— Ты прав, — согласился Габри, поворачиваясь к Гамашу. — Сиси мертва. Хорошо.

— Пристегните ремни, дорога не будет ровной[41], — процитировал Габри и тепло обнял инспектора. — Salut, топ amour. Вы еще не бросили свою жену?

— А вы? — парировал Гамаш.

— Кстати, мысль интересная, — рассмеялся Габри, становясь рядом с Оливье. — Тем более что теперь это совершенно законно. Согласитесь стать шафером у нас на свадьбе?

— Я думал, что шафером будет Руфь, — сказал Оливье.

— Ты прав. Я совсем забыл. Извините, шеф.

— Я мог бы стать посаженной матерью. Дадите мне знать, когда надумаете. Я слышал, что вы приложили немало усилий, пытаясь реанимировать мадам де Пуатье.

— Не больше, чем Питер, и думаю, что значительно меньше, чем Руфь. — Оливье кивнул в сторону окна, за которым неразличимая в ночной темноте пожилая женщина в одиночестве сидела на промерзшей скамейке. — Скоро она придет сюда. Время для ее вечерней рюмки виски.

Вот она, ее важная встреча, подумал Лемье.

— Я хотел бы снять две комнаты в вашей гостинице, — сказал Гамаш, обращаясь к Габри.

— Надеюсь, вторая не для той ужасной стажерки, которая была здесь в прошлом году?

— Нет. Для инспектора Бювуара.

— Merveilleux![42] Я все приготовлю.

— Merci, patron. Тогда до завтра.

Они направились к двери, и Гамаш тихо сказал:

— Рик — это главный герой фильма «Касабланка». Урок номер два, агент. Если тебе что-то непонятно, спрашивай. Никогда не бойся признать, что ты чего-нибудь не знаешь, иначе совершенно запутаешься или, еще того хуже, сделаешь неверные выводы. Все ошибки, которые я допустил в своей практике, стали следствием того, что я строил догадки, а потом действовал так, как будто мои предположения были фактами. Это очень опасно, агент Лемье. Поверьте мне. Боюсь, что вы уже сделали кое-какие неверные выводы, или я не прав?

Лемье был уязвлен до глубины души. Он отчаянно пытался произвести на Гамаша хорошее впечатление. Это было просто необходимо, если он хотел выполнить порученную ему работу. А тут вдруг инспектор ни с того ни с сего решает, что он делает какие-то неверные выводы. Да он вообще пока не мог сделать никаких выводов. И кто бы смог, если они до сих пор даже толком не приступили к расследованию?

— Мы должны тщательно взвешивать каждый свой шаг, агент Лемье. Я вообще считаю, что у каждого из нас на руке, в которой мы держим ручку или пистолет, нужно вытатуировать слова «Я могу ошибаться».

Они уже вышли из бистро, и в темноте Лемье не мог видеть выражение лица Гамаша, но был уверен, что тот улыбается. Старший инспектор наверняка шутил. Начальник отдела расследования убийств Сюртэ Квебека просто не мог всерьез поощрять в своих подчиненных склонность к сомнению в себе.

Тем не менее он понимал, что его задача заключается в том, чтобы учиться у инспектора. И понимал, что если он будет внимательно наблюдать и слушать, то сможет разгадать не только это убийство, но и загадку под названием Арман Гамаш.

А именно этого агент Роберт Лемье хотел больше всего.

Достав блокнот, он на жгучем морозе записал туда оба урока, преподанных ему Гамашем, и немного подождал на тот случай, если старший инспектор надумает продолжить свою лекцию. Но тот, казалось, застыл на месте, не замечая ничего вокруг.

Он смотрел куда-то вдаль. Поверх заснеженной деревушки, поверх сидящей посреди площади Руфи Зардо и даже поверх расцвеченных рождественскими гирляндами сосен. Но это не был просто взгляд, устремленный в пространство. Инспектор смотрел на нечто совершенно конкретное.

Лемье тоже стал всматриваться и постепенно, по мере того как его глаза привыкали к темноте, начал различать очертания какой-то темной массы, которая казалась даже чернее мрака окружающей ночи. Это был дом на вершине холма, возвышающегося над деревней. Контуры становились все более четкими, и вот уже Лемье видел башенки, вырисовывающиеся на фоне ночного неба, и даже дым, поднимающийся из одной из труб, который ветер сразу же уносил в сторону мрачного соснового леса.

