместит ему все убытки.

У сержанта мои слова вызвали сомнение, но я был единственным в этой комнате, кто мог поручиться за эпарха. Мы молча слушали, как он топает вниз по лестнице. Затем снизу послышались возбужденные голоса сержанта и бакалейщика, истеричные вопли хозяйки, выкрикивающей обвинения, и грохот разбиваемой глиняной посуды.

Вскоре сержант поднялся наверх с побагровевшим лицом.

— Здесь часто ночевал другой мужчина. Жена бакалейщика постоянно ругалась со своим жильцом — она зовет его Павлом — из-за того, что тот отказывался платить за гостя. Она никак не могла взять в толк, с какой это стати она должна давать ночлег божьему человеку, который невесть почему не спешит возвращаться в монастырь.

Я едва не запрыгал от радости, но, сдержав себя, спросил подчеркнуто спокойным тоном:

— Что отвечал ей на это Павел?

— Что это его родной брат, совершающий паломничество, и не приютить его у себя он просто не может.

— И когда же тот приходил сюда в последний раз?

Сержант довольно заулыбался.

— Два дня назад.

Я повернулся к пленнику.

— Твой брат и есть тот монах, которого я разыскиваю, — монах, готовивший покушение на нашего императора. — Подойдя так близко к разрешению загадки, я уже и не знал, что чувствую: радость или гнев. — Сержант, отведи его во дворец и передай в руки палачей. Пусть они немедленно займутся делом. Шестерых людей мы оставим здесь на тот случай, если монах заявится сюда вновь.

Как я и ожидал, одного упоминания о палачах оказалось достаточно, чтобы развязать Павлу язык.

— Вы не поймаете здесь моего брата. Он ушел.

Я холодно посмотрел ему в глаза и заметил:

— Я так и знал, что ты это скажешь. Но посмотрим, что ты запоешь после того, как проведешь месяц в темнице.

Пленник принялся нервно покусывать губу. Он переплел пальцы с такой силой, что у него побелели ногти.

— Он убежал, честное слово! Вчера вечером я встречался с ним на форуме Аркадия, и он сказал, что покинет город с наступлением темноты. Чего бы вы от него ни хотели, вы это теперь не получите.

— Значит, получим это в темнице.

— Но мне больше нечего вам сказать! — Пленник обвел комнату взглядом, явно ища сочувствия. — Брат ушел, будь он проклят, и не вернется. Ты говоришь, он хотел убить нашего императора, да продлится его жизнь тысячу лет. Может, это и так. Когда мой брат появился здесь, я понял, что он очень изменился, в его сердце пустило корни зло, но что я мог с этим поделать? Не закрывать же перед ним дверь! Он говорил, что, привечая путников, мы привечаем ангелов.

Я фыркнул:

— Сам-то он отнюдь не ангел!

— Он так и не считал. — Павел задвигал плечами, пытаясь расправить тунику. — Чего только я не наслушался от него ночами! Мол, империя нуждается в очистительном огне, который сожжет все засохшие ветви. — Павел посмотрел на меня с мольбой. — В юности он был совсем другим!

По сравнению с его прежним молчанием на меня обрушилось столько сведений, что я не знал, за что хвататься. Я решил начать с самого начала.

— Ты говоришь, в юности? Сколько же лет минуло с той поры?

— Наверное, лет тридцать, — ответил Павел, пожимая плечами. — Я и не считал. Мы выросли в горах Македонии, в крестьянской семье. Михаил и я…

— Михаил? Твоего брата зовут Михаилом?

Павел покачал головой:

— Это было раньше. Но когда я назвал брата этим именем после его возвращения, он наказал меня и сказал, что возродился во Христе и принял имя Одо. Потом он требовал, чтобы я называл его только новым, варварским именем.

Нить его повествования вновь начала ускользать от меня.

— После возвращения откуда? И когда он ушел?

— Как только стал взрослым, так сразу и ушел. Они не сошлись во мнениях с отцом.

— По поводу чего?

Павел поднял связанные руки и вытер запястьями лоб.

— Наш отец нашел для него невесту, но Михаил не хотел жениться на той девушке. Когда отец стал настаивать, Михаил просто-напросто ушел. Он покинул нашу деревню и поселился здесь, в царице городов. Он решил совершить паломничество к мощам Иоанна Крестителя и получить отпущение грехов.

— И что же? Получил?

— Не здесь. Он недолго здесь оставался. В этом большом городе его окружало множество соблазнов, и, хотя сам он об этом молчит, но я думаю, что он связался с дурной компанией. Сбежав от них, он продолжил странствия и дошел до самого края земли, где живут кельты, франки и прочие варвары. Там-то ему и отпустили грехи.

— Выходит, он перешел в западную церковь? Неудивительно, что у него варварское имя. И когда же это произошло?

