Газеты.

Пустая коробка из-под сухих завтраков, фруктовые колечки.

Видеокассета — фильм «Лев зимой».

Пластиковые бутылки из-под сока.

Обертки от шоколадных батончиков «Марс».

Упаковочная бумага от рождественских подарков.

Коробка из-под обуви — салон-магазин декоративно-прикладного искусства эскимосов в Монреале.

Судя по содержимому контейнера, семейство Лайон-Пуатье никогда не слышало о такой вещи, как утилизация отходов. Видеокассету, наверное, выбросили потому, что она сломалась, а обувная коробка, скорее всего, была из-под сапог. Ни проводов, с помощью которых можно было бы подсоединить стул к обогревателю, ни пустой бутылки из-под антифриза.

Но Гамаш понимал, что рассчитывать на такую удачу было бы неоправданным оптимизмом.



Саул Петров мерил шагами гостиную арендованного дома. За окном еще кружили отдельные снежинки, но снегопад уже прекратился. Стоит ли говорить копам о том, что ему рассказала Сиси? Она явно приехала в Три Сосны с определенной целью. В этом он был совершенно уверен. Как и в том, что этой целью были деньги. Интересно, она нашла то, что искала?

Этим утром, после разговора с офицером из Сюртэ, он отправился к ее мужу. Надеялся что-то разведать или хотя бы прочувствовать общую атмосферу. Ричард Лайон встретил его более чем прохладно, если не сказать — выставил за дверь. Честно говоря, такой прием удивил Петрова. Он никак не ожидал, что этот безвольный мямля способен повести себя как мужчина и не пустить на порог нежеланного гостя.

Саул понимал, что у Лайона были причины не любить его. И знал, что скоро этих причин станет еще больше.

Петров ходил из угла в угол забитой мебелью гостиной, отбрасывая ногой попадавшиеся на пути сегодняшние газеты. Он был раздражен, и это раздражение нарастало с каждой минутой. О чем все же следует рассказать копам? О чем умолчать? Наверное, нужно подождать, пока в лаборатории проявят пленки. Он сказал этому офицеру из Сюртэ правду. Он действительно отправил пленки в лабораторию. Но не все. Одну он оставил себе. Ту, которая сможет принести ему достаточно денег, чтобы он наконец-то мог не думать о заработках и спокойно заняться творчеством. Возможно, тогда он купит этот дом и поближе познакомится с жителями Трех Сосен. Возможно, он даже найдет среди них того потрясающего художника, портфолио которого Сиси выбросила в корзину для мусора.

Саул улыбнулся собственным мыслям. Он не знал, удалось ли Сиси найти в Трех Соснах то сокровище, которое она искала, но он свое точно нашел. Петров разжал кулак и посмотрел на лежащую на ладони небольшую черную кассету. Для него этот ничем не примечательный предмет был ключом к новой жизни. Саул Петров считал себя порядочным человеком, но его порядочность носила несколько ситуативный характер. А в данном случае ситуация была весьма многообещающей.



— Vous avez dit «L\'Aquitaine»? J’ai besoin de parler a quelqu’un là-bas? Mais pourquoi?[57]

Изабелла Лакост старалась говорить как можно спокойнее, ничем не выдавая своего раздражения. Да и на кого ей было злиться в сложившейся ситуации, кроме как на саму себя? Она чувствовала себя полной дурой, и это чувство никак нельзя было назвать приятным. В ответ на ее вопрос, очень вежливый и, судя по всему, совсем неглупый офицер из парижского Сюртэ спокойно ответил, что ей нужно позвонить в какую-то Аквитанию. Аквитания? Это название абсолютно ни о чем не говорило агенту Лакост.

— Что такое Аквитания? — вынуждена была спросить она, рискуя выставить себя на посмешище.

— Это область во Франции, — невозмутимо объяснил ей невидимый собеседник. Изабелла Лакост понимала, что офицер парижского Сюртэ и не думает издеваться над ней, а, наоборот, искренне хочет помочь.

— И зачем мне звонить в Аквитанию? — поинтересовалась она. Раздражение ушло. Этот загадочный диалог даже начал ее забавлять.

— Но вы же хотели получить информацию об Элеоноре де Пуатье, правильно? А это Элеонора Аквитанская. Я дам вам номер местной жандармерии.

Полицейский, ответивший ей по телефону, сначала долго смеялся, после чего все же соизволил ответить, что она никак не сможет поговорить с Элеонорой де Пуатье, если только «не планирует скончаться в ближайшие несколько секунд».

— Что вы хотите этим сказать? — устало поинтересовалась Изабелла, у которой уже не было сил даже на то, чтобы злиться. Ей до смерти надоело в бог знает какой раз задавать один и тот же вопрос и слышать в ответ неизменный смех. Но, как и все члены команды Армана Гамаша, она не раз имела возможность наблюдать проявления поистине неиссякаемого терпения своего шефа и понимала, что в данном случае ситуация требует того же самого и от нее.

— Она мертва, — ответил констебль.

— Мертва? Убита?

Снова смех.

— Послушайте! — рявкнула Изабелла, решившая, что вырабатывать в себе сдержанность начнет с завтрашнего дня. — Если вам есть что мне сообщить, то сообщите, а смеяться тут совершенно не над чем.

— Ну подумайте сами. Элеонора де Пуатье… — французский полицейский говорил громко и медленно, как будто это могло чем-то помочь. — Извините, коллега, но мне пора. Моя смена закончилась в десять часов.

С этими словами он повесил трубку. Лакост автоматически посмотрела на часы. Четверть пятого. В Квебеке. Четверть одиннадцатого во Франции. Оказывается, французский коллега был настолько любезен, что даже задержался на работе из-за беседы с ней.

Но что это ей дало? Она по-прежнему ничего не понимала.

Изабелла Лакост оглянулась по сторонам. Гамаш и Бювуар уже ушли. Агент Николь тоже.

Снова развернувшись к своему компьютеру, Лакост зашла на поисковый сервер Google и впечатала — «Элеонора Аквитанская».