Гамаш набрал в грудь морозный воздух, выдохнул облачко белого пара и повернулся к стоящему рядом молодому человеку.

— Готовы? — с улыбкой спросил он.

— Да, сэр.

Лемье не понимал, почему ему вдруг стало немного страшно, и был искренне рад тому, что рядом с ним находится такой человек, как Арман Гамаш.



На вершине холма агент Лемье затормозил, уповая на то, что между машиной и высоченным сугробом осталось достаточно места для того, чтобы грузный инспектор мог выбраться наружу.

Места оказалось достаточно, и Гамаш немного постоял, глядя на мрачную громаду дома, прежде чем решительно зашагать по длинной тропинке, ведущей к неосвещенной входной двери. Чем ближе он подходил к бывшему особняку Хедли, тем сильнее становилось ощущение, что дом наблюдает за ним из-под полуопущенных жалюзи, как очковая змея, приготовившаяся к броску.

Конечно, образ получился довольно фантастическим, но богатое воображение было одной из тех черт натуры старшего инспектора, с которыми он никогда не пытался бороться. Оно не раз помогало ему в работе, хотя и приносило немало страданий. Гамаш не знал, что перевесит на этот раз.



Ричард Лайон стоял у окна и наблюдал за двумя мужчинами, приближающимися к дому. Один из них был явно начальником. И дело было даже не в том, что он шел первым. Просто в нем сразу чувствовалась уверенность человека, облеченного властью. Это было то качество, которое Лайон всегда замечал в других людях, — возможно, потому что он сам был его начисто лишен. Второй мужчина был ниже ростом, стройнее и, судя по пружинистой походке, значительно моложе.

Дыши ровнее. Возьму себя в руки. Будь мужчиной. Будь мужчиной. Они уже почти у дверей. Может быть, выйти им навстречу? Или дождаться звонка в дверь? Заставить их ждать? Они могут расценить это как грубость с его стороны. Встретить в дверях? Они могут решить, что он чего-то боится.

Все эти мысли вихрем проносились в голове Ричарда Лайона, но при этом сам он оставался абсолютно неподвижным. Впрочем, это было его естественным состоянием. Природа наделила его очень подвижным мышлением и очень неповоротливым телом.

Будь мужчиной. Крепко пожми им руки. Посмотри в глаза. Говори спокойно и уверенно.

Лайон прочистил горло и попробовал произнести пару слов, не срываясь на фальцет. За его спиной, в мрачной полутемной гостиной, сидела его дочь Кри. Неподвижная и бесстрастная, как сфинкс.

Как же поступить? Если бы рядом была Сиси, она бы сразу сказала ему, что делать. Будь мужчиной. Возьми себя в руки. Он почти не удивлялся тому, что до сих пор слышит голос покойной жены. Это даже действовало на него успокаивающе.

Господи, какой же ты неудачник…

Знакомые, привычные слова. Хотя было бы еще лучше, если бы Сиси сказала что-то более конкретное. Например: «Ступай и открой дверь, идиот». Или «Сядь и не суетись, пускай подождут. Ну почему мне все приходится делать самой?».

Раздался звонок, и Ричард Лайон вздрогнул от неожиданности.

Болван, ты же знал, что они вот-вот позвонят. Ты должен был пойти и встретить их в дверях. Теперь они будут считать тебя грубияном. Господи, какой же ты неудачник!



Арман Гамаш стоял у дверей и старался не вспоминать тот день, когда он был здесь в последний раз. Старался воспринимать бывший дом Хедли как самое обычное здание, сделанное из точно таких же, совершенно материальных материалов, как и его собственный дом в Утремонте. В нем не было ничего особенного или сверхъестественного. Так почему же ему кажется, что он стонет и вздыхает, как живое существо?