— Довольно давно. Точно я не знаю. — Павел посмотрел на меня с отчаянием. — После того как он ушел из деревни, я много лет ничего о нем не слышал. Все это я узнал от него самого, когда он вернулся. Примерно три месяца назад, — добавил он, предвосхищая мой вопрос. — От него не было перед этим никакой весточки, и я вообще не понимаю, как ему удалось меня разыскать, ведь я перебрался сюда только после смерти отца. Как-то раз, вернувшись с работы, я увидел Михаила — Одо, — сидящего на камне перед домом бакалейщика. Я бы его и не признал, но он узнал меня сразу и сказал, что поживет какое-то время у меня. Как я мог ему отказать?

— Он говорил с тобой, зачем приехал?

— Ни разу. Я пытался спрашивать его об этом, но он не отвечал. Мой брат всегда отличался скрытностью, а за годы странствий стал совсем замкнутым. Он не ставил меня в известность о своих планах и мог неожиданно исчезнуть на несколько дней или даже недель. Я порой думал, что он вернулся к своим друзьям на западе. А потом он снова являлся и просил приютить его. Но вчера он сказал, что уходит отсюда навсегда.

— И куда же?

— Этого он не сказал.

Чему тут было удивляться?

— Не слышал ли ты от брата имен каких-нибудь знатных горожан? — спросил я на всякий случай.

Павел в очередной раз покачал головой, но потом в его глазах мелькнуло сомнение.

— Однажды вечером я упрекнул его за то, что он съел весь мой обед. Я не приготовил на его долю, думая, что в тот вечер он не вернется. Как обычно, Михаил произнес в ответ пламенную речь о преимуществах своей работы: он, мол, трудится на одного могущественного господина и все остальные должны смиренно уступать ему дорогу.

— Он упоминал имя этого господина?

— Конечно же нет. Я полагал, что он имеет в виду Бога. Он нередко называл себя инструментом Божьего мщения, очистительным пламенем Святого Духа.

— Он говорил тебе, в чем будет состоять отмщение?

В первый раз за все это время на губах Павла появилась еле заметная улыбка.

— Каждый Божий день. Он хотел очистить город от грязи и гнусных ересей. Константинополь для него — тот же Вавилон, мать блудницам и мерзостям земным, упоенная кровью святых. Михаил клялся, что в час ее гибели ее разорят, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне, а он, Михаил, исполнитель Божьей воли. — Его улыбка стала немного шире. — Если вы читали Откровение Иоанна Богослова, то поймете.

— Я знаю Откровение.

— Во время пребывания в Реймсе брат окончательно утвердился в мысли, что в этом-то и состоит его предназначение.

— Как ты назвал это место?

— Реймс. Есть такой варварский город. Какое-то время брат учился в тамошней школе, а затем проходил послушничество в аббатстве. Именно там он возродился как Одо. Не знаю, где находится этот город.

Я тоже этого не знал, но зато вспомнил, что уже слышал о Реймсе. Я как будто снова очутился в пыльной библиотеке, где строгий архивариус просвещал меня по поводу франкских святых.

— А о святом Ремигии Михаил когда-нибудь говорил? Или, может, показывал тебе кольцо с написанным на нем именем святого? — Я выудил из кармана колечко с треснутым камешком, которое всегда носил с собой после той поездки в лес, как будто владение амулетом монаха поможет мне схватить самого монаха. — Вот это кольцо?

Равнодушный к моему волнению, Павел пожал плечами.

— У него было кольцо, да только я к нему не присматривался. Камень был красный. Может, это оно и есть. Брат говорил, что оно является символом того варварского города.

— Не видел ли ты других людей с такими кольцами?

— Никогда. Как я уже сказал, к брату никто не приходил.

Я допрашивал пленника примерно час, проверяя все детали и заставляя его вспомнить любую мелочь, которая могла дать ключ к разгадке. Попутно выяснилось, что Павел не женат и работает младшим помощником нотариуса, получая какие-то жалкие гроши за подготовку документов. Он сказал мне название своей родной деревушки, и я записал на тот случай, если бы кому-нибудь взбрело в голову поехать туда и задавать вопросы о его брате. Это было явно не для меня: я мог найти своему времени и таланту лучшее применение, чем шататься зимой по горам Македонии.

За окном начали сгущаться сумерки, и мне пора было уходить. Оставалось задать всего один вопрос, да и то скорее из любопытства, чем для пользы.

— Скажи-ка, Павел, твой брат — жестокий человек?

От этих слов пленник неожиданно пришел в волнение. Не отвечая, он дернул головой, словно вытряхивая воду из ушей.

— Развяжите меня, и я вам кое-что покажу.

