– Я приношу вам свои извинения, – повторил губернатор и с важностью посмотрел на Эссекса. Он обладал природной величавостью осанки и властными манерами, и голос его, когда он обратился к ним с приглашением сесть, звучал повелительно. Они сели напротив него в золоченые кресла. Мак-Грегор заметил, что Эссекса умиротворила цивилизованная внешность губернатора.

– Да. – Филдинг поднимает наконец голову, но ни на кого не смотрит. – Да. Только это все чушь.

— Вы думаете, она наняла кого-нибудь, чтобы он выполнил эту работу вместо нее? — переспросил изумленный Бювуар. Гамаш молча смотрел на него. — Нет, вы думаете, что это сделал кто-то другой, тот, кто оставался здесь. Боже мой, какой же я дурак! — воскликнул Бювуар. — Иоланда. Когда я допрашивал ее вчера, она сказала, что занималась здесь декорированием…

– Вы знаете, кто я? – начал Эссекс.

– Что вы сказали?

— Точно! — воскликнула Клара, подавшись вперед. — Я видела, как она заносила сюда лестницу-стремянку и мешки со всякой ерундой, которую купила на складе Рено в Ковансвилле. Мы с Питером еще решили, что она собирается въехать в дом Джейн.

– Мы имели честь узнать это из письма, – ответил губернатор по-английски.

– Вы слышали. Это все чушь. Я сказал вам вчера и скажу сегодня. Это чушь. И я не позволю, чтобы меня распинали тут перед ФБР или кем-то еще.

– Вам известно о моей миссии в Азербайджане? – Эссекс уже настроился на не менее властный тон. Мак-Грегор восхитился его способностью учитывать требования обстановки.

Питер кивнул в знак согласия.

– Боюсь, доктор Филдинг, это не чушь, у нас серьезная проблема с трасологическими доказательствами. Образцы, взятые с тела Джилли Полссон, идентичны образцам с тела тракториста, мистера Уитби. Как такое возможно, я не представляю. Если только не произошла перекрестная контаминация. Я, кстати, совершенно не понимаю, зачем вам понадобилось брать какие-либо образцы с тела мистера Уитби. Он погиб в результате несчастного случая, а не убийства. Поправьте, если я не прав.

– Об этом сказано в письме. Мы благодарим бога за ваше благополучное прибытие. Вы видели, как нас осаждают огромные полчища русских и прочих врагов веры?

– Я не готов пока ничего утверждать, – отвечает Филдинг. Его лицо и руки покрыты такой крупной сыпью, что на него больно смотреть. – Он погиб под колесом, но как это случилось, еще нужно выяснять. Меня там не было. Я взял мазок с раны, чтобы проверить, есть ли там, например, следы технического масла или чего-то еще. Нельзя исключать, что кто-то вдруг заявит, будто на мистера Уитби напали и ударили лопатой по лицу, а уже потом толкнули под колесо.

— Получается, обои наклеила Иоланда? — Гамаш поднялся и в очередной раз пристально уставился на них. — Должно быть, у нее не дом, а настоящая уродина, если она создает в нем такие вот декорации.

– Ваше положение нам известно, – сказал Эссекс. – Но сегодня мы проделали длинный путь. Мы прибыли прямо из Тегерана и не ожидали, что с нами случится что-либо подобное. Однако мы должны сначала обсудить с вами создавшееся положение, наши удобства – дело второстепенное.

– О чем речь? о какой еще контаминации? – спрашивает Марино.

— Ничего подобного, — возразил Бювуар. — Совсем наоборот. У нее дома сплошь белые, бежевые и прочие со вкусом подобранные тона, как на рекламном проспекте из мебельного магазина «Интерьер».

Мак-Грегор не знал, догадался ли Эссекс, как уязвили губернатора его последние слева. Истолковав их буквально, губернатор стукнул по полу тростью, подозвал одного из своей свиты и отдал по-персидски распоряжение, чтобы комнаты, отведенные для гостей, были натоплены, проветрены, в изобилии снабжены всем необходимым и чтобы к ним было приставлено достаточное количество слуг. Потом он стал упрашивать Эссекса отдохнуть без промедления, омыть дорожную пыль с усталых тел и поесть, прежде чем они осчастливят беседой их недостойного покорнейшего слугу.

Для человека, только что оглушившего свой организм опасной дозой сахара, он ведет себя на удивление спокойно.

– Много проще будет, если мы сначала договоримся о некоторых деталях, – сказал Эссекс, не двигаясь с места. – Может быть, вы расскажете мне о том, как здесь обстоят дела?

– Откровенно говоря, я считаю, что это не ваше дело, – говорит доктор Маркус. – Но поскольку доктор Скарпетта, похоже, не может и шагу без вас сделать, приходится мириться с вашим присутствием. Я же, в свою очередь, требую, чтобы все здесь сказанное не вышло за стены этого зала.

— И никаких Веселых Лиц? — поинтересовался Гамаш.

– Требовать не вредно. – Марино улыбается Карен Вебер. – Чему обязаны таким удовольствием? Был у меня в Квонтико один знакомый в корпусе морской пехоты. Интересно, да? Почти никто не знает, что морпехов там побольше, чем фэбээровцев. Слышали о Бентоне Уэсли?

– Тогда мы должны устроить вас поудобнее. – Губернатор встал. Челядь и писцы рассеялись по одному мановению его руки. Один из них что-то шепнул ему на ухо, но Мак-Грегор не смог уловить, о чем шла речь. Губернатор перехватил внимательный взгляд Мак-Грегора. – Вы говорите на этом языке? – спросил он по-азербайджански.

— Нет. И, наверное, никогда не было.

– Конечно.

Мак-Грегор глядел непонимающими глазами, и губернатор, потерев нос рукой, сошел с возвышения и сам провел Эссекса и Мак-Грегора в другую приемную поменьше. Там он усадил их в большие кожаные кресла и приказал принести кофе и вина, а сам уселся на высокий троноподобный деревянный стул, за которым стали двое прислужников.

– А читали, что он написал о профайлинге?

Гамаш встал и принялся медленно расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Он сделал пару шагов в сторону керамики «Порт Неф», размышляя вслух, и встал перед стеной, лицом в угол, как напроказивший ученик. Потом он повернулся к ним лицом.

– Я уже давно не говорил по-английски, – начал губернатор. – Мне приходилось много говорить на этом языке при дворе покойного шаха, который восхищался английским языком и требовал, чтобы мы знали его. Но за последние пять лет, что я прожил здесь, мне редко доводилось говорить по-английски. Я только изредка читаю английский еженедельный журнал «Сфир». Поэтому простите мне мою неуклюжую речь.