Глава 19

Стены комнаты для медитаций были ласкающего глаз цвета морской волны и прекрасно гармонировали с темно-зеленым ковровым покрытием. Под высоким потолком лениво вращал лопастями вентилятор. В углах горкой были свалены подушки, которые, как предположил Гамаш, предназначались для сидения.

Они с Бювуаром приехали в Сан-Реми, чтобы навестить Матушку Би в ее медитационном центре. Старший инспектор обернулся к стене, которая выходила на улицу, но за высокими, от пола до потолка, окнами стояла непроглядная тьма, и их с Бювуаром силуэты, отражавшиеся в темном стекле, напоминали тени двух грешников, стоящих у врат ада.

— Жутковатая обстановка.

— Боишься, что на тебя нападут злые духи?

— Не хотелось бы.

— А я думал, что ты атеист.

— Я не верю в Бога, но это не значит, что я не верю в привидений. Чувствуете, какой-то странный запах?

— Это ладан.

— Меня от него тошнит.

Гамаш посмотрел на заднюю стену комнаты. Под самым потолком изящными, каллиграфическими буквами было написано Be Calm. Значит, медитационный центр мадам Мейер назывался Be Calm. По странному совпадению точно так же Сиси де Пуатье назвала и свою компанию, и свою книгу.

Be Calm. Обретите покой.

Покой. Насколько мог судить Гамаш, ни одна, ни другая женщина не могли похвастаться такой добродетелью, как спокойствие.

У надписи было продолжение, но для того чтобы разобрать его в полумраке комнаты, нужно было подойти поближе. Гамаш как раз собирался это сделать, когда в комнату быстрым шагом вошла Матушка. Пурпурный балахон развевался, как парус, а растрепанная ярко-рыжая шевелюра придавала голове мадам Мейер сходство с шаровой молнией.

— Добро пожаловать в наш центр. Вы пришли на пятичасовые занятия?

— Нет, мадам, — улыбнулся Гамаш. — Мы пришли, чтобы встретиться с вами. Нам очень нужна ваша помощь.

Матушка смотрела на него с опаской. Гамаш подумал, что у нее вид человека, привыкшего постоянно обходить коварно расставленные ловушки, по крайней мере воображаемые.

— Мадам, — начал он, — для меня совершенно очевидно, что вы наделены необычайной восприимчивостью. Вы видите и чувствуете вещи, недоступные для других. Надеюсь, вы не сочтете мое поведение бесцеремонным.

— Не думаю, что я обладаю какой-то особой интуицией, старший инспектор, — ответила Матушка. — Но я благодарна Господу за то, что он наделил меня способностью работать над собой. Возможно, этот дар дан мне потому, что я нуждаюсь в нем больше, чем кто бы то ни было. — Она улыбнулась Гамашу, демонстративно игнорируя Бювуара.

— Люди, которые действительно познали, что такое просветление, обычно никогда этого не признают. Мы хотели поговорить с вами наедине, мадам, и попросить вас о помощи. Мы надеемся, что ваша интуиция и способность проникать в суть вещей помогут нам лучше понять мадам де Пуатье.

— Я ее почти не знала.

— Но ведь вам это и не нужно, не так ли, мадам? Вы — наставница. Вы способны видеть внутреннюю сущность человека и понимать его лучше, чем он сам понимает себя.

— Я стараюсь избегать поверхностных суждений, старший инспектор. Ведь они могут оказаться ошибочными.

— Речь идет не о суждении мадам, а лишь о том, что подсказывает вам интуиция.

— Я думаю, что Сиси де Пуатье была очень несчастным человеком.

С этими словами Матушка подвела их к груде подушек и жестом показала Гамашу на одну из них. Старший инспектор покорно сел, хотя при его росте и комплекции это оказалось не так уж и легко. Довольно ощутимо ударившись пятой точкой, он все же с трудом удержал равновесие и не опрокинулся на спину. Бювуар решил не рисковать. Кроме того, ему казалось, что для инспектора отдела по расследованию убийств унизительно и даже оскорбительно сидеть на полу.

Матушка опустилась точно в центр своей темно-красной подушки с ловкостью парашютиста-десантника. Правда, справедливости ради следовало отметить, что, в отличие от Гамаша, падать ей было невысоко.

— Я бы назвала ее заблудшей душой, — продолжала Матушка. — Если бы ее не убили и если бы у нее хватило смирения на то, чтобы попросить о помощи, я думаю, что смогла бы помочь ей.

Бювуару казалось, что его вот-вот стошнит.

— Знаете, она ведь однажды приходила сюда. Я приветствовала ее с открытой душой, полагая, что она ищет путь к просветлению. Но я ошибалась.

— Тогда зачем же она сюда приходила?

— Я не знаю, — в голосе Матушки прозвучала искренняя растерянность. Наблюдая за ней, Бювуар подумал, что впервые, пускай всего на несколько мгновений, увидел эту женщину без маски. — Я пришла на занятия и увидела ее, — продолжала тем временем Матушка. — Она стояла вон у той стены и поправляла фотографии. До этого она уже успела переложить и переставить буквально все, что только можно.

— Как это?

— Ну, она, как бы это сказать, все упорядочила. Понимаете, когда заканчиваются занятия, мои ученики обычно просто бросают подушки в ближайший угол, и они остаются лежать там, куда упали. Мне это нравится. Подушки падают так, как угодно Господу. Зачем человеку вмешиваться в Божий промысел?

Бювуар с трудом подавил очередной приступ тошноты.

— А Сиси, казалось, просто не могла находиться в помещении, не переставив все по собственному усмотрению так, чтобы вокруг были только идеально параллельные линии и прямые углы. Это свидетельствует об очень низком уровне духовного развития. В комнате, где царит идеальный порядок, не остается места для свободного духа. Когда я пришла, все подушки были аккуратно разложены вдоль стен, а все фотографии висели безукоризненно ровно, как будто их подравнивали по линейке.

— Но зачем она сюда вообще пришла? — спросил Гамаш.