Я приказал печенегу разрезать его путы. Почувствовав, что его руки свободны, Павел облегченно вздохнул и закатал рукав. У меня перехватило дыхание: вся его рука сверху донизу была черная, словно обугленная. Лишь через несколько мгновений я понял, что она сплошь покрыта кровоподтеками.

— Нелегко человеку дурно отзываться о собственном брате, — мрачно произнес Павел, — но Михаил был жестоким с самого детства. Раньше я сказал тебе, что он ушел из деревни, не согласившись с отцом в выборе невесты. На самом же деле он сбежал, убоявшись мести отца своей невесты, которую замучил до полусмерти! Каким только новым гадостям он не научился за время странствий! Если бы брат мог разом уничтожить весь этот город, он сделал бы это с превеликой радостью!



— Стало быть, он ромей, подкупленный франками, которые обратили его против родного города. И теперь он вернулся, чтобы чинить насилие и подстрекать к мятежу. — С этими словами Крисафий облизал мед с пальцев. Когда я нашел его во дворце, он как раз обедал, и даже срочность моих сведений не заставила его отвлечься от еды. — При этом на другом берегу Золотого Рога стоит десять тысяч вооруженных до зубов франков, злоупотребляющих нашим гостеприимством и провоцирующих наших послов. И к тому же явившихся сюда всего через несколько недель после твоего монаха. Полагаю, ты заметил это совпадение?

— Заметил.

— Но убийство императора выгодно им лишь в том случае, если они собираются захватить город. И почему они так уверены, что у них это получится? У них нет ни осадных машин, чтобы разрушить городские стены, ни флота, чтобы напасть на город с моря. Они полностью зависят от императора, который обеспечивает их абсолютно всем. Если их атака окажется неудачной, мы можем либо уморить их голодом, либо попросту уничтожить.

— Значит, они и впрямь очень уверены в себе. Или очень глупы.

Это противоречие беспокоило и меня, поскольку я всегда занимался исследованием разных странных вещей, которых другие люди вообще не замечают или стараются не обращать на них внимания. Но в данном случае я не находил ответа. «Они варвары, — говорил я себе, — они не думают, когда действуют».

— Вероятно, — добавил я, — они рассчитывали, что монах или Элрик расчистят им путь.

— Чтобы открыть городские ворота перед вражескими ордами, мало одного предателя варяга. — На зубах у Крисафия захрустели медовые орехи. — А мои шпионы пока не обнаружили других союзников Элрика.

— Но варяги по-прежнему удалены из дворца, — заметил я.

Теперь у каждой двери и у каждой ниши стояли на страже печенеги.

— Варяги будут стоять на стенах, подальше от ворот города, и останутся там, пока ситуация не изменится. Нам нужны люди, которым мы можем полностью доверять, Деметрий, и печенеги доказали свою верность.

— Пока монах не подкупил одного из них.

Крисафий наморщил гладкий лоб.

— Но ведь монах покинул город, ты же сам мне сказал. Так утверждает и его брат. По-твоему, он решил не возвращаться в страну франков?

— Я убежден, что он находится не далее чем в миле от стен города. Скорее всего, где-нибудь в Галате, вместе с варварами.

— Думаешь, он вернется в город и в третий раз попытается убить императора?

— Можно не сомневаться. Судя по рассказам брата, это настоящий фанатик, кому бы он ни служил.

Крисафий посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— И что ты собираешься предпринять?

Я размышлял над этим всю дорогу до дворца, и у меня был готов ответ.

— Прежде всего мы должны найти приют для Павла. Я привел его сюда, но не стоит отправлять его в темницу. Он ничем этого не заслужил. К тому же, проявив немного доброты, мы сможем узнать еще что-нибудь о монахе. Убежище должно быть удобным, но достаточно безопасным.

Крисафий кивнул.

— Ты чересчур добр, Деметрий, но я выполню твою просьбу. Можешь поселить его в одном из посольских зданий.

— Прекрасно. Далее. Нужно отправить в варварский лагерь своего человека, чтобы следил, не появится ли монах, и чтобы прислушивался, не сболтнет ли кто словечко о заговоре против императора.

— Это будет труднее. За варварами следит множество глаз: печенеги, торговцы, обеспечивающие их всем необходимым, даже загонщики и возчики. Результаты их наблюдений немедленно попадают ко мне. Но вот проникнуть в тайные замыслы врага… Не представляю, как это можно сделать.

— А я представляю.

Я коротко изложил свой план. Крисафию он не понравился. Точнее, советнику не понравился выбор исполнителя, и он обозвал меня сентиментальным дураком. Однако после долгих споров я убедил его по всем статьям.



Анне мой план тоже не понравился, когда я рассказал ей о нем на следующее утро.

— Ничего не выйдет, — сказала она. — Либо он сбежит от тебя, как только вы пересечете пролив, либо его разоблачат и замучают до смерти. В любом случае ты никогда не простишь себе этого.