– Я хорошо знакома с его работами, – отвечает Карен Вебер. Ее ладони лежат на блокноте, у нее длинные ногти и безукоризненный маникюр.

— Иоланда… Что она делает? Что ею руководит?

– Хорошо. Тогда вы, наверно, знаете, что, по мнению Бентона, на профайлинг можно полагаться примерно так же, как на предсказание из печенья.

– Ваш английский язык превосходен, – сказал Эссекс. – Мой помощник мистер Мак-Грегор будет избавлен от труда переводить наш разговор. – Мак-Грегор улыбнулся, он знал, что Эссекс не даст заговорить себе зубы. Это было своего рода состязание между Эссексом и губернатором, и выиграть его должен был Эссекс. В этом Мак-Грегор уже не сомневался.

— Деньги? — предположил Питер после секундного молчания.

– Я пришла сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления, – говорит Карен Вебер доктору Маркусу.

— Одобрение? — высказался Бювуар, подходя к Гамашу и становясь рядом с ним, как если бы возбуждение его шефа передалось всем присутствующим.

– Вы говорите по-персидски? – спросил губернатор Мак-Грегора.

– Ох, извините, если кого обидел, – разводит руками Марино. – У меня и в мыслях не было ее прогонять. Уж эксперту из самого ФБР, еще из отдела профайлинга, есть что сообщить нам о трасологическом доказательстве.

— Горячо, но дело не только в этом. В ней самой.

– Немного, – ответил тот.

– С меня хватит, – сердито бросает доктор Маркус. – Не умеете вести себя, будьте добры удалиться.

— Гнев? — предпринял очередную попытку Питер. Ему не хотелось бы ошибиться, но так оно снова и получилось, судя по реакции Гамаша.

– Он бегло говорит по-персидски, – сказал Эссекс. – Это все его скромность.

Вскоре подала голос и Клара, она размышляла вслух:

– Только не прогоняйте, – ухмыляется Марино. – Буду тише воды ниже травы. Нем как рыба. Так что продолжайте.

Губернатор не обратил внимания на похвалу Эссекса.

— Иоланда живет в мире, созданном ею самой. В прекрасном и безупречном мире мебельного магазина «Интерьер», пусть даже ее муж — преступник, а сын — хулиган, а сама она напропалую лжет и ворует. И еще она не натуральная блондинка, если вы этого не заметили сами. Она вообще ненастоящая, насколько я могу судить. Она живет по принципу отрицания…

Джек Филдинг снова упирается взглядом в папку и медленно качает головой.

— Вот оно! — Гамаш едва не прыгал на месте и выглядел при этом как ведущий телевикторины. — Отрицание. Она живет по принципу отрицания. Она скрывает вещи от посторонних глаз. В этом и заключается основная причина ее маскировки и макияжа. Это маска. Ее лицо — это маска, и этот дом — тоже маска, неудавшаяся попытка закрасить и заклеить бумагой нечто уродливое и страшное. — Он повернулся лицом к стене, потом опустился на колени и положил руку на стык обоев. — Люди обычно бывают последовательными до конца. А здесь это правило нарушено. Если бы вы сказали, — он повернулся к Бювуару, — что у Иоланды дома такие же обои, это было бы верно, но ведь это не так. Так почему же она потратила несколько дней на то, чтобы устроить все это?

– Мы очень хотим знать, как это вы проехали к нам через Зенджан. – Губернатор сосредоточил огонь на Эссексе. – Вы, должно быть, имели возможность как-нибудь повлиять на русских или на мятежников, которые осаждают нас?

– Я продолжу, – говорит Скарпетта, и ей уже наплевать на условности и дипломатию. – Доктор Маркус, вы впервые упомянули о каком-то трасологическом доказательстве в деле Джилли Полссон. Вы позвонили мне в Ричмонд, попросили приехать и умолчали об улике? – Она смотрит на него, потом на Филдинга.

— Чтобы спрятать что-то, — предположила Клара, опускаясь рядом с ним на колени.

– Все обошлось благополучно, – сказал Эссекс. – Я приехал в Азербайджан по предложению маршала Сталина, поэтому мы не встречаем здесь трудностей. – Эссекс взял кофе с подноса, который держал один из слуг.

– Меня не спрашивайте, – качает головой Филдинг. – Я отослал образцы в лабораторию. Никакого отчета о результатах оттуда не получил. Мне даже не позвонили. Впрочем, в последнее время такой стиль здесь в порядке вещей. И только вчера вечером, когда я уже садился в машину, доктор Маркус соизволил…

Старший инспектор нащупал уголок обоев, который уже отклеился от стены.

– Вы заметили расположение их сил? – осведомился губернатор.

— Отлично!

– Я и сам ничего не знал до вчерашнего дня, – обрывает его доктор Маркус. – Пока не получил эту дурацкую записочку, которые так любит сочинять… как его там… Айс или Айзе. И то ему не нравится, и это. Как будто сам сделал бы лучше. Ничего особенного, ничего такого, что могло бы нам помочь, в лабораториях пока не обнаружили. Несколько волосков, еще какой-то мусор, включая, возможно, частицы краски, которые могли взяться откуда угодно, даже с автомобиля. Или с игрушки в доме Полссонов. Или с велосипеда.

Гамаш осторожно потянул за уголок, и отвалился весь пласт обоев, обнажив примерно квадратный фут стены, под которой оказался еще один слой обоев.

– Мы не особенно интересовались подобными сведениями. Меня больше интересует, что вы скажете о положении дел здесь, у вас.

– Если краска автомобильная, они должны были это установить, – возражает Скарпетта. – И уж конечно, частицы нужно было сравнить с тем, что есть в доме.

— А она могла наклеить обои в два слоя? — спросила Клара, и у нее перехватило горло, как если бы нечем было дышать.

– Положение трагическое, – ответил губернатор. – Мы окружены русскими с одной стороны, мятежниками – с другой. У меня в распоряжении около двух тысяч войска и полиции и человек сто моих крестьян, которые готовы отразить любое нападение. Наши силы слабее. Мы держимся только благодаря нашему великолепному мужеству.

— Не думаю, что у нее хватило на это времени, — ответил Гамаш.

– Я потому об этом говорю, что у нас нет ДНК. Ответ по взятым образцам отрицательный. И конечно, если мы подозреваем убийство, наличие ДНК на мазках со слизистой оболочки рта и влагалища имело бы огромное значение. Вот почему до вчерашнего дня предполагаемые частицы краски интересовали нас в первую очередь как переносчики ДНК. И только вчера я получил сообщение из трасологической лаборатории, в котором говорилось, что мазок, который вы сделали у тракториста, содержит тот же самый мусор. Поразительный факт. – Доктор Маркус смотрит на доктора Филдинга.