— Я действительно не знаю. Когда она увидела меня, у нее был такой вид, как будто я застала ее за каким-то неблаговидным занятием. Это было так странно, что после ее ухода я даже проверила, не пропало ли что-нибудь. Причем чувство неловкости она пыталась скрыть под маской внешней агрессивности. Очень типично.

— Типично для чего? — поинтересовался Гамаш.

Бювуар сразу заметил, что даже такой элементарный вопрос на несколько мгновений совершенно выбил Матушку из колеи, и подумал о том, что эта женщина явно не привыкла к тому, чтобы ее перебивали и тем более о чем-то расспрашивали.

— Не для чего, а для кого, старший инспектор, — довольно резко сказала она. — Для несчастных людей, разумеется. У меня создалось впечатление, что она хотела здесь что-то найти, но это было явно не просветление. Она относилась к числу тех заблуждающихся, которые считают, что они его уже обрели. Хотя на самом деле мне еще не доводилось встречать менее просветленного человека.

— Я был прав, полагаясь на вашу прозорливость, мадам, — сказал Гамаш. Матушка подозрительно посмотрела на него, но старший инспектор говорил совершенно серьезно, без всякого сарказма. — Почему вы решили, что мадам де Пуатье считала себя просветленной?

— Вы читали ее книгу? Такое мог написать только ограниченный и самодовольный человек, у которого нет ни духовного стержня, ни истинной веры. Она просто без разбора смешала различные философские понятия, совершенно не понимая их сути. Кусочек отсюда, кусочек оттуда. В результате духовный путь, по которому она призывала идти, был крайне ухабистым, извилистым и вел в никуда. Она создала своего рода духовного Франкенштейна. Ее Li Bien представляет собой бесформенный конгломерат полупереваренных ею различных верований и религий.

Было понятно, что под всеми этими пространными описаниями Матушка подразумевает простое и незамысловатое слово «дерьмо».

— В ней не было гармонии, — резюмировала Матушка и развела руки в стороны, как будто собиралась кого-то обнять. При этом ниспадающие складки пурпурного балахона придали ей сходство с какой-то фигурой с картины эпохи Ренессанса, написанной не слишком одаренным художником.

— Расскажите мне о Li Bien, — попросил Гамаш.

— В его основе лежит постулат о том, что все эмоции следует удерживать внутри себя. Судя по всему, Сиси считала, что именно эмоции являются корнем всех наших проблем и потому их не следует проявлять, а желательно — вообще не ощущать.

— Но сам по себе Li Bien, — решил уточнить Гамаш, — это действительно древнее философское учение? Что-то вроде дзэн-буддизма?

— Li Bien? Я никогда не слышала о подобном учении. Думаю, что Сиси его просто выдумала.

От Гамаша, внимательно прочитавшего книгу Сиси де Пуатье, не укрылось то, что Матушка в своем, в остальном очень точном, рассказе умолчала о некоторых очень существенных моментах. Например, о таком, как шар Li Bien. А ведь этот символ, якобы перешедший к Сиси де Пуатье от ее давно усопшей матушки, лежал в основе всей ее философии. Она очень подробно описывала его в своей книге. Более того, у Гамаша создалось впечатление, что если у Сиси де Пуатье и было что-то, чем она по-настоящему дорожила, то это был именно этот шар. Для нее он был чем-то вроде ценного подарка, о котором знаешь, что он ценный, но не можешь понять почему. И Сиси, вместо того чтобы все-таки попытаться понять, создала вокруг него целую религию.

Она превратила шар Li Bien в святыню. И было очень странно, что после ее смерти его нигде не могли найти. Агенты Гамаша тщательнейшим образом обыскали до отвращения стерильную городскую квартиру Сиси в монреальском квартале Нотр-Дам де Грас и вернулись ни с чем. Обыск в бывшем доме Хедли тоже ничего не дал.

Хотя Гамаш вполне допускал, что мог ошибаться и на самом деле шара Li Bien никогда не существовало в природе. Вполне возможно, что Матушка была права, и Сиси просто выдумала его, так же, как и все остальное.

— Мне почему-то казалось, что в философии Сиси большое внимание уделялось свету, — сказал он, решив проверить, как отреагирует Матушка на этот аспект. — Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, старший инспектор. Но здесь все еще более запутано. Судя по всему, Сиси считала, что все светлое или белое несло в себе духовное начало, в то время как любой цвет, например красный или синий, изначально таил в себе зло. Она даже дошла до того, что приписала каждому цвету определенную эмоцию. Красный означал гнев, синий — депрессию, желтый — то ли трусость, то ли страх, что-то вроде этого. Я сейчас не могу припомнить всех деталей этой химерической теории. Не знаю, верила ли сама Сиси в то, что писала, но она собиралась убедить человечество в том, что чем ты светлее и белее, тем лучше.

— Она была расисткой?

Матушка явно колебалась. Гамашу показалось, что она испытывает сильный соблазн выставить Сиси в самом неприглядном свете, и обвинение в расизме для этого вполне подходило, но надо отдать ей должное — она удержалась.

— Вряд ли. Думаю, что в данном случае она имела в виду не цвет кожи, а внутреннее наполнение, так сказать. Чувства и эмоции. Основная идея заключалась в том, что если человек научится удерживать эмоции в себе и при этом идеально их упорядочит, то достигнет полной внутренней гармонии.

— А каким образом она предлагала упорядочить эмоции?

— Вы еще помните школьный курс физики, старший инспектор? Так вот, судя по всему, Сиси его помнила очень хорошо. По моему мнению, ее теории были опасны именно тем, что она умела придать им некую наукообразность. В основе всех химерических построений, которые она возводила, всегда содержалась крупица истины. Другое дело, что впоследствии она искажала ее до неузнаваемости. Физика учит нас, что белый есть сочетание всех цветов. То есть если вы смешаете все цвета, то получите белый, в то время как черный цвет, по сути, есть отсутствие всякого цвета. Таким образом, согласно теории Сиси, если каждая эмоция имеет свой цвет, а вы человек эмоциональный — злой, грустный, завистливый, какой угодно, — то какой-то цвет обязательно преобладает. Следовательно, это делает вас натурой дисгармоничной. Смешайте все эмоции вместе, упорядочьте их, и вы получите белый цвет, то есть, опять же согласно ее теории, достигнете полной гармонии.