Я потер подбородок.

— Знаю. Но я не могу придумать другого выхода. Кстати, сбежав от меня, он вернется к своему народу, так что я не буду слишком печалиться о нем. В этой многоходовой игре каждому участнику отведена определенная роль. Если у него все получится, это будет большим благом; если нет — мы ничего не теряем.

Это было сказано неудачно, и Анна зашипела от злости:

— Ты провел слишком много времени в дворцовых залах, среди военачальников и евнухов, если начал думать, что мужчины и дети всего лишь фигуры в игре, которых можно снять с доски и отправить на смерть!

Ее слова больно ранили меня. Не думал, что она считает меня столь бессердечным! Но я проглотил обиду и настойчиво продолжил:

— Я отправляю его туда, откуда он пришел. Мы не вправе запирать мальчика его возраста в монастыре вдали от дома. Если он решит вернуться к нам, то получит свободу и еще многое другое. Если нет — он все равно будет свободен.

— А ты не подумал о том, что при попытке вернуться варвары схватят его и убьют? — не унималась Анна. — Что ты будешь делать в этом случае, Деметрий?

— Я буду молиться о его душе. И о своей тоже. Для меня это вовсе не так легко, Анна, но у нас нет никого другого, кто мог бы пробраться в лагерь варваров и сойти за франка.

— Фома не просто может сойти за франка, он и есть франк! — резко сказала Анна. — А как насчет твоего монаха? Если он действительно находится в лагере, он тут же узнает Фому и убьет его, как уже пытался.

Придя сюда, я намеревался сказать Анне только то, что забираю от нее Фому, но она быстро выпытала у меня все подробности плана и теперь била меня моим же оружием.

— В Галате сейчас десять тысяч варваров, — возразил я. — Если повезет, монах вообще не узнает о его появлении.

— Повезет? — Анна фыркнула совсем не по-женски. — Если ты так полагаешься на везение, Деметрий, значит, я переоценила твои умственные способности. — Она провела руками по волосам и, кажется, немного смягчилась. — Или это всего лишь отчаянная попытка оградить от него твоих дочерей?

Несмотря на всю серьезность момента, я не смог удержаться от смеха.

— Я буду очень признателен, если ты не скажешь об этом Елене. И поскольку я не могу заставить Фому делать что-либо против воли, будет лучше, если я поговорю с ним сам.

Анна неохотно уступила мне. Она провела меня через церковный двор к дверям кухни, откуда доносился приятный аромат свежевыпеченного хлеба, смешанный с дымком и запахом лука. Мой желудок тут же напомнил, что сегодня я еще не ел, и что у моего визита была и другая цель.

— Анна, — сказал я, остановив ее у двери. — Пока мы говорили о Фоме, я едва не забыл об одной важной вещи. Мне очень хотелось бы, чтобы ты еще раз отобедала со мной. И с моими девочками, — торопливо добавил я, чтобы избежать упрека в неприличном поведении. — Может быть, в течение ближайших двух недель, прежде чем Великий пост ограничит мое гостеприимство.

Анна повернулась и взглянула на меня с подозрением. Сегодня она была одета в красновато-коричневую далматику, на которой неумелая окраска ткани создавала эффект древесных волокон или прожилок на листьях. Далматика была подпоясана все тем же неизменным шелковым шнуром, и ветерок, гуляющий по двору, прижал подол к бедрам Анны.

— Я принимаю твое приглашение, — ответила она. — Но если ты таким образом пытаешься подкупить меня, чтобы я согласилась с твоим нелепым планом, то ты просчитался.

— Независимо от твоего согласия принимать решение будет Фома.

Фома находился на кухне. Он без особого энтузиазма помешивал содержимое стоявшего на огне котла, из которого пахло фасолью, а сидевший на ступенях монах читал ему вслух какую-то главу из потрепанной Библии. При виде Анны монах поморщился, захлопнул книгу, закрыл на ней застежку и поспешил покинуть кухню.

— Это происходит постоянно, — заметила Анна без всякой обиды. — Кое-кому из них не нравится, что в стенах монастыря живет женщина, и все без исключения боятся того, что может произойти, если они останутся с ней наедине.

— Вот бедняги!

Фома поднял глаза от котла. Появление Анны вызвало у него робкую улыбку, ставшую гораздо шире при виде поспешного бегства монаха. Однако, увидев меня, он нахмурился и, видимо растерявшись, выпустил из руки черпак. Тот сразу же утонул в кипящем вареве, и Фома невольно выругался. Выражение, которое он употребил, вряд ли было почерпнуто им из Библии.

— Деметрий пришел, — медленно произнесла Анна. — Он хочет задать тебе вопрос.