Клара наклонилась к стене.

– А где русские войска? – спросил Эссекс.

– И как именно, по-вашему, произошел этот самый перекрестный перенос? – спрашивает Скарпетта.

– Они находятся к югу от нас. – Губернатор взмахнул рукой, чтобы показать, где они и как их там много.

— Питер, взгляни на это.

Доктор Маркус демонстративно пожимает плечами.

– А почему вы знаете, что это русские? – спросил Мак-Грегор.

– Это вы мне скажите.

Ее супруг присоединился к ним, опустившись на колени, и принялся рассматривать освобожденный участок стены.

– Мы захватили несколько пленных.

– Я не понимаю, – отвечает она. – Мы сменили перчатки, хотя этой не имеет значения, потому что повторных мазков с тела Джилли Полссон не брали. Это было бы бессмысленно после того, как ее обмыли, провели вскрытие, взяли мазки, снова обмыли и провели повторное вскрытие. Добавьте сюда две недели в холодильнике.

— Это не обои, — наконец сказал он и бросил на Клару изумленный взгляд.

– Можно нам повидать их? – начал было Мак-Грегор.

— Я тоже так думаю, — согласилась Клара.

– Конечно, вы не стали бы брать повторные мазки, – снисходительно, как учитель ученице, говорит доктор Маркус. – Но ведь вы не закончили с мистером Уитби и, вероятно, вернулись к нему после того, как осмотрели девочку.

– Это не важно, – прервал его Эссекс. – И чего вы думаете добиться вашим великолепным сопротивлением?

— Тогда что же это такое, во имя всего святого? — воскликнул Гамаш.

– Мазки у мистера Уитби я взял раньше, – добавляет Филдинг. – У Полссон никаких мазков не брал. Это ясно. И переносить было нечего, потому что на ней уже ничего не осталось.

— Это картина Джейн, — ответила Клара. — Джейн нарисовала все это.

– Мы надеемся продержаться до тех пор, пока весь мир не поймет, что происходит в Азербайджане, и не придет к нам на помощь, как явились к нам сейчас вы. Нас тут горстка, и мы боремся с превосходящими силами, которые брошены на нас большевиками. Мы сознаем свою ответственность и готовы, подобно мученикам, сопротивляться вмешательству русских в наши дела. Это урок для всего мира, ваша светлость. Мы сражаемся здесь за весь мир, и наши английские друзья должны в своих же интересах осознать русскую угрозу, как мы ее осознали. Именно поэтому мы и рассчитываем, что нам помогут, пока еще не поздно.

Гамаш присмотрелся внимательнее и наконец увидел. Яркие цвета, детские мазки. Он не мог разобрать, что там нарисовано, вскрытый участок был слишком мал, но это явно была работа мисс Нил.

– У меня объяснения нет, – заключает доктор Маркус. – Что случилось, я не знаю, но что-то случилось. Нам нужно предусмотреть все возможные сценарии, потому что адвокаты, если дело дойдет до суда, этот факт не пропустят.

— Это действительно возможно? — поинтересовался он у Клары, когда они поднялись и в очередной раз обвели глазами комнату.

– А как настроены ваши крестьяне и вообще население?

– Дело Джилли дойдет. – Агент Вебер произносит это с полной уверенностью человека, лично знакомого с умершей четырнадцатилетней девочкой. – Может быть, в лаборатории что-то напутали. Смешали один образец с другим или неправильно наклеили ярлычки. Оба анализа проводил один и тот же эксперт?

— Что возможно? — недоумевал Бювуар. — Voyons[58], о чем вы говорите?

– Да. Айзе, так его, кажется, зовут, – отвечает доктор Маркус. – Но с волосами работал другой.

– Они хранят верность мне и шаху, – сказал губернатор. – Нас атакуют русские под командованием весьма опытного русского генерала. Если среди мятежников и есть азербайджанцы, то это головорезы, убийцы и политические заключенные, которых русские выпустили из тюрем. Быть может, кое-кого из моих людей и совратили посулами дележа награбленного, но крестьяне верны мне и будут сопротивляться до последнего человека. Мы готовы на мученическую смерть, лишь бы показать миру, как велика его ответственность и кто его истинный враг.

— Обои, — медленно сказал Гамаш. — Я ошибся. Они предназначались не для того, чтобы отвлечь внимание, а чтобы скрыть то, что находится под ними. Там, где наклеены обои, на стенах ее рисунки.

– Вы уже дважды упомянули волосы. О каких волосах речь? – спрашивает Скарпетта. – Я слышу о них впервые.

— Но ведь они везде, — запротестовал Бювуар. — Не могла же она…

– А вы уверены в том, что вы мученики? – спросил Эссекс.

– О волосах из дома Полссонов. По-моему, их нашли на постельном белье.

Он оборвал себя на полуслове, увидев выражение лица шефа. Может быть, она действительно разрисовала все стены. «Неужели это возможно?» — раздумывал он, присоединившись к остальным и обводя комнату взглядом. Все стены? Потолок? Даже полы? Он понял, что сильно недооценивал Les Anglais и их склонность к помешательству.

Губернатор чуть было не вскочил с места, но он не нуждался в драматических эффектах. Его бородатое смуглое лицо и жилистые руки, сжимавшие трость, убедительно свидетельствовали о его решимости и мужестве.

– Остается только надеяться, что они не принадлежат трактористу, – хмыкает Марино. – Или наоборот, только на это и надежда. Тракторист убивает девочку, потом раскаивается и переезжает себя трактором. Все ясно.

— И второй этаж тоже? — растерянно спросил он.

Гамаш поймал его взгляд, и мир как будто замер на мгновение. Потом он кивнул.

Никто даже не улыбается.

– Я шиит, – сказал он. – И я перс. Что значит жизнь сравнению с верой в кровь, которая есть начало всех начал.

— C’est incroyable![59] — одновременно прошептали двое мужчин.

– Я просила проверить постельное белье на респираторный эпителий. – Скарпетта поворачивается к Филдингу.

Эссекс раскурил трубку, зажал ее в кулак и вытянул ноги.

Клара была не в состоянии вымолвить ни слова, а Питер уже присел над другим стыком и отдирал обои.

– Проверили наволочку. Результат положительный. Биологическая экспертиза подтвердила ее предположение о том, что Джилли была задушена, но это не тот случай, когда правота – повод для радости. Скорее, наоборот.