Бювуар уже давно перестал прислушиваться к их беседе и воспринимал слова Матушки лишь как монотонный звуковой фон. Он предпочел сосредоточить внимание на живописном плакате, посвященном Индии, и пытался представить себя стоящим на лишенной всякой растительности горе, рядом с каким-то индусом в набедренной повязке. Бювуар был бы рад сейчас оказаться вообще где угодно, лишь бы больше не выслушивать весь этот философский бред.

— Это действительно так?

Реакция Матушки на простой вопрос Гамаша оказалась неожиданно резкой. Похоже, он не на шутку разозлил ее.

— Нет, это не так. Все теории Сиси нелепы, оскорбительны и опасны. Она советовала людям подавлять свои эмоции. Если бы какой-то несчастный решился внять ее поучениям, он бы закончил свои дни в психиатрической лечебнице. Впрочем, ей самой там было самое место. Она была просто ненормальной.

Матушка сделала глубокий вдох, пытаясь восстановить собственное душевное равновесие.

— И все же, — как ни в чем не бывало продолжал Гамаш, — разве не к тому же самому стремятся люди, которые занимаются медитацией? Разве они не учатся сдерживать свои эмоции, чтобы не позволять им брать верх над разумом?

— Да, вы правы, но это совсем другое. Я сама обучаю людей медитации чакры. Я научилась этому от него. — Матушка указала на плакат, который вот уже битый час рассматривал Бювуар. — В Индии. Это способ достижения гармонии, внутренней и внешней. На теле человека есть семь чакр, которые распределяются от макушки до, так сказать, гениталий. У каждой чакры есть свой цвет, и когда эти цвета находятся в гармонии, то и сам человек гармоничен. Если вам интересно, старший инспектор, приходите на мои занятия. Кстати, одно из них как раз должно начаться с минуты на минуту.

Матушка качнулась вперед и встала с подушки. Гамаш тоже поднялся на ноги, хотя проделал это несколько менее грациозно. Матушка явно торопилась поскорее выпроводить их, но он все равно задержался у стены, чтобы до конца прочитать написанное на ней изречение:

Be Calm, and know that I am God.

— Обретите покой и знайте, что Я есть Бог, — прочитал он. — Красиво. Знакомые слова.

Ему показалось, что Матушка немного замешкалась с ответом. Хотя, впрочем, это могло быть лишь его воображение.

— Книга пророка Исайи.

— Вы назвали ваш центр Be Calm. Вы взяли название из этого изречения? — Гамаш кивнул на стену.

— Да. Конечно, может показаться странным, что в таком месте на стене написано чисто христианское изречение, но моя школа открыта для всех. Йогой и медитацией занимаются люди самых разных вероисповеданий. Среди нас есть христиане, есть евреи. Некоторые являются приверженцами буддизма, другие больше склоняются к индуизму. Мы стараемся вобрать все лучшее, что есть в каждой религии. Среди нас нет догматиков.

Гамаш не мог не отметить, что эклектизм, который Матушка ставила в вину Сиси, применительно к ней самой превращался в добродетель.

— Ну, Исайя все же был ветхозаветным пророком, так что вряд ли можно назвать это изречение чисто христианским, — улыбнулся он. — И все же, почему вы выбрали именно его?

— Наверное, потому, что по духу оно близко буддистским верованиям. Если мы будем спокойны и умиротворены, то скорее обретем Бога в душе, — объяснила Матушка. — По-моему, замечательная мысль.

— Да, действительно замечательная, — совершенно искренне согласился Гамаш. — Покой и умиротворение… — Он отвернулся от стены и посмотрел прямо в глаза пожилой женщине, которая стояла рядом с ним. — И еще тишина, мадам.

Матушка даже глазом не моргнула.

— Да, старший инспектор. И тишина.

— Merci, Madame.

С этими словами Гамаш положил руку на плечо Бювуара и развернул его по направлению к двери. Инспектор даже не стал застегивать пальто. Он пулей выскочил на улицу и жадно, полной грудью, вдохнул морозный воздух. Несмотря на то что это тотчас же вызвало сильный приступ кашля, Бювуар был счастлив. Под конец пребывания в медитационном центре он уже начал опасаться за свой рассудок.

— Дай мне ключи! — Гамаш протянул руку, и Жан Ги безропотно уронил на его ладонь ключи от машины. — Что с тобой? — озабоченно спросил он, помогая Бювуару забраться на пассажирское сиденье.

— Со мной все в порядке. Просто эта женщина, это место… — Бювуар слабо махнул рукой. Его продолжало тошнить, но он надеялся, что ему все же удастся сдержаться, пока они доберутся до гостиницы. Надежды оказались тщетными.

Пять минут спустя они стояли на обочине дороги, и Гамаш поддерживал своего помощника, пока того рвало. В перерывах между приступами тошноты и кашля Бювуар все же смог высказать все, что он думает и по поводу Матушки, и по поводу ее тошнотворного покоя.

Глава 20

Со мной все в порядке, — упорно твердил бледный как смерть Бювуар.

— Теперь уже да, — не стал возражать Гамаш, которому пришлось буквально на руках донести Жана Ги до его комнаты в гостинице, раздеть, выкупать в ванной и уложить в большую, удобную кровать, под теплое пуховое одеяло. Гамаш взбил подушки, заботливо подоткнул одеяло и поставил поднос с горячим чаем и крекерами так, чтобы Бювуар мог дотянуться до него, не вставая с кровати.

От горячей грелки, лежавшей в ногах, по телу Жана Ги постепенно растекалось благотворное тепло. Холодные как лед ноги постепенно согревались, и бивший его озноб тоже начал потихоньку ослабевать. Еще никогда в жизни Бювуар не чувствовал себя настолько плохо, и в то же время он испытывал огромное облегчение.

— Ну как, полегче стало?