Я подошел поближе, миновав длинный ряд железных горшков.

— Мне удалось кое-что узнать о монахе. — Я сделал паузу, желая убедиться, что Фома понял смысл сказанного. Заметив, что глаза у него застыли, а лицо начало подергиваться, я продолжил: — Думаю, он находится сейчас в большом лагере вар… твоих земляков, что находится возле стен нашего города.

Фома нерешительно посмотрел на Анну, и та произнесла несколько слов на его родном языке.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда и отыскал монаха в этом лагере.

Фома долго молчал, не обращая внимания на булькающий котел, выплевывающий в воздух брызги похлебки. Некоторые из них падали на тунику юноши, но он этого даже не замечал.

— Если я туда пойду, он меня убьет, — сказал наконец он.

Я покачал головой.

— Нет. Ты узнаешь, где живет монах, и после этого отправишься в дом моего друга. — От волнения слова буквально вылетали у меня изо рта, и я заставил себя говорить медленнее. — Он защитит тебя и передаст нам твое донесение. После этого придет много воинов, они поймают монаха и запрут его в темнице.

Анна опять перевела сказанное на варварский язык. Я наблюдал за Фомой, надеясь, что Анна не воспользуется моим незнанием этого языка, чтобы отговорить его принимать участие в этой безумной затее. Наконец Фома заговорил в ответ, пожимая плечами и размахивая руками. Я начинал все больше беспокоиться, что мои аргументы его не убедили.

— Я пойду.

Следя за потоком иноземных слов, я пропустил момент, когда Фома перешел на греческий, и ему пришлось повторить:

— Я пойду.

— Пойдешь?

Он неуверенно кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо!

— Когда же он возвратится, он волен будет поступить так, как того пожелает. Захочет — вернется в страну франков, захочет — останется в Константинополе или поселится где-нибудь еще в империи. — Произнося эту тираду, Анна твердо смотрела мне в глаза. — Обещаешь?

— Обещаю!

Хотелось бы мне знать, как убедить Крисафия выполнить это обещание, когда юноша передаст монаха в наши руки и захочет остаться у своих соплеменников.

Если, конечно, проживет достаточно долго для этого.

κα

Мы стояли возле Адрианопольских ворот, дрожа от холода даже под плащами. Дождь, прекратившийся было вчера днем, снова пошел ночью и барабанил по крыше с такой силой, что я почти не сомкнул глаз. За два часа до рассвета мы — Анна, Фома и я — встретились у ворот при слабом свете факела, защищенного сводами арки. Горящие капли смолы с шипением падали с него в грязь под нашими ногами. Не слишком благоприятное начало для столь ненадежного предприятия!

— Если тебя будут расспрашивать, расскажи свою подлинную историю: как ты пришел сюда, какова судьба твоих родителей, как ты старался выжить в городских трущобах. Можешь обвинить во всех невзгодах ромеев, которые не помогли вашей армии и не оказали вам никакой помощи, когда вы вернулись в город.

Я не ждал, пока Анна закончит переводить мои слова, и не слишком заботился, поймет ли меня Фома. Все это я повторял ему прошлым вечером не меньше десяти раз, а сейчас говорил больше для того, чтобы успокоить нервы.

— Тебе нужно обогнуть Золотой Рог и выйти на другую сторону бухты. Прогулка эта будет не самой приятной, но переправляться отсюда на лодке значило бы подвергать тебя слишком большому риску. Дай мне твой плащ.

Фома неохотно снял промокший плащ и подал его мне, оставшись в тонкой тунике, которая была специально разодрана и выпачкана в грязи.

— Он умрет от холода, прежде чем доберется до озера, — пробормотала Анна.

Я почти надеялся, что она все-таки попытается отговорить юношу от участия в моем плане.

— Он должен выглядеть грязным, замерзшим и несчастным! — сказал я с нарочитой резкостью. — Как и полагается мальчишке, несколько недель прожившему в трущобах. Строго говоря, для этой роли он уже несколько толстоват!

Я вновь повернулся к Фоме.

— Твоя история должна вызывать в слушателях жалость. Найди рыцаря подобрее и попросись к нему в слуги или конюхи. Когда немного освоишься, попытайся отыскать монаха и разузнать, где бы мы могли его схватить. Как только выяснишь это, тут же беги в Галату и разыщи там дом торговца Доменико. Я показывал тебе это место на карте, помнишь?

Фома кивнул, хотя, наверное, только потому, что я закончил говорить.

Из караульного помещения вышел закутанный в накидку стражник. Мельком глянув на выписанный Крисафием пропуск, он без лишних слов принялся открывать засовы массивной двери. Я надеялся, что дождь, заливающий глаза, помешает ему как следует рассмотреть Фому: лучше, чтобы никто не видел, как юноша покидает город.