– Мученичество – достойный способ защищать свои убеждения, – сказал он, – и если вы находите, что это единственный способ их защитить, то я не стану разубеждать вас.

— Под ним тоже рисунки, — сообщил он, выпрямляясь.

– Какая ужасная смерть, – шепчет она. – Ужасная…

— Вот чего она стеснялась, — произнес Гамаш, и Клара поняла, что он прав.

– Я пекусь только о своем народе и своей стране, – с достоинством ответил губернатор. – Если другими путями можно достигнуть большего, тогда я охотно пожертвую своими убеждениями ради высшего блага.

– Извините, – вставляет специальный агент Вебер. – Я что-то пропустила?

В течение следующего часа Питер и Клара расстилали брезент и передвигали мебель. Перед тем как уйти, Гамаш разрешил им содрать обои и снять столько наложенной сверху краски, сколько они сумеют. Клара позвала Бена на помощь, и тот с радостью согласился. Она пришла в восторг. Она бы позвала и Мирну, которая наверняка принесла бы больше пользы, чем Бен, но им предстояла работа, требовавшая осторожности, аккуратности и способности к художественному творчеству, а этого у Бена было не отнять.

– Да.

— Как по-вашему, сколько времени для этого потребуется? — поинтересовался Гамаш.

– Девочку убили, – отвечает Марино. – А пропустили вы что-то еще или нет, я не знаю.

Эссекс принял это без всякого восторга, как нечто само собой разумеющееся, но Мак-Грегор ждал, что будет дальше. Мак-Грегор догадывался, что Эссекс что-то затевает, а что именно – это должно сейчас выясниться.

– Знаете, это просто невыносимо, – жалуется агент Вебер главному судмедэксперту. – Постоянные оскорбления…

— Честно? Включая потолок и полы? Год, не меньше.

– Придется ей потерпеть, – заявляет Марино. – Разве что вы сами возьметесь выставить меня отсюда. В противном случае я останусь и буду говорить что захочу.

– Конечно, мученичество – это ваше личное дело, – продолжал Эссекс, – но я хотел бы подчеркнуть, что вы не одиноки в этой борьбе за сохранение вашей независимости. Великобритания следит за вашей судьбой, и мы решили защищать независимость Ирана во что бы то ни стало. С этой целью я только что посетил Москву по поручению моего правительства. Моей задачей было положить конец русскому вмешательству в иранские дела и восстановить власть центрального правительства в Иранском Азербайджане. Это продолжает оставаться целью моей миссии. Я приехал сюда не в погоне за чем-то недостижимым и не с визитом вежливости. Я здесь для того, чтобы сохранить независимость Ирана, насколько это еще возможно.

Гамаш нахмурился.

– Раз уж у нас такой откровенный разговор, – обращается к Вебер Скарпетта, – я бы хотела услышать непосредственно от вас, почему ФБР занимается делом Джилли Полссон.

— Это ведь очень важно, правда? — заметила Клара, увидев выражение его лица.

– Все очень просто. К нам за помощью обратилась ричмондская полиция.

– Превосходно! – в восторге воскликнул губернатор.

– Почему?

— Очень может быть. Я не уверен, но, полагаю, это действительно так.

– Имея перед собой эту цель, я полагаю, что всякое мученичество со стороны ваших приверженцев в данный момент и необязательно и гибельно. Вам следовало бы сохранить как можно больше власти, людей, влияния и силы. Хотя ситуация в данный момент и может казаться безнадежной, в ближайшем будущем наступит время, когда ваше существование принесет больше пользы, чем ваша мученическая смерть. Надеюсь, вы меня поняли? – Эссекс, казалось, следил не столько за губернатором, сколько за Мак-Грегором, который не спускал с Эссекса глаз, причем лицо его оставалось бесстрастным, но во взгляде светилось подозрение, а уши порозовели. Губернатор посмотрел на них обоих и слегка улыбнулся.

– Вам лучше спросить у них.

— Мы будем работать так быстро, как только сможем. Не хотелось бы повредить рисунки под обоями. Но, думаю, мы сумеем снять достаточное количество верхнего слоя, чтобы понять, что скрывается под ним.

– Я вверяю себя вам, – сказал он Эссексу, склоняя голову.

– Я спрашиваю вас. Либо кто-то из вас объяснит мне, что происходит, либо я ухожу отсюда и уже не вернусь.

К счастью, Иоланда, проявив свойственную ей небрежность, не позаботилась о соответствующей подготовке стен, так что обои начали отваливаться уже самостоятельно. К огромному облегчению и радости Питера и Клары, она не стала утруждать себя и нанесением грунтовки поверх рисунков. Они начали работу после обеда и трудились до вечера, с одним лишь небольшим перерывом, чтобы выпить бутылку пива с чипсами. Вечером Питер установил несколько сильных ламп, и они продолжили работу. Кроме Бена, который заявил, что у него разболелся локоть.

– Вы мне совсем не нужны, – с досадой возразил Эссекс, не глядя на Мак-Грегора. – Это ваше дело.

– Все не так просто. – Доктор Маркус пристально смотрит на нее из-под тяжелых век, делающих его похожим на ящерицу. – Теперь вы тоже замешаны в этом. Вы осматривали тракториста, и в результате мы имеем подозрение на перекрестную контаминацию. Так что уйти и не вернуться будет не так-то легко. Это уже не вам решать.

Примерно в семь вечера уставшие и перепачканные Питер и Клара решили сделать перерыв, чтобы перекусить, и присоединились к Бену у камина. Он, по крайней мере, догадался сложить дрова и разжечь его. Они обнаружили Бена сидящим в кресле. Водрузив ноги на специальную молитвенную подушечку, он потягивал красное вино и читал последний имевшийся у Джейн экземпляр еженедельника The Guardian Weekly. Габри явился с ворохом пакетов, в которых была сложена еда, продаваемая на вынос рестораном Szechwan. До него дошли слухи о необычной активности в доме Джейн, и ему отчаянно захотелось взглянуть на все собственными глазами. Он даже отрепетировал вступительное слово.

– Так что же вы предлагаете? – губернатор призывно воздел руки.

– Какая чушь, – бормочет Филдинг, разглядывая свои словно покрытые чешуей руки.

Крупный, дородный, казавшийся еще больше из-за широкого пальто и нескольких шарфов, он ворвался в комнату и замер в центре. Убедившись, что к нему приковано внимание собравшихся, он огляделся по сторонам и провозгласил:

– Призовите сюда того, о ком вы до сих пор не упоминали. Поговорите с ним.

— Кто-то из нас должен уйти: или эти обои, или я!