Рядом с ним, чуть сзади, стоял Лемье. Вспомнив об этом, Арман Гамаш взял себя в руки, расправил плечи и решительно вздернул подбородок. Грош ему цена, если он позволит какому-то дому взять над собой верх. Тем не менее где-то в глубине души он чувствовал себя шестилетним мальчишкой, который на спор отправился в дом с привидениями и теперь мечтает лишь о том, чтобы как можно быстрее унести отсюда ноги.

Замечательное было бы зрелище, подумал он, представив себе, как старший инспектор Гамаш с дикими воплями со всех ног улепетывает по тропинке на глазах у изумленного агента Лемье. Нет, лучше этого не делать. По крайней мере пока.

— Может быть, их нет дома, — предположил Лемье, с надеждой озираясь по сторонам.

— Они дома.

Дверь распахнулась настолько неожиданно, что Лемье вздрогнул. На пороге стоял толстый, приземистый мужчина.

— Здравствуйте, — прошелестел он еле слышным голосом. Гамаш подумал, что так обычно говорят люди, больные ларингитом. Но тут мужчина откашлялся и повторил свое приветствие. На этот раз его голос прозвучал почти нормально, хотя и очень тихо.

— Мистер Лайон? Меня зовут Арман Гамаш. Я начальник отдела расследования убийств Сюртэ Квебека. Прошу прощения за поздний визит.

— Я все понимаю, — сказал Лайон, довольный тем, как естественно и непринужденно звучит его голос. — Ужасный, ужасный день! Мы, конечно, в шоке. Проходите.

Гамашу его голос не показался естественным. Напротив, слова мужа Сиси производили впечатление тщательно отрепетированных. Хотя недостаточно тщательно. Сами слова были нормальными, чего нельзя было сказать о тоне, которым они были произнесены. Ричард Лайон был похож на плохого актера, который играет заученную роль, не вкладывая в нее душу.

Сделав глубокий вдох, Гамаш переступил порог и почти удивился тому, что на него тотчас же не набросилось сонмище духов и демонов. Значит, подсознательно он все-таки ожидал какого-то глобального катаклизма.

Вместо этого он оказался в ничем не примечательной прихожей. Гамаш чуть не рассмеялся над собственными страхами.

Дом остался почти таким же, каким он его помнил. В неприветливом холле гостей встречали все те же мрачные панели из темного дерева. Холодный мраморный пол был безукоризненно чист. Проходя следом за Лайоном в гостиную, Гамаш обратил внимание на то, что нигде не видно никаких рождественских украшений. Правда, при таком скудном освещении он мог их просто не заметить. Нескольких включенных лампочек было явно недостаточно, чтобы разогнать мрак в этом унылом помещении.

— Может быть, включим побольше света?

Гамаш кивнул Лемье, и тот быстро обошел комнату, щелкая выключателями. Теперь гостиная была ярко освещена, хотя это и не сделало ее более жизнерадостной. На голых стенах можно было различить темные прямоугольники в тех местах, где у Тиммер Хедли висели картины. Ни Сиси, ни ее муж не удосужились сделать ремонт. Собственно говоря, они не удосужились сделать вообще что бы то ни было. Даже мебель, похоже, осталась та же, что перешла к ним вместе с домом. Громоздкая и вычурная, она была, как вскоре обнаружил Гамаш, еще и чрезвычайно неудобной.

— Моя дочь Кри, — неуклюже переваливавшийся впереди них Лайон кивнул в сторону необъятных размеров девочки в желтом сарафане, которая сидела на диване. — Кри, поздоровайся с джентльменами из полиции.

Она не поздоровалась.

Гамаш сел рядом с ней. Он уже обратил внимание на неподвижный, устремленный в никуда взгляд и подумал, что девочка, возможно, страдает аутизмом. У нее был явно нарушен контакт с окружающими. Впрочем, это было не так уж и удивительно, если учесть, что сегодня у нее на глазах убили мать.

— Кри, меня зовут Арман Гамаш. Я из Сюртэ. Мне очень жаль, что твоя мама умерла.

— Она всегда такая, — объяснил Лайон. — Хотя, судя по всему, это не мешает ей хорошо учиться. Думаю, это нормально для девочки ее возраста. Перемены настроения и тому подобное.