Бювуар кивнул, стараясь не слишком громко стучать зубами. Гамаш положил большую, прохладную ладонь на его лоб и заглянул в воспаленные, лихорадочно блестевшие глаза.

— Тебе принести еще одну грелку?

— Да, спасибо.

Бювуар чувствовал себя несчастным, больным трехлетним ребенком, рядом с которым, по счастью, находится большой и сильный отец. Гамаш вернулся через несколько минут с еще одной грелкой.

— Она навела на меня порчу, — жалобно сказал Бювуар, обнимая грелку. К этому моменту он уже отбросил всякие попытки продемонстрировать свою мужественность.

— У тебя грипп.

— Эта Матушка навела на меня порчу, и я заболел гриппом. Боже, а вдруг она меня отравила?

— У тебя грипп.

— Птичий грипп?

— Человеческий грипп. Успокойся.

— А вдруг это атипичная пневмония? — Бювуар попытался приподняться на подушках. — Что, если я умираю от атипичной пневмонии?

— У тебя типичный грипп, — сказал Гамаш. — Мне нужно идти. Вот мобильный, вот чай, вот тазик. — Гамаш указал на большую жестянку, которая стояла на полу, рядом с кроватью. В детстве, когда он болел, мать всегда ставила рядом с ним подобные «аварийные тазики». — А сейчас постарайся заснуть.

— Я умру до вашего возвращения.

— Мне тебя будет очень не хватать!

Гамаш еще раз подоткнул белое пуховое одеяло, потрогал пылающий лоб Бювуара и на цыпочках вышел из комнаты. Жан Ги к этому времени уже впал в забытье.

— Как он? — спросил Габри, когда Гамаш спустился вниз.

— Спит. Вы никуда не собираетесь уходить?

— Не волнуйтесь. Я буду здесь.

Гамаш надел пальто и немного помедлил на пороге.

— Холодает.

— Снегопад закончился. На завтра обещают до минус двадцати.

Габри подошел к нему, и теперь оба мужчины смотрели на улицу.

Солнце давно село, но деревья и пруд были ярко освещены. Несколько человек катались на коньках, кто-то выгуливал своих собак. Окна бистро светились гостеприимным желтым светом, а его двери постоянно открывались, впуская и выпуская жителей деревни, которые заходили выпить традиционный стаканчик пунша перед ужином.

— Должно быть, уже пять, — сказал Габри, кивая в сторону скамейки на деревенской площади. — Руфь. Почти как живая.

Гамаш с сожалением покинул теплый холл гостиницы и широким шагом двинулся в обход деревенской площади по улице Коммонз. Сначала он хотел было подойти к Руфи, чтобы перемолвиться парой слов, но потом решил, что это плохая идея. Что-то в позе этой женщины предостерегало от подобного шага. Снег скрипел под ногами — верный признак того, что температура продолжала падать. Мороз покалывал кожу лица сотнями крохотных иголочек, и глаза начали слезиться. Гамаш с сожалением прошел мимо бистро. Ведь именно здесь он собирался проводить каждый вечер, просматривая свои записи и беседуя с жителями деревни.

Подобные заведения всегда были его тайным оружием при поисках убийц. Это касалось любого городка, любой деревушки во всей провинции Квебек. Везде он сначала находил уютное кафе, кондитерскую или бистро, а потом находил убийцу. Потому что Арман Гамаш давно понял одну вещь, которая большинству его коллег просто не приходила в голову. В основе любого убийства лежат человеческие отношения. И убитый, и убийца такие же люди, как и все остальные. Предполагать, что убийца обязательно является эдаким карикатурным чудовищем, означает изначально давать ему незаслуженное преимущество. Нет. Любой убийца, в первую очередь, человек, а это значит, что за каждым убийством стоят чисто человеческие чувства и эмоции, хотя, вне всякого сомнения, извращенные. Но даже в своей самой уродливой и гротескной форме они все равно остаются все теми же человеческими эмоциями. И когда одна из них становится настолько сильной, что полностью подчиняет себе своего хозяина, он перестает быть обычным человеком и превращается в преступника.

В отличие от большинства своих коллег Гамаш собирал и анализировал не только улики и вещественные доказательства, но и эмоции. А сделать это можно было только путем общения с людьми. Нужно было уметь наблюдать и слушать. Обращать внимание на любые мелочи, ничего не упуская. И лучше всего это было делать как можно более непринужденным образом в как можно более непринужденной обстановке.

Например, в бистро.

Проходя мимо ярко освещенных окон, Гамаш думал о том, не за ними ли сейчас сидит убийца, попивая горячий сидр или виски. Возможно, именно в этот момент он греется у очага в компании друзей и приятелей. А может быть, он притаился где-то здесь, снаружи, в холоде и темноте? Может быть, это пария, всеми отверженный, ожесточенный и сломленный?

Гамаш шел по каменному арочному мосту, наслаждаясь царящей вокруг тишиной. Такая тишина бывает только зимой. Толстый слой пушистого снега накрыл все вокруг, как белое пуховое одеяло, которое заглушало любые звуки и спасало от мороза все живое. Все фермеры и садовники Квебека каждую зиму молились о двух вещах — обильных снегопадах и поздней весне. Ранняя оттепель была катастрофой. Снег таял, и молодые, неокрепшие ростки на корню убивали первые же заморозки. Убийственный холод.

— И падет он так же, как и я… — вслух процитировал Гамаш. Непонятно откуда возникшая ассоциация удивила его самого. Почему он вдруг вспомнил Шекспира? И почему именно прощальное слово кардинала Вулси?



Но через день уже мороз нагрянет,
И в час, когда уверен наш счастливец,
Что наступил расцвет его величья,
Мороз изгложет корни, и падет
Он так же, как и я[58].



Возможно, это его подсознание таким образом сигнализирует об опасности? Временное затишье усыпило его бдительность, и ему кажется, что он контролирует ситуацию, но ведь на самом деле все может быть совсем по-другому? Насколько крепко он стоит на ногах?