– Я скажу, почему в дело втерлось ФБР, – подает голос Марино. – По крайней мере скажу то, что по этому поводу говорят в ричмондской полиции. Хотите услышать? – Он смотрит на Карен Вебер. – Это может оскорбить ваши чувства. Между прочим, я еще не сказал, что мне нравится ваш костюм? И красные туфли тоже. Обожаю. Только вот что с ними делать, если придется преследовать преступника?

– С кем это? – губернатор нахмурился.

Благодарная аудитория ответила ему восторженными выкриками, после чего у него забрали еду и выставили за дверь. Собравшиеся решили, что присутствие и Джейн, и Оскара Уайльда в одном помещении означало слишком большое количество мертвецов на метр площади.

– Все, с меня хватит, – предупреждает она.

После ужина Питер и Клара продолжили работу и сдались только около полуночи. Они невероятно устали, кроме того, их слегка подташнивало от запаха растворителя, которым они изрядно надышались. Бен давным-давно отправился домой.

– Как его зовут, Мак-Грегор?



– Нет! Это с меня хватит! – Джек Филдинг грохает кулаком по столу, поднимается, отступает и обводит собравшихся горящими глазами. – К черту все! Я ухожу. Ты слышишь меня, крысеныш? – Он смотрит на доктора Маркуса. – Я ухожу. И тебя к черту! – Указательный палец направлен на агента Вебер. – Вы, долбаные федералы, приходите сюда, мня себя бог весть кем, а сами ни хрена не знаете. Вам слабо раскрыть убийство, даже если оно случилось в вашей постели! Я ухожу! – Он отступает к двери и поворачивается к Марино: – Давай, Пит. Я же знаю, что ты знаешь. Скажи доктору Скарпетте правду. Валяй. Кто-то же должен.

– Джават Гочали.

На следующее утро они обнаружили, что расчистили площадь около четырех квадратных футов наверху и примерно четверть одной стены на первом этаже. Выходило, что Гамаш был прав. Джейн разрисовала каждую пядь собственного дома. А Иоланда постаралась скрыть ее рисунки от посторонних глаз. К полудню они сумели очистить от наслоений еще немного. Клара отступила на несколько шагов, чтобы полюбоваться несколькими футами обоев, которые она содрала со стены, и работой Джейн под ними. Проявилась достаточная часть ее рисунков, чтобы они испытали восхищение. Стало ясно, что в работе Джейн присутствовал четкий замысел, воплощенный в жизнь. Но какую цель она при этом преследовала, оставалось пока неясным.

Он выходит из зала. Дверь громко хлопает.



Губернатор с шумом; выдохнул воздух. – Этот человек – русский агент, изменник, враг религии и профсоюзный агитатор. Он – грязное животное, ублюдок, чтобы не сказать хуже. Он захватил здесь землю и город. Он только и ждет, чтобы разграбить мой дом, растащить мое имущество и повесить меня самого на столбах моей веранды. Я не смешаю своего дыхания с тем смрадом, что исходит из его пасти.

Все потрясенно молчат, затем доктор Маркус говорит:

— Бога ради, Бен, неужели это все, что ты сделал? — расстроенная Клара не могла сдержаться. Наверху Питер освободил от обоев еще пару футов, тогда как Бен не сделал почти ничего. Правда, следовало отметить, что то, что он все-таки сделал, было выше всяких похвал. Чисто и очень красиво. Но этого было недостаточно. Если они хотели раскрыть убийство, им нужно было очистить все стены. И быстро. Клара чувствовала, как ее охватывает волнение, и поняла, что превращается в одержимую.

– М-да, это что-то… – Он поворачивается к специальному агенту Вебер: – Прошу извинить.

Эссекс встал.

Оба одновременно произнесли «Прости меня», потом Бен выпрямился и, глядя на нее как побитая собака повинился:

– У него нервный срыв? – спрашивает она.

— Извини меня, Клара. Я знаю, что работаю медленно, но постараюсь исправиться. Я уже набрался кое-какого опыта.

– Вы, кажется, упорно добиваетесь мученического венца, – сказал он. – В таком случае, я больше ничего не могу для вас сделать и даром теряю драгоценное для меня время.

— Не обращай внимания. Подошло время пива Миллера. А к работе мы вернемся немного погодя.

– Тебе есть что сказать? – Скарпетта недовольно смотрит на Марино. Неужели он, получив информацию, не удосужился даже позвонить? Пьянствовал всю ночь и не нашел времени сообщить нечто важное?

Губернатор взволновался. Он упросил Эссекса сесть и снова воздел руки.

Бен воспрянул духом и приобнял ее за плечи. Они прошли мимо Питера, оставив его смотреть им вслед, а потом спускаться по лестнице в одиночестве.

– Судя по тому, что я слышал, – отвечает Марино, – федералы заинтересовались смертью Джилли из-за ее отца. Кое-кто считает, что он сотрудничает с Национальной безопасностью, доносит на пилотов, которых подозревают в симпатиях к террористам. В Чарльстоне базируется самый крупный в стране флот транспортных самолетов «Си-семнадцать», так что беспокоиться есть из-за чего. Каждый стоит около ста восьмидесяти пяти миллионов. Представь, что будет, если какой-то летчик-террорист задумает атаковать этот флот на своем самолете. Хорошего мало.

– Но что же еще я могу сказать об этом человеке, ваша светлость? Он в точности такой, как я о нем говорю.

К вечеру значительная часть стен в гостиной была освобождена от декораций Иоланды. Они позвонили Гамашу, который явился с пивом, пиццей и Бювуаром.

– Предлагаю вам попридержать язык. – Карен Вебер сидит все в той же позе, сплетя пальцы на блокноте, только костяшки побелели от напряжения. – И не соваться туда, куда не положено.

— Ответ где-то здесь, — без обиняков заявил Гамаш и потянулся за очередной бутылкой пива. Они ели перед камином в гостиной, и аромат трех больших порций пиццы лишь слегка заглушал запах уайт-спирита, которым они смывали лишнюю краску. — В этой комнате, в этих рисунках. Ответ здесь, я чувствую это. Не может быть простым совпадением то, что Джейн пригласила всех сюда в тот самый вечер, когда должна была состояться презентация ее картины, и то, что ее убили всего через несколько часов после того, как она объявила об этом.

– Может быть, это и так, но он загнал вас в угол.

— Мы должны вам кое-что показать, — сказала Клара и встала, отряхивая крошки с джинсов. — Мы очистили еще часть стен. Начнем со второго этажа?