Ты все делаешь правильно, уговаривал он себя. Тебе удалось его обмануть. Теперь главное не испортить впечатление. Ты расстроен смертью жены и стараешься поддержать дочь. Будь мужчиной.

— Сколько лет Кри?

Лемье сел на низенький стул в углу и достал свой блокнот.

— Тринадцать. Нет, погодите. Ей двенадцать. Хотя, дайте подумать, она…

О-хо-хо, подумал Гамаш, но вслух сказал:

— Все в порядке, мистер Лайон. Мы уточним это позже. Думаю, что нам с вами лучше поговорить без вашей дочери.

— О, не беспокойтесь, Кри не будет возражать. Правда, дорогая?

Молчание.

— Зато я буду, — сказал Гамаш.

Записывающий их беседу Лемье старался следовать совету старшего инспектора и не делать никаких скоропостижных выводов по поводу этого слабохарактерного, косноязычного, жеманного, глупого человечка.

— Кри, не могла бы ты ненадолго подняться наверх и посмотреть телевизор?

Кри продолжала сидеть, уставившись перед собой неподвижным взглядом.

На щеках Лайона вспыхнул легкий румянец.

— Кри, я к тебе обращаюсь. Пожалуйста, встань и…

— Полагаю, что нам лучше пройти в другую комнату.

— В этом нет необходимости.

— Есть, — спокойно сказал Гамаш, поднимаясь с дивана и жестом показывая Лайону, чтобы тот шел вперед. Маленький человечек послушно заковылял обратно в холл, направляясь в комнату, находящуюся за ним. В дверях Гамаш обернулся и еще раз взглянул на Кри. Она сидела в той же позе, напоминая откормленного и ощипанного бройлера, приготовленного к отправке в духовку.

Похоже, беда все же навсегда поселилась в этом доме.

Глава 13

— Да, мы были на благотворительном завтраке сегодня утром, — сказал Лайон.

— Все втроем?

— Да… — Лайон запнулся.

Гамаш ждал. На этот раз беседа проходила в столовой.

— Мы приехали разными машинами, Сиси и я. У нее была встреча с деловым партнером.

— Перед завтраком?

— У нее как раз был очень напряженный период. Очень важный период. Столько дел…

— Чем занималась ваша жена?

— А вы не знаете? — Лайон, казалось, был искренне удивлен.

Гамаш лишь покачал головой и вопросительно посмотрел на него.

Лайон встал и выбежал из комнаты, чтобы минуту спустя вернуться с книжкой.

— Это Сиси.

Гамаш взял ее и начал озадаченно рассматривать обложку. На абсолютно белом фоне четко выделялись черные дуги бровей, пронзительные синие глаза, ноздри и кроваво-красная прорезь рта. Казалось, что они парят в пространстве. Необычная, мастерски сделанная фотография производила впечатление. Она вызывала отвращение. Гамаш подумал, что фотограф, должно быть, ненавидел Сиси.

Книга называлась «Обретите покой».

Гамаш никак не мог вспомнить, где он уже слышал это название, но знал, что обязательно вспомнит. Под названием был какой-то черный символ.

— Что это? — спросил он.

— Ах да! Кажется, он не очень хорошо получился. По идее, это логотип компании Сиси. Орел.

Гамаш посмотрел на черную кляксу. Теперь, после слов Лайона, он видел, что это действительно голова орла. Крючковатый клюв был разинут в беззвучном крике. Конечно, старший инспектор не заканчивал курсов по маркетингу, но предполагал, что обычно компании стараются выбирать логотипы, которые бы говорили об их стабильности, творческом подходе, надежности, в общем, о каком-то положительном качестве, которое должно было располагать к себе. Логотип Сиси мог вызвать лишь раздражение. Птица выглядела просто отталкивающе.

— Можете взять ее себе. У нас еще есть.

— Благодарю. Но я так и не понял, чем же занималась ваша жена.

— Она — это компания «Обретите покой». — Похоже, Ричард Лайон никак не мог уяснить, что Сиси де Пуатье не была центром мироздания. — Дизайнерская фирма? Li Bien? Белоснежный цвет?

— Она занималась зубными протезами? — попробовал догадаться Гамаш.