— Не нравится мне эта затея, — грустно сказала Анна. — Но Фома сам пошел на это, и мешать ему я не вправе.

Стражник открыл последний засов и налег плечом на дверь. Снаружи была только темнота и дождь.

— Ступай, Фома, — сказал я, легонько подтолкнув юношу вперед.

Фома шагнул к Анне, неловко обнял ее, затем повернулся ко мне спиной и мгновенно исчез в непроглядной ночи.



Я вернулся домой, в свою постель, но был настолько взбудоражен, что так и не заснул. Несколько часов я вертелся с боку на бок, заставляя себя успокоиться, однако и с закрытыми глазами продолжал видеть, как Фома уходит в темноту. Беспощадный утренний свет и шумная суета на улице терзали мои чувства, и мне не было покоя, даже когда удавалось ненадолго забыть о Фоме.

Наконец я сдался и выбрался из-под одеяла. Выглянув из окна, попытался определить, который час, но это оказалось не так просто: утренние сумерки ничем не отличались от дневного сумрака. Видимо, была примерно середина утра.

Я раздвинул шторы, подошел к каменной раковине и плеснул водой на лицо. Вода была ледяной, пол — тоже, но это не очень помогло мне взбодриться.

Зоя сидела за столом и зашивала прореху на рубашке.

— Сегодня ты поднялся позже Елены. Ей это не понравилось. Она говорит, что заботливый отец должен просыпаться ни свет ни заря.

— Пусть она оставит свое негодование при себе. Этой ночью я вообще не спал.

Я нашел горбушку хлеба, намазал ее медом и принялся лениво жевать. Зоя посмотрела на меня поверх шитья.

— Ты куда-то ходил этой ночью? Елене показалось, что она слышала стук двери.

Твердая корка оцарапала мне нёбо, и я поморщился.

— Да, я уходил. Темная ночь — лучшее время для темных тайн.

— И темной судьбы, — предостерегла меня Зоя.

Внизу хлопнула входная дверь, и на лестнице послышались легкие шаги. Кажется, это заняло больше времени, чем обычно, но наконец дверь в комнату отворилась.

— Проснулся наконец, — осуждающе сказала Елена. Она несла под мышкой корзину с хлебом и овощами. Ее палла была заляпана грязью. — Я уж думала, твой сон станет восьмым чудом света!

В голове у меня молоточком застучала боль. Я отнюдь не одобрял неуважительного поведения дочери, но постарался остаться спокойным.

— Моя душа тоже радуется при виде тебя. Что мы будем есть на завтрак? Баранину?

— Баранины не было. — Елена со стуком поставила корзину на стол. — Только вот это.

Я заглянул в корзину.

— Пост начнется дней через десять. Неужели ты не могла купить какой-нибудь рыбы или дичи?

— Праведным людям не нужен священник, чтобы знать, когда пировать, а когда поститься, — холодно ответила Елена.

— Выходит, его там не было? — спросила Зоя.

Я внимательно посмотрел на своих девочек.

— О ком это вы?

— О мяснике, — быстро ответила Елена. — Нет, не было. Он продал все мясо и отправился домой. Должно быть, в нашем городе много таких же прожорливых, как ты, папа, но они, по крайней мере, встают вовремя.

— Как мне хочется тушеной баранинки! Ну что ж, если родная дочь не может мне ее приготовить, придется идти в таверну. — Я надел теплую далматику, обулся и напоследок пообещал: — А днем мы, возможно, сходим к тетке торговца пряностями и повидаемся с ее племянником.

Последние слова, сказанные мною в знак примирения, вызвали у Елены необъяснимую реакцию: она топнула ногой, сверкнула на меня глазами и умчалась в спальню.

Я воздел руки к небу и взглянул на мою младшую дочь.

— Господи, что это с нею?

Но Зоя внезапно полностью сосредоточилась на шитье. Она уставилась на иголку и стала такой же загадочной, как и ее сестра. Моя попытка быть заботливым отцом потерпела неудачу.

— Я пошел в таверну, — сказал я Зое. — Буду есть тушеную баранину.



Увы, в этот день мне не суждено было поесть мяса. Не успел я выйти из дома, как передо мною появилась четверка печенегов. Трое сидели в седлах, четвертый стоял возле моей двери, держа свою лошадь под уздцы. За его спиной я увидел пятую лошадь.

— Ты должен явиться во дворец, — известил меня спешившийся печенег. — Немедленно!

Я потер виски.

— Неужели удалось поймать монаха? Если это не так, то я предпочту сначала позавтракать. Крисафий может и подождать.

Печенег шагнул вперед, ощетинившись.

— Приказ исходит не от евнуха, а от человека, с которым ты не можешь не считаться. Идем!

И я пошел.