– А я уже сунулся. – Марино стаскивает бейсболку и проводит ладонью по лысине с проступившей местами редкой щетиной. Со стороны может показаться, что идеально гладкую голову скупо посыпали песочком. – Прошу извинить. Опаздывал, вот и не успел побриться. – Он трет шершавую, как наждачная бумага, щеку. – Мы с экспертом Айзе и детективом Браунингом посидели вчера в ОПБ. Трогательный момент воссоединения. Потом я еще кое с кем поболтал. В детали вдаваться не буду по причине конфиденциальности.

– Ему нельзя доверять!

Захватив с собой пиццу, они отправились наверх. В комнате Питера освещение было слишком тусклым, чтобы можно было по достоинству оценить творчество Джейн, зато работа Бена производила совсем другое впечатление. Очищенный им участок, пусть крошечный, поражал воображение. Смелые, яркие мазки словно сорвались со стен, нарисованные ими люди и животные оживали на глазах. И в некоторых случаях — люди, изображенные в виде животных.

– Вам лучше замолчать. Немедленно, – предупреждает специальный агент Вебер, словно разговоры уже считаются федеральным преступлением и у нее есть право арестовать его на месте. Вероятно, по ее мнению, Марино вот-вот совершит акт государственной измены.

— Это Нелли и Уэйн?

– Какой вред может он принести, прибыв сюда для переговоров? – презрительно сказал Эссекс.

Гамаш смотрел на кусок стены. Ясная, как солнечный день, там была нарисована спичечная фигурка женщины, ведущей корову. Спичка была толстой, а счастливая корова, наоборот, очень тощей, еще и с бородой.

– А я предпочитаю послушать, – говорит Скарпетта.

– Я боюсь не за себя! – воскликнул губернатор. – Но если мы начнем переговоры, это будет означать, что я пошел на какие-то уступки, а я не могу положиться ни на одно его слово.

— Замечательно, — пробормотал Гамаш.

– ФБР и Национальная безопасность в большой любви друг к другу не замечены, – продолжает Марино. – Национальной безопасности отломился приличный кусок бюджета министерства юстиции, а ФБР, как всем известно, и само любит денежки тратить. – Он смотрит на Карен Вебер. – У вас на Капитолийском холме семьдесят лоббистов, и каждый ходит с протянутой рукой. Вам что, не терпится весь мир взять под свою юрисдикцию?

– Тогда положитесь на мое, – сказал Эссекс. – Я позабочусь, чтобы он вел себя честно, ручаюсь вам в этом. Если же моего ручательства мало, тогда я ничего больше для вас не могу сделать.

Они спустились во мрак первого этажа. Питер выключил светильники, которые повесил утром, чтобы можно было работать и вечером. Они ужинали при свете огня в камине и теплом сиянии двух настольных ламп. Стены были погружены в темноту.

– Почему мы должны все это слушать? – Специальный агент Вебер поворачивается к доктору Маркусу.

– Но чего я достигну, пойдя на переговоры с ним?

Сейчас Питер подошел к выключателю, и мощные лампы залили комнату ярким светом.

– По слухам, – теперь Марино смотрит на Скарпетту, – Бюро уже давно принюхивалось к Фрэнку Полссону. О нем всякое говорят, так что ты права. Вроде бы он злоупотребляет своим положением авиационного врача, что выглядит страшновато, учитывая его сотрудничество с Национальной безопасностью. Бюро было бы только радо прищучить конкурентов, выставив их полными идиотами, а потому, когда губернатор обо всем этом прослышала, то забеспокоилась и обратилась в ФБР. Вот калиточка и открылась, не так ли? – Он переводит взгляд на Карен Вебер. – Сомневаюсь, что губернатор представляет, какого рода помощь ей окажут. Откуда ей знать, что Бюро смотрит на ситуацию иначе и что в его понимании помощь – это обмазать дерьмом соперничающее федеральное агентство. Другими словами, все крутится вокруг денег и власти. Как всегда и везде.

– Вы сохраните часть своей собственности и часть своих войск. С губернаторского поста вас, должно быть, сместят, но это не важно. Вам надо спасти все, что возможно, а единственный путь к этому – переговоры. Этот человек, без сомнения, пользуется большим влиянием, и от него, повидимому, многое зависит.

Гамаш крепко зажмурился. Спустя несколько секунд он открыл глаза.

– Нет, не все, – отвечает твердо Скарпетта. С нее хватит. – В нашем случае речь не о деньгах и власти, а о четырнадцатилетней девочке, которая умерла страшной, мучительной смертью. Речь идет об убийстве. – Она встает, захлопывает замки на кейсе и смотрит сначала на доктора Маркуса, потом на специального агента Вебер. – Вот из-за чего все крутится.

– Неужели он показался вам такой важной особой? – недоверчиво спросил губернатор.

У него возникло ощущение, что они оказались в пещере. В одной из тех замечательных, полных чудес пещер, которые иногда удается обнаружить ученым и в которых великое множество древних символов и наскальных рисунков. Бегущие олени-карибу и плывущие люди. Гамаш внимательно прочитывал все на эту тему в журнале National Geographic, и сейчас чувствовал себя так, словно его неким магическим образом перенесли в одно из таких мест, сюда, в самое сердце провинции Квебек, в старую, благополучную и в некотором роде степенную деревушку. Как и в случае с наскальными рисунками, Гамаш понимал, что здесь представлена вся история Трех Сосен. Медленно, заложив руки за спину, он прошелся вдоль стен. От пола до потолка они были покрыты изображениями сценок из деревенской жизни, сельскими пейзажами, рисунками классных комнат, детей, животных и взрослых, которые пели, играли и работали. Кое-где виднелись изображения несчастных случаев и даже одних похорон.

– Ничем он мне не показался, – ответил Эссекс. – Но совершенно очевидно, что он один из коноводов в этой игре. Если вы не вступите с ним в переговоры, он сам сюда явится и вышвырнет вас силой. Выбора у вас нет.

У старшего инспектора больше не было ощущения, что он оказался в пещере. Теперь он чувствовал себя в окружении жизни. Он отступил на несколько шагов назад и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он снова крепко зажмурился, надеясь, что его спутники решат, будто он щурится, от яркого света. В каком-то смысле так оно и было. Его захлестнули эмоции. Печаль и меланхолия. И восторг. Радость. Он поднялся над собой. Границы восприятия невероятно расширились. Это был длинный дом Джейн. Ее жилище стало ее длинным домом, в котором присутствовал и жил каждый человек, каждый шаг, каждое событие, каждое чувство и эмоция. И Гамаш знал, что убийца тоже находился здесь. Где-то здесь, на этих стенах.

Глава 27



– Вы правы. – Губернатор хлопнул в ладоши. – Я пошлю за ним.