— Зубными протезами? Конечно, нет. Домами, комнатами, мебелью, одеждой. Всем. Стилем жизни. Сиси создала новую жизненную философию, — Лайон воздел руки подобно ветхозаветному пророку. — Она была гениальна. В этой книге вся ее жизнь и вся ее философия.

— И что же это за философия?

— Ну, это как яйцо. Точнее, как краска на стене. Хотя она, конечно не на стене, а это Li Bien. Под стеной. Рисунок внутри. Ну, в общем, типа внутренней сущности.

Ручка Лемье замерла над блокнотом. Нужно ли записывать весь этот бред?

Господи, думал Лайон. Замолчи ты наконец. Заткнись. Ты жирный, уродливый, жалкий, тупой неудачник.

— В котором часу ваша жена уехала из дому сегодня утром? — Гамаш решил попробовать зайти с другой стороны.

— Когда я проснулся, она уже уехала. Боюсь, я сильно храплю, поэтому мы спим в разных комнатах. Но в доме еще пахло кофе, а значит, она уехала незадолго до того, как я встал.

— И в котором часу это было?

— Около половины восьмого. Когда час спустя я приехал в Уильямсбург, Сиси уже была там.

— Вместе со своим деловым партнером?

Гамашу показалось, что Лайон снова заколебался, прежде чем ответить.

— Да. С неким Саулом, не помню его фамилию. На время рождественских праздников он снял дом где-то неподалеку.

— И в чем заключалось их партнерство? — Гамаш надеялся, что у Лемье хватит такта сохранить бесстрастное лицо.

— Он фотограф. Делает фотографии. И эту фотографию тоже делал он. Красиво, правда? — Лайон показал на книгу в руках у Гамаша.

— Во время завтрака он тоже фотографировал?

Лайон кивнул. В его круглых опухших глазах застыло умоляющее выражение. Только вот о чем умолял его этот нескладный человечек?

И внезапно Гамаш понял. Не развивать дальше эту тему. Но старший инспектор не внял мольбам.

— На матче по керлингу фотограф тоже был?

Лайон снова кивнул. Вид у него при этом был разнесчастный.

— Надеюсь, вы понимаете, что это может означать?

— Это всего лишь слухи. Подлые, беспочвенные слухи.

— Это означает, что он мог сфотографировать человека, который убил вашу жену.

— А-а… — только и смог произнести в ответ Лайон. Но даже при всей своей проницательности Гамаш так и не смог понять, что выражало это междометие — радостное удивление или испуг.



— Как ты думаешь, кто это сделал? — Клара подала Питеру его красное вино, опустилась в мягкое кресло и отпила небольшой глоток из своего бокала.

— Руфь.

— Руфь? Ты действительно так думаешь? — Подавшись вперед, она впилась взглядом в мужа. Питер почти всегда оказывался прав. Иногда это даже пугало Клару. — Ты думаешь, что это Руфь убила Сиси?

— Я полагаю, что не так уж далек от истины. По крайней мере, насколько я могу судить, из всех, кто там присутствовал, только Руфь способна убить не задумываясь.

— Но ведь на самом деле ты так не думаешь? — Слова Питера удивили Клару, хотя нельзя было сказать, что она категорически не согласна с ними.

— Ну почему же, думаю. Это заложено в ее натуре. Если она до сих пор никого не убила, то только потому, что у нее не было мотива и возможности. А способность убить была всегда.

— Но разве стала бы она убивать кого-то током? Мне всегда казалось, что если бы Руфь решила отправить кого-то на тот свет, то воспользовалась бы для этого своей палкой. Может быть, застрелила бы или переехала машиной. Руфь никогда не отличалась особой утонченностью.

Питер подошел к книжным полкам и начал просматривать названия расставленных как попало и просто сложенных стопками книг. Здесь были и биографии, и романы, и книги по истории и искусству. Множество детективов. И поэзия. Замечательная поэзия, которая заставляла Клару вздыхать и напевать в ванной. Именно там она любила читать стихи, потому что поэтические сборники были, как правило, тоненькими, и их было легко держать скользкими руками. Питер даже ревновал жену к словам, которые доставляли ей подобное наслаждение. Читая их, она издавала такие звуки, как будто они ласкали ее, входили в нее и прикасались к ней так, как имел право прикасаться только он. Питер сам хотел стать причиной ее вздохов и стонов. Но она вздыхала над Этвуд, Ангелоу и даже Йитсом. Она напевала и стонала от удовольствия, когда читала Одена и Плеснера. Но самое большое наслаждение ей доставляли стихи Руфи Зардо.