У меня было много причин пожалеть о том, что варягов сослали на городские стены, и не последней из них было то, что они всегда включали меня в разговор. В отличие от них печенеги держались отчужденно. Двое из них ехали впереди, двое — позади, причем со скоростью, позволявшей им отдавать лишь короткие приказы, куда ехать. Я даже почувствовал благодарность к лошадкам, сократившим время поездки, хотя голова у меня от тряски в седле разболелась еще больше.

Избранный печенегами путь был таким же прямым и бесхитростным, как и их манеры: мы выехали на Месу, миновали Милион и Тетрапилон и въехали на Августеон, с которого на нас взирали лики древних правителей. Как только мы остановились, воины спешились и принялись разгонять торговцев свечами и образками, заполонивших собой внешний двор храма Святой Софии. Они проложили путь к огромным Халкийским воротам, сунули поводья своих скакунов в руки стоявшего возле ворот конюха и, оставив позади просителей и праздных зевак, вошли в первый дворик императорского дворца. Мне не оставалось ничего иного, как только покорно следовать за ними. Я быстро потерял счет поворотам, коридорам и дворикам, поскольку два печенега постоянно наступали мне на пятки, не давая времени сориентироваться. Бесконечные мраморные залы и золотые мозаики походили друг на друга как две капли воды. О том, что мы приближаемся к внутренним покоям дворца, можно было судить единственно по тому, что залы и коридоры эти становились все безлюднее.

Мы остановились у двери, по бокам которой стояли две огромные урны, каждая высотой в человеческий рост. Печенег, шедший первым, повернулся ко мне и указал рукой на зеленый внутренний дворик:

— Сюда!

Я немного выждал, чтобы перевести дыхание и обрести уверенность. Потом шагнул из коридора — и попал в другой мир.

Это был не просто дворик, как я подумал вначале, — это был сад. Однако сад, подобных которому я не только никогда не видел, но даже и вообразить не мог. Снаружи, в городе, стояла глубокая зима и лил дождь, здесь же был самый разгар лета. Залитые золотистым светом деревья были усыпаны чудесными цветами и плодами. Земля под ногами была такой мягкой, словно я ступал по зеленому ковру, но трава казалась настоящей. Она была влажной, но, должно быть, от росы, потому что, глядя вверх сквозь ветви и трепещущие листья, я видел лишь глубокую синеву. И где-то там в деревьях распевали птицы.

У меня закружилась голова. Я сделал несколько шагов вперед и, оглянувшись назад, не увидел никаких признаков двери. Откуда-то сбоку донесся тихий звук, напоминающий шелест листвы или шелка, хотя ветра здесь не чувствовалось, и я стремительно повернулся, чтобы не пропустить появления какого-то сказочного создания.

Я почти ожидал увидеть перед собой кентавра, грифона или единорога, но это оказался человек. Человек, чье великолепие затмевало легенды. Корона на его голове блистала подобно солнцу, как будто сама являлась источником таинственного света. Длинная пурпурная мантия была расшита золотом, а лор, пересекавший широкую грудь, мог бы служить доспехами богу, так обильно он был украшен драгоценными каменьями.

Еще не успев увидеть красные носки сапожек этого человека, я рухнул наземь. Земля подалась подо мной, словно вбирая меня в себя, и я поскорее раскинул руки, чтобы удержаться на поверхности, и пробормотал слова приветствия. Хотя все сооружения, в которых я видел его прежде — огромная церковь, золотой зал и ипподром, — были великолепны в своем роде, но только здесь, в этом саду я впервые поверил, что человек действительно может быть живым светилом, что он может здравствовать тысячу лет.

— Встань, Деметрий Аскиат!

С некоторым усилием я оторвался от мягкой, как губка, почвы и встал, держа глаза опущенными. В голосе императора было что-то рассудительное, приземленное, не вполне соответствующее этому чудесному месту.

— Тебе нравится мой сад?

— Твой… твой сад? Да, мой господин, — пробормотал я.

— Я не думал, что его вид приведет тебя в такое смущение. На меня он действует успокаивающе, ибо совсем не походит на тот мир, которым мне выпало править.

— Да, мой господин.

Император поскреб в бороде и взглянул мне в глаза.

— Деметрий, я позвал тебя сюда, чтобы поблагодарить. Если бы не ты, то я оказался бы в небесном саду без всякой помощи искусных мастеров со всеми их ухищрениями.

Никогда прежде мне не доводилось принимать похвалы от императора, и я не знал, как должен отвечать. Вконец смутившись, я зачем-то переспросил:

— Ухищрениями, господин?

— Неужели ты думаешь, что я способен управлять погодой и временами года? Попробуй на ощупь эти листья на дереве, эти бутоны, готовые вот-вот раскрыться в цветок.