К тому времени как они подъезжают к Брод-стрит, Скарпетта уже успокоилась и готова вытащить правду из своего напарника. Не важно, хочет Марино этого или не хочет. Так или иначе он все ей расскажет.

На следующий день Клара взяла конверт и отправилась к Иоланде. Покрутив ручку латунного звонка и услышав мелодию Бетховена, она постаралась взять себя в руки. «Я делаю это только ради Джейн, я делаю это только ради Джейн», — повторяла она про себя.

Эссекс остановил его.

– Ты сделал что-то прошлым вечером. И я не имею в виду ОПБ и тех, с кем ты там пьянствовал.

— Стерва! — выкрикнула взбешенная Иоланда, и на Клару обрушился поток ругательств и оскорблений. Закончилось все обещанием по суду лишить Клару всего, что у нее было.

«Я делаю это только ради Джейн, только ради Джейн».

– Ты к чему клонишь? Не понимаю. – Марино сидит угрюмо рядом с ней, пряча под козырьком бейсболки недовольную опухшую физиономию.

– Они верят вам не больше, чем вы им, – сказал он. – Я пошлю за ним сам. Мы об этом уже договорились. Он придет сюда, полагаясь на мое слово англичанина, что его здесь не тронут. Понятно это?

— Ты проклятая воровка, вот ты кто. Этот дом принадлежит мне. Моей семье. Как ты можешь спокойно спать по ночам, ты, стерва?

– Все ты понимаешь. Ты ходил к ней.

«Я делаю это только ради Джейн».

– Конечно, – ответил губернатор.

– Вот уж теперь я тебя точно не понимаю, – Он отворачивается и смотрит в окно.

Клара подняла конверт повыше, чтобы он попался на глаза Иоланде, и подобно ребенку, чье внимание привлекает новая, сверкающая и блестящая штучка, та прекратила ругаться и замолчала, загипнотизированная тонким белым бумажным прямоугольником.

– И вы даете мне в этом слово?

– Понимаешь. – Не снижая скорости, Скарпетта резко поворачивает на Брод-стрит. Марино пытался сесть за руль, но она настояла, что поведет сама. – Я тебя знаю. Ты и раньше это делал. Вчера взялся за старое. Ладно, дело твое, но ты должен все мне рассказать. Я же видела, как она смотрела на тебя, когда мы сидели у нее дома. И ты видел. Видел, черт бы тебя побрал, и радовался. Я же не дура.

— Это для меня? Это мой? Это почерк тети Джейн, не так ли?

– Разумеется! – Губернатор прикоснулся рукой ко лбу.

— Я хочу задать тебе один вопрос. — Клара помахала конвертом перед носом Иоланды.

— Отдай его мне.

Иоланда протянула руку, но Клара вовремя убрала конверт, так что она не смогла схватить его.

— Для чего ты закрасила и заклеила ее рисунки?

— A-а, так вы нашли их, — Иоланда сплюнула. — Мерзкие, непристойные, безумные художества. Все считали ее удивительной, полагали, что она само совершенство, и только мы, ее семья, знали, что она чокнутая. Мои дедушка с бабушкой знали, что она помешалась еще в юном возрасте, когда была девчонкой и начала малевать свои отвратительные картинки. Они стыдились ее. Ее художества годились только для умственно отсталых. Моя мать говорила, что она даже хотела изучать живопись, но дедушка и бабушка воспротивились этому. Они сказали ей правду. Открыли ей глаза. Объяснили, что это не искусство. Это недоразумение. Они сказали ей, чтобы она никогда и никому не смела показывать свою мазню. Мы сказали ей правду. Это был наш долг. Наша обязанность. Мы ведь не хотели причинить ей боль, правильно? Мы сделали это для ее же блага. И что мы получили взамен? Нас вышвырнули из дома, который принадлежал нашей семье. У нее даже хватило наглости заявить, что она пустит меня к себе, если я извинюсь. Но я ответила, что единственное, о чем я сожалею, — это то, что она изуродовала наш дом. Сумасшедшая старая тетка.

Перед глазами Клары снова возник образ Джейн, как она сидела в бистро и плакала. Это были слезы радости оттого, что кто-то наконец оценил ее творчество. И Клара поняла, сколько мужества понадобилось Джейн, чтобы выставить на всеобщее обозрение одну из своих работ.

— Она одурачила тебя, правда? Ты не думала, что твоя приятельница — полоумная. Ну что же, теперь ты знаешь, что нам пришлось вынести.

— А ты ведь ничегошеньки не поняла, верно? Ты ведь так и не сообразила, что отвергла и от чего отказалась? Какая же ты дура, Иоланда! Тупая несчастная дура!

Разум Клары словно оцепенел и отключился, как с ней всегда бывало во время ссор. Ее била дрожь, и она боялась, что лишится рассудка. За свой внезапный приступ великодушия она расплачивалась тем, что вынуждена была выслушивать потоки угроз и оскорблений. Странно, но в злобе Иоланда выглядела настолько непривлекательно, что Клара ощутила, как ее собственный гнев угасает.

— А почему ты наклеила именно эти обои? — спросила она, глядя прямо в перекошенное, посиневшее лицо Иоланды.

— Ага, мерзкие обои, правда? Я сочла, что будет вполне уместно спрятать одно уродство под другим. Кроме того, они дешевые.

Дверь с грохотом захлопнулась. Клара обнаружила, что до сих пор сжимает в руке конверт, и подсунула его под дверь. Готово. Последний раз, и только ради Джейн. В конце концов, противостоять Иоланде и дать ей отпор оказалось не так уж трудно. Все эти годы она безропотно сносила завуалированные, а иногда и открытые оскорбления Иоланды, а теперь вдруг обнаружила, что смогла отплатить ей той же монетой. Кларе пришла в голову мысль, а не знала ли Джейн заранее, что именно так все и случится, когда надписывала конверт. Знала о том, что именно Клара вызовется доставить его по назначению. Знала, что Иоланда отреагирует именно так, как всегда реагировала на Клару. И знала, что дает Кларе последний шанс постоять за себя.

Уходя от прекрасного, идеального, безукоризненного и погруженного в молчание дома, Клара благодарила Джейн.



Иоланда видела, как из щели под дверью появился конверт. Надорвала его и обнаружила внутри одну-единственную игральную карту. Даму червей. Ту самую, которую тетя Джейн клала по ночам на кухонный стол, когда к ней приезжала маленькая Иоланда. Тетя Джейн всегда говорила при этом, что наутро карта станет другой. Она изменится.