Дело Арно не закончено. Об этом Гамаша предупреждал его друг Мишель Бребеф. Неужели мороз, который изгложет его корни, уже вот-вот нагрянет? Гамаш остановился, скрестил руки и похлопал себя по плечам. Это был испытанный способ не только согреться, но и вновь обрести уверенность в себе. Минуту спустя он насмешливо хмыкнул и покачал головой. Это было действительно смешно. Знаменитый старший инспектор Гамаш, начальник отдела расследования убийств Сюртэ Квебека, позволил своему воображению настолько разыграться, что стал вести себя, как нервная девица.

Он снова остановился и еще раз окинул взглядом тихую заснеженную деревню, обширную площадь, окруженную кольцом старинных ухоженных домов, в которых жили хорошо знакомые инспектору люди, относящиеся друг к другу с искренней любовью и уважением.

В больших сердцах обитателей этой тихой, спокойной деревушки нашлось место даже для Руфи Зардо, со всей ее желчностью, эгоцентризмом и безмерной ранимостью.

А Сиси де Пуатье? Смогли бы они когда-нибудь найти место и для нее? Или для ее мужа и дочери?

Гамаш неохотно отвел взгляд от залитых светом Трех Сосен и устремил его в темноту, где за границей залитого светом круга стоял бывший дом Хедли. Как аутсайдер. Как исключение, которое обычно только подтверждает правило.

Может быть, убийца скрывался именно в этом злополучном и зловещем месте, которое, казалось, насквозь пропиталось неким тлетворным духом злобы, отравлявшим все и вся.

Гамаш стоял на обжигающем морозе и думал о том, почему Сиси захотела поселиться в таком отталкивающем месте. Почему она сама обладала поистине удивительной способностью отталкивать от себя людей? Ему пока не удалось обнаружить ни единого человека, которого бы опечалила ее смерть. Насколько он мог судить, никто не сожалел о ее гибели. Даже члены ее семьи. А может быть, особенно члены ее семьи? Гамаш слегка склонил голову набок, но от этого никаких новых идей в ней не прибавилось. Он не успел ухватить даже ту мысль, которая промелькнула было несколько секунд назад. Помнил только, что это как-то связано со злобой и способностью ее порождать.

Постояв еще немного, Гамаш развернулся и зашагал по направлению к бывшей железнодорожной станции, ярко освещенной и выглядевшей почти так же гостеприимно, как и бистро.

Не успел он переступить порог, как его радостно приветствовала Изабелла Лакост:

— Шеф! Как хорошо, что вы пришли. А где инспектор?

— Заболел. Он считает, что это Беатрис Мейер навела на него порчу.

— Если бы все женщины, обиженные на инспектора Бювуара, решили навести на него порчу, он вряд ли вообще бы встал с постели.

— Это правда! — рассмеялся Гамаш. — Где агент Николь?

— Уехала. Сделала несколько телефонных звонков и пару часов назад исчезла в неизвестном направлении, — говоря это, Изабелла пристально наблюдала за шефом. Николь опять взялась за старое. Казалось, эта женщина сделала целью своей жизни вмешиваться в их расследования и портить все, что только можно испортить. Но лицо старшего инспектора оставалось совершенно непроницаемым.

— Что у тебя?

— Горы сообщений. Звонила судмедэксперт. Она сказала, что будет ждать вас в бистро Оливье в половине шестого. Кажется, она живет где-то поблизости.

— В деревушке Клегхорн Холт, чуть дальше по железной дороге. Она проезжает через Три Сосны по дороге домой. У нее есть какие-то новости?

— У нее уже готов полный отчет о вскрытии, и она хотела обсудить его с вами. Кроме того, вам звонил агент Лемье из Монреаля. Он сказал, что выслал вам что-то по Интернету. Это как-то связано с главным управлением. Кроме того он просил, чтобы вы ему перезвонили. Но прежде чем вы это сделаете… — Изабелла направилась к своему столу, и Гамаш последовал за ней. — Я нашла Элеонору де Пуатье.

Лакост села и кликнула мышкой. На экране монитора появилась картинка. Черно-белое изображение женщины в средневековых одеждах. Она сидела верхом на лошади и держала в руках развевающийся флаг.

— Ну? И что дальше? — спросил Гамаш.

— А дальше ничего. Это она. Элеонора де Пуатье. Она же Элеонора Аквитанская.

Изабелла Лакост указала на экран. Гамаш пододвинул стул, сел рядом с ней и, задумчиво сдвинув брови, пытался сообразить, что бы это все могло значить.

— Расскажи мне все, что тебе удалось узнать.

— Что мне удалось узнать или что я думаю по этому поводу? Впрочем, это почти одно и то же. Информации, в любом случае, немного. Сиси де Пуатье везде указывала, что она родилась во Франции, и ее родителями были Элеонора и Генри де Пуатье. В своей книге, — Лакост указала на экземпляр, лежащий у нее на столе, — она описывает свое счастливое детство во Франции и аристократическое воспитание, которое там получила. Потом последовала некая финансовая катастрофа, и ее отослали в Канаду, к неким дальним безымянным родственникам, правильно?

Гамаш кивнул.

— Так вот, Элеонора — это она! — Лакост снова кивнула на портрет средневековой всадницы и кликнула мышкой. На этот раз на мониторе появился портрет сурового вида блондина в короне. — А это ее отец, Генрих Плантагенет. Он же Генрих Второй, король Англии.

— Ничего не понимаю.

— Других Генриха и Элеоноры де Пуатье во Франции нет и не было, — сказала Изабелла, указывая на экран монитора, на котором теперь были оба старых портрета.

— Но ведь это не имеет никакого смысла! — Гамаш никак не мог переварить полученную информацию.

— Сразу видно, что вы никогда не были девочкой-подростком, шеф.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Это одна из тех историй, которые обычно очень импонируют девочкам определенного, романтического склада. Сильная королева с трагической судьбой, благородный король. Крестовые походы. Кстати, Элеонора де Пуатье и сама участвовала в крестовом походе вместе со своим первым мужем. Она создала собственную небольшую армию из трехсот женщин, и они часть пути проделали верхом, с обнаженной грудью. По крайней мере, так утверждает средневековая легенда. Потом она развелась с Людовиком Французским и вышла за Генриха.