Я протянул руку и потер между пальцами один листик. На вид это был молодой дубовый лист с блестящей, будто навощенной, поверхностью и темными прожилками, разбегающимися от черенка. Но на ощупь…

— Прямо как шелк! — восхитился я.

— Вот именно. — Император Алексей повел рукой вокруг себя. — Все эти деревья, трава и даже небо сделаны из шелка. Солнце здесь заменяют зеркала и светильники, если же ты сорвешь одно из этих яблок и попытаешься его надкусить, то сломаешь себе зубы. В отличие от моего царства здесь никогда не бывает ни осени, ни зимы.

— Этим временам года отведены другие залы? — подумал я вслух.

Алексей хрипло рассмеялся.

— Возможно, но я их пока не нашел. Я прожил во дворце пять лет, прежде чем обнаружил это помещение. Тогда-то я и поручил мастерам восстановить все это великолепие. — Он кашлянул. — Но я пригласил тебя сюда не для того, чтобы беседовать о моем саде, Деметрий. Как я уже сказал, я хочу отблагодарить тебя за то, что ты отвел топор предателя от моей шеи.

— Я сделал бы то же самое для любого человека.

— Не сомневаюсь. Однако не каждый человек может вознаградить тебя так, как я.

— Твой советник и так платит мне куда больше, чем я заслуживаю. Я всего лишь…

Алексей улыбнулся.

— Неважно, чего заслуживаешь ты, — мой советник платит тебе за то, чего стою я. А я плачу за то, что ценю сам. Я приказал своим секретарям выплатить тебе определенную сумму. Думаю, ты останешься доволен.

— Благодарю тебя, мой господин! Щедрые дары плывут из твоих рук, как вода из…

Император недовольно качнул головой.

— Мне не нужна твоя лесть. Пусть льстит тот, кто не способен ни на что иное. Хочешь доказать свою верность — докажи ее поступками.

— Да, мой господин.

— Крисафий сказал, что, по твоему мнению, меня пытались убить варвары. Те самые люди, которые стоят сейчас лагерем в Галате, едят мой хлеб и отказываются принимать моих послов.

— Есть очевидные причины думать так.

Император сорвал с ветки шелковый листик и смял его в руке.

— Мой брат Исаак считает, что мы должны немедленно уничтожить войско варваров, а выживших отправить в цепях по морю к их родным берегам. Кстати, у Исаака есть множество единомышленников как во дворце, так и в городе.

— Это будет нарушением законов Божьих, — возразил я, не зная, что еще тут сказать.

Алексей отбросил шелковый листик в сторону.

— Это будет нарушением законов здравого смысла. Варвары находятся здесь, потому что я сам попросил их прийти на помощь. И если они явились в количестве куда большем, чем я надеялся, и со своими собственными целями, они все равно нужны мне. Спасти наши восточные земли без их помощи мы не сможем.

— Многие считают, что варвары пришли не спасать эти земли, а захватить их для себя.

Мне трудно было поверить, что я пытаюсь обсуждать с императором вопросы столь важного значения, но вопреки всем ожиданиям он охотно откликнулся на мои слова:

— Разумеется, так оно и есть. Неужели они прошли полмира лишь для того, чтобы защищать мои интересы? Поэтому я и хочу, чтобы они уже сейчас поклялись вернуть то, что принадлежит мне по праву. Судьба прочих земель за нашими восточными границами меня не особенно интересует. Я предпочту иметь соседями христиан, а не турок и фатимидов.

— Мой господин, неужели ты настолько доверяешь этим варварам?

— Доверяю, пока они держат свои мечи подальше от меня. А они умеют ими пользоваться. Когда норманны вторглись в наши пределы, я двенадцать раз встречался с ними на поле боя и проиграл все битвы одну за другой. И тем не менее я прогнал их с наших земель. Почему? Потому что они не привыкли доверять друг другу! В этом смысле они куда слабее сарацин. Их объединяет ненависть к исмаилитам и разделяет жажда богатства и власти. Они получат золото и земли, а мы сохраним наши владения и будем сосуществовать рядом в некоторой зависимости друг от друга.

— И это получится?

Алексей фыркнул совсем уж не по-императорски.

— Поживем — увидим. Варваров могут вырезать турки, они могут перессориться прежде, чем дойдут до Никеи, их пресвитеры могут решить, что Господь ждет от них совершенно иных подвигов. Но ничего этого вообще не произойдет, если мне не удастся вынудить их военачальников дать мне клятву. — Император взял меня за руку. — И эта клятва станет надежной основой нашего союза. Если варвары все-таки убьют меня или будут замешаны в попытке сделать это, между нашими народами начнется большая война, и единственными победителями в ней будут турки!

На этом аудиенция завершилась. Я покинул сказочный сад вечной весны и вернулся в привычный мне мир, где все еще шел дождь.

κβ