Она снова заглянула в конверт. Неужели там больше ничего нет? Никакого тетиного наследства? Ни чека? Ни ключа от депозитного сейфа в банке? Но конверт был пуст.

Иоланда принялась внимательно рассматривать карту, пытаясь вспомнить, та ли это, которую она видела в детстве. Была ли мантия дамы той же самой, что и раньше? На лице у нее был виден один глаз или два? Нет, решила Иоланда. Карта не была той же самой. Кто-то подменил ее. Ее опять обманули. Отправившись за ведром и тряпкой, чтобы вымыть крыльцо, на котором стояла Клара, она швырнула даму червей в огонь.

Бесполезная и никчемная вещица, и она в ней не нуждалась.

Глава двенадцатая

— Иоланда Фонтейн и ее муж Андрэ Маленфан, — объявил Бювуар, записывая их имена печатными буквами на листе бумаги. Был вторник, 8:15 утра. С момента убийства прошло почти полторы недели, и сейчас полицейские пересматривали свой список подозреваемых. Первые двое из него сомнений не вызывали.

— Кто еще?

— Питер и Клара Морроу, — сказала Николь, поднимая голову от листа бумаги, на котором машинально чертила закорючки.

— Мотив? — обратился он к ней, записывая фамилии.

— Деньги, — ответила Лакост. — У них очень мало денег. Или было раньше, во всяком случае. Теперь они богаты, разумеется, но до момента смерти мисс Нил они были практически нищими. Клара Морроу родом из небогатой семьи, так что она привыкла бережно обращаться с деньгами, а вот ее муж — совсем другое дело. Он золотой мальчик, по крови и воспитанию. Монреальский брамин. Лучшие школы, балы и вечеринки у святого Андрея. Я разговаривала с одной из его сестер в Монреале. Она была очень осмотрительна и сдержанна, как могут себя вести только такие люди, но при этом ясно дала понять, что семья не в восторге от его карьеры. Они обвиняют в этом Клару. Семья хотела, чтобы он занялся бизнесом. Они считают его паршивой овцой, во всяком случае, мать. В общем-то, хорошего в этом мало, поскольку по канадским меркам он — звезда. В прошлом году он продал картин на десять тысяч долларов, но даже с такими заработками они живут в бедности. Работы Клары стоили примерно тысячу долларов. Они живут очень скромно. Их машина требует капитального ремонта, равно как и дом. Зимой она дает уроки живописи, чтобы платить по счетам, и иногда они заключают контракты на выполнение реставрационных работ. В общем, еле-еле сводят концы с концами.

— Его мать еще жива? — поинтересовался Гамаш, пытаясь произвести в уме кое-какие подсчеты.

— Ей девяносто два года, — ответила Лакост. — Засушенная и замаринованная, но все еще дышит. Старая перечница. Я не удивлюсь, если она переживет их всех. Семейные предания гласят, что, обнаружив однажды утром рядом с собой умершего во сне супруга, она перевернулась на другой бок и захрапела как ни в чем не бывало. К чему причинять себе лишние неудобства?

— Пока что у нас есть только голословное утверждение миссис Морроу, что они ничего не знали о том, что написано в завещании, — вставил Бювуар. — Мисс Нил вполне могла рассказать им о том, что они унаследуют. N\'est pas?[60]

— Если им нужны были деньги, разве не проще было обратиться к мисс Нил? Зачем было убивать ее? — задал очередной вопрос Гамаш.

— Может статься, они так и сделали, — заметил Бювуар. — А она отказала. Кроме того, они с легкостью могли заманить ее в лес. Если бы Клара или Питер позвонили ей в половине седьмого утра и попросили прийти на встречу без собаки, она бы непременно пошла. Не задавая вопросов.

Гамаш вынужден был согласиться.

— Более того, — продолжал Бювуар, войдя в раж. — Питер Морроу — опытный стрелок из лука. Он специализируется на старых деревянных классических луках. Он говорит, что стреляет только по мишеням, но кто знает? Кроме того, как вы сами убедились, тупоносый наконечник очень легко заменить на убойный, охотничий. Он мог взять его в клубе, убить ее, привести оружие в порядок и вернуть на место. И даже если бы мы нашли обрывки перьев или его отпечатки, это бы ничего не доказывало. Он постоянно пользуется этим снаряжением.

— Он был членом художественного совета, который принял работу Джейн Нил к показу, — подхватила Лакост, развивая успех. — Предположим, он приревновал ее, разглядел ее потенциал и — ну, я не знаю — съехал с катушек или что-нибудь в этом роде.

Вдруг она умолкла. Никто из них не мог представить себе, что Питер Морроу «съезжает с катушек». Но Гамаш полностью отдавал себе отчет в том, что человеческая психика, равно как и чужая душа, — сплошные потемки. Иногда люди очень странно реагировали, не понимая, что и зачем они делают. И зачастую такая реакция была связана с насилием, физическим или эмоциональным. Нельзя было сбрасывать со счетов пусть даже незначительную вероятность того, что Питер Морроу, всю жизнь стремясь достичь совершенства в своем творчестве и заслужить одобрение семьи, понял, насколько талантлива работа Джейн Нил, и не смог смириться с этим. Его захлестнули ревность и зависть. Разумеется, этого нельзя было утверждать наверняка, но такая возможность существовала.

— Кто еще? — поинтересовался Гамаш.

— Бен Хедли, — предположила Лакост. — Он тоже прекрасный лучник, кроме того, имеет доступ к оружию. И мисс Нил ему доверяла.

— Но мотива у него не было, — заметил Гамаш.

— Во всяком случае, это не деньги, — вынуждена была признать Лакост. — Его состояние исчисляется несколькими миллионами. Он унаследовал их от матери. А до этого она выплачивала ему щедрое содержание.

Николь презрительно фыркнула. Она ненавидела этих деток с «доверительными фондами», которые ничего не умели в жизни, кроме как ждать, когда же наконец мамочка и папочка откинут копыта.

Бювуар предпочел проигнорировать ее фырканье.

— Можем ли мы предположить наличие иного мотива, кроме денег? Лакост, вы ничего не обнаружили в бумагах, найденных в доме Джейн Нил?

— Ничего.

— Ни дневника, ни какого-нибудь еженедельника?

— Ну, если только не считать записной книжки, в которой она хранила список людей, желающих ее смерти.

— Во всяком случае, вы могли бы хотя бы упомянуть о ней, — Бювуар улыбнулся.

Гамаш посмотрел на список подозреваемых. Иоланда и Андрэ, Питер и Клара, Бен Хедли.

— Кто-нибудь еще? — Бювуар закрывал свою записную книжку.