— И они жили долго и счастливо.

— Не совсем. Собственно говоря, он заточил ее в темницу. Но до этого она успела родить ему четырех сыновей. Одним из них был Ричард Львиное Сердце. Потрясающая женщина!

Лакост смотрела на портрет средневековой всадницы и представляла, как она сама скачет верхом, с обнаженной грудью, через всю Палестину, в свите этой удивительной королевы. Образ Элеоноры Аквитанской привлекал не только романтически настроенных подростков.

— Ричард Львиное Сердце? — переспросил Гамаш. — А как насчет дочери по имени Сиси?

— Которая стала дизайнером и поселилась в Трех Соснах? Нет, такой не было. Король Генрих умер в тысяча сто восемьдесят девятом году. Элеонора — в тысяча двести четвертом. То есть либо Сиси де Пуатье побила все рекорды долгожительства, либо она все это выдумала. Неудивительно, что надо мной дружно смеялся весь личный состав парижского Сюртэ. Хорошо хоть, я назвалась агентом Николь.

Гамаш задумчиво покачал головой.

— Значит, она просто придумала себе биографию. Отправилась почти на тысячелетие назад во времени. Но зачем? Зачем ей это было делать? И почему она выбрала именно таких родителей?

Некоторое время они молчали, обдумывая возможные предположения, после чего Лакост задала вопрос, который невольно напрашивался после того, что им стало известно.

— А кто же тогда ее настоящие родители?

— Думаю, ответ на этот вопрос может оказаться чрезвычайно важным.

Гамаш сел за свой стол. Было уже двадцать минут шестого. Перед встречей с доктором Харрис ему еще нужно было поговорить с Лемье. Гамаш загрузил в компьютер полученные сообщения и набрал номер, оставленный агентом.

— Агент Лемье слушает! — раздался в трубке оглушительный крик.

— Это Гамаш! — прокричал он в ответ, хотя не смог бы объяснить, почему, собственно, нужно кричать.

— Шеф, я так рад, что вы позвонили. Вы получили рисунок, сделанный художником Сюртэ? Он сказал, что отправил его вам по электронной почте.

— Я как раз открываю сообщения. Что он сказал и почему мы кричим?

— Просто я сейчас на автобусной станции, и только что пришел автобус. Художник сказал, что, судя по всему, Элле умерла, сжимая в руке какой-то предмет, и он врезался в ее ладонь.

— Поэтому и остался такой четкий отпечаток?

— Точно. — Наверное, автобус уехал или водитель выключил мотор, потому что фоновый шум затих и агент Лемье заговорил нормальным голосом. — Я отдал ему фотографию, сделанную во время вскрытия, и он сделал набросок, как вы и просили. Рисунок, правда, не очень четкий. Да сами увидите.

Разговаривая с Лемье, Гамаш быстро просматривал сообщения в поисках того, которое ему должен был прислать эксцентричный художник, угнездившийся в недрах главного управления Сюртэ. Наконец он его нашел, кликнул мышкой и стал ждать. Из-за того что в полевых условиях подключение к Сети шло по обычной коммутируемой телефонной линии связи сообщение открывалось мучительно долго.

Наконец на экране стала постепенно проявляться картинка.

— Я разговаривал с другими бродягами. Расспрашивал их об Элле, — продолжал Лемье. — Этот народ не слишком разговорчивый, но большинство все же вспомнило ее. Из-за ее места между ними даже возникла потасовка. Судя по всему, в их среде оно считалось чем-то вроде пентхауза. Прямо над решеткой теплотрассы. Странно, что она решила его сменить.

— Действительно, странно, — пробормотал Гамаш, впившись взглядом в экран монитора. На нем уже проявилась половина рисунка. — Вы хорошо поработали, Лемье. Поезжайте домой.

— Слушаюсь, сэр.

Представив себе довольное лицо польщенного похвалой Лемье, Гамаш невольно улыбнулся.

В течение следующих пяти минут Гамаш гипнотизировал взглядом экран, с нетерпением ожидая, когда картинка проявится полностью. Когда же это наконец произошло, старший инспектор откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и долго задумчиво рассматривал изображение, совершенно забыв о времени.

Без двадцати пяти шесть Гамаш спохватился. Пора было отправляться на встречу с судмедэкспертом.

Глава 21

Когда улыбающийся Гамаш вошел в бистро, доктор Шарон Харрис уже успела уютно устроиться в мягком кресле с бокалом Дюбонне. Извинившись за опоздание, он тоже заказал Дюбонне и сел в кресло напротив, у многостворчатого окна, из которого открывался прекрасный вид на замерзший пруд и по-рождественски украшенные деревья. В очаге весело плясали языки пламени. Доктор Харрис, которая до этого рассеянно теребила белый ярлычок, свисающий со стола, вдруг обратила внимание на надпись.

— Двести семьдесят долларов, — прочитала она.

— Надеюсь, что это не цена Дюбонне? — испуганно спросил Гамаш. Его рука с бокалом замерла на полпути ко рту.

— Нет, — рассмеялась Шарон. — Это цена стола.

— Слава богу!

Гамаш сделал небольшой глоток вина и улыбнулся. Он совсем забыл. Вся мебель, все столовые приборы в этом бистро были антикварными, собранными Оливье. А само бистро было по совместительству еще и антикварным магазином. Здесь продавалось абсолютно все. Посетитель мог, например, выпить вино и приобрести хрустальный бокал, из которого его пил. Кстати, бокал, который в этот вечер достался Гамашу, был очень красивым. Он приподнял его так, чтобы отблески огня падали на острые грани, и они тотчас же заиграли всеми цветами радуги. Гамаш почему-то сразу вспомнил о чакрах.

— Вы все еще собираетесь сюда переехать? — спросил он, перехватив задумчивый взгляд Шарон, устремленный в окно.

— Если здесь будет продаваться дом, обязательно. Хотя обычно их очень быстро покупают.

— Год назад продавался бывший дом Хедли.

— Боже избави меня от этого места! Хотя, должна признаться, что цена была очень соблазнительной. Они отдавали его практически даром.

— И сколько за него просили?

— Не припомню точной цифры, но меньше ста тысяч.

— C’est incroyable[59], — Гамаш взял из вазочки немного орешков кешью.

Доктор Харрис обвела взглядом быстро, которое быстро наполнялось посетителями.

— Кажется, никто особенно не переживает по поводу произошедшего убийства, — сказала она, повернувшись к Гамашу. — Судя по всему, наша жертва не пользовалась особенной любовью местных жителей.

— Похоже на то, — согласился Гамаш. — Кстати, это она купила дом Хедли.

— Понятно, — сказала доктор Харрис.

— Что именно вам понятно? — поинтересовался Гамаш.

— Для того чтобы купить этот жуткий дом, человек должен быть бесчувственным как бревно. Мне было неприятно даже смотреть на его фотографию в компьютерном каталоге.

— У каждого человека свое эмоциональное восприятие действительности, — улыбнулся Гамаш.

— Согласна. Но вот вы, например, купили бы его?

— Моя бы воля, я бы к нему даже близко не подошел, — заговорщицким шепотом сообщил он. — У меня от этого места мороз по коже. Так что вы там для меня приготовили?

Доктор Харрис достала из портфеля папку, положила ее на стол, взяла горсть орешков и, откинувшись на спинку кресла, принялась с отсутствующим видом потягивать вино, глядя на заснеженный пейзаж за окном.

Гамаш надел полукруглые очки для чтения и в течение десяти минут внимательно изучал отчет о вскрытии. Наконец старший инспектор закрыл папку, отодвинул ее в сторону и сделал глоток Дюбонне.

— Ниацин… — задумчиво произнес он.

— Ниацин, — кивнула доктор Харрис.

— Расскажите мне, что вы об этом думаете.

— Если не считать ниацина и того, что ее вес был немного ниже нормы, наша убитая была абсолютно здоровой сорокавосьмилетней женщиной. Она рожала. Вскоре у нее должна была наступить менопауза. Все совершенно естественно и нормально. Ступни обуглены, на ладонях ожоги, повторяющие форму алюминиевой трубки — верхней перекладины спинки раскладного стула. Кроме этого, на одной ладони небольшой порез, но он довольно старый и почти заживший. Все идеально вписывается в картину смерти от удара электрическим током. Кроме одного. Ниацина.

Гамаш наклонился вперед, снял очки и легонько постучал ими по картонной папке.

— И что это такое?

— Витамин В₃. — Доктор Харрис тоже наклонилась вперед, чтобы можно было говорить тише. — Обычно его прописывают для понижения уровня холестерина, но некоторые сами принимают его, чтобы стимулировать мозговую активность.

— И что, действительно помогает?

— Медицина об этом умалчивает.

— Тогда почему кое-кто все же приписывает ему это свойство?

— Ниацин вызывает приток крови к лицу. Я могу предположить, что однажды кто-то заметил, что после приема ниацина на щеках появляется румянец, понял, что это означает, и решил, что если кровь приливает к голове, то…

— Это повышает активность мозга, — закончил за нее Гамаш.

— Разве это не очевидно? — презрительно фыркнула Шарон Харрис. — Боюсь, что если человек способен прийти к такому выводу, то ему просто нечего стимулировать, потому что у него попросту нет мозгов. Нормальная суточная доза составляет пять миллиграмм. После ее приема немного ускоряется сердцебиение и повышается давление. Как я уже сказала, врачи довольно часто прописывают его пациентам, у которых слишком высокий уровень холестерина. Но для его приобретения не нужен рецепт. Его можно спокойно купить в любой аптеке. Его даже добавляют в некоторые сухие завтраки. Так же, как и тиамин, то есть витамин В₁.

— Если нормальная суточная доза пять миллиграмм, то сколько было в крови у Сиси?

— Двадцать.

— Ого! Это сколько же сухих завтраков нужно съесть?

— Будем предъявлять обвинение производителям?

Гамаш засмеялся.

— А какое воздействие на организм могут оказать двадцать миллиграмм ниацина? — поинтересовался он, немного успокоившись.

— Они вызовут сильный приток крови к голове. Сначала появится очень яркий румянец и человека бросит в жар. Потом он начнет сильно потеть, а на лице могут появиться пятна, или же румянец сменится сильной бледностью. — Доктор Харрис ненадолго задумалась, после чего продолжала: — Я не очень хорошо знакома с этой темой и поэтому специально заглянула в фармацевтический справочник. Ниацин — абсолютно безопасный препарат. Да, его передозировка может вызвать небольшой дискомфорт, но не более того. Если кто-то рассчитывал убить Сиси с помощью ниацина, то он просчитался.

— Я так не думаю, — возразил Гамаш. — Напротив, наш убийца все очень хорошо рассчитал. Ведь ему все-таки удалось убить Сиси, верно? А ниацин в данном случае был его сообщником. Сиси де Пуатье убили электрическим током, правильно?

Доктор Харрис кивнула.

— И вам должно быть прекрасно известно, насколько это сложно.

Шарон снова кивнула.

— Особенно посреди зимы. Ведь она должна была не просто прикоснуться к электрифицированному предмету. При этом она должна была стоять в луже жидкости, на ногах у нее должны были быть сапоги с металлическими шипами на подметках и…

Гамаш замолчал, предоставляя Шарон Харрис возможность самой догадаться о том, что он хотел сказать. Она задумалась, попытавшись представить себе картину гибели Сиси. Вот женщина поднимается со своего места, ее ноги при этом оказываются в луже антифриза, она протягивает…

— Руки! У нее должны были быть голые руки. Так вот как он это сделал. А я-то думала, что вы просили особенно тщательно исследовать ее кровь из-за того, что подозревали отравление.

— Перчатки. Мне не давал покоя этот вопрос. Почему она сняла перчатки?