— Помнишь этот сборник? — Питер снял с полки тоненькую книжечку и передал ее Кларе. Она наугад раскрыла ее и прочитала:



Ты бабочкой ночной летела
И невзначай мою щеку задела
Во тьме.
Убила я тебя.
Не знала,
Что ты всего лишь мотылек
Без жала.



Клара быстро перелистала страницы, просматривая одно стихотворение за другим.

— Они почти все о смерти или об утрате, — сказала она, опуская книгу. — Я никогда не обращала на это внимания. Большинство стихотворений Руфи — о смерти.

Она закрыла тоненький томик. Это был один из самых первых сборников Руфи.

— Они не просто о смерти, — поправил ее Питер.

Он подбросил в камин березовое поленце, которое сразу же весело затрещало, и отправился на кухню, чтобы проверить, не подгорела ли запеканка, которую они разогревали к ужину. Уже оттуда он крикнул:

— Они еще и весьма утонченные. В Руфи есть много такого, о чем мы даже не догадываемся.

— Всего лишь ночная бабочка, у которой нет жала… — задумчиво сказала Клара.

Была ли Сиси всего лишь ночной бабочкой? Нет. У Сиси де Пуатье было жало. Это ощущал на себе любой, кто подходил к ней достаточно близко. И Питер ошибался относительно Руфи. Всю свою горечь она выплескивала в стихах. Руфь никогда не скрывала своих чувств, а Клара знала, что злоба, которая способна довести человека до убийства, должна долгое время вызревать, и очень часто это происходит под спудом фальшивых улыбок и сладких речей.

Зазвонил телефон. Питер снял трубку и перекинулся с кем-то парой слов.

— Допивай свое вино, — сказал он, появляясь на пороге гостиной. — Мирна приглашает нас пропустить по стаканчику в бистро.

— То есть я должна быстро допить один бокал, чтобы выпить другой?

— Совсем как в старые добрые времена.



Арман Гамаш стоял на крыльце бывшего дома Хедли. Только когда за ними с Лемье закрылась дверь, он смог наконец расслабиться. Старший инспектор чувствовал себя ужасно глупо. Вместе с Лайоном он обошел все это угрюмое жилище. Нравиться больше оно ему от этого не стало, но никаких призраков и вурдалаков он там тоже не обнаружил. Дом казался просто очень печальным и поникшим. Он отчаянно нуждался в смехе. Так же как и его обитатели.

Перед уходом Гамаш еще раз заглянул в гостиную, где на диване по-прежнему сидела Кри, в сарафане и шлепанцах. Он укутал ее одеялом и сел напротив, глядя в бесстрастное юное лицо. Потом инспектор закрыл глаза и сосредоточился.

Он пытался установить бессловесный контакт с Кри, дать ей понять, что все будет хорошо. Когда-нибудь. Жизнь не всегда так мучительна. Мир не всегда жесток. Нужно только немного потерпеть. Счастье обязательно придет. И его нужно будет встретить. Возвращайся…

Он повторил это несколько раз, открыл глаза и увидел Лемье, который стоял в дверях, наблюдая за ним.

Теперь, оказавшись наконец снаружи, Гамаш поплотнее запахнул парку и зашагал по тропинке, направляясь к машине. В воздухе кружились легкие, пушистые хлопья — предвестники начинающегося снегопада. Он посмотрел на раскинувшуюся внизу, сверкавшую рождественскими огнями деревню. И подобно елочной гирлянде, в его мозгу вспыхнули слова Габри: «Чудовище мертво, и мирные селяне празднуют избавление». Намек на Франкенштейна был совершенно прозрачным. Но вот только в той истории селяне не просто праздновали избавление от чудовища, они сами же и убили его.

Возможно ли, чтобы жители этой прелестной, тихой, сонной деревушки объединились для убийства Сиси де Пуатье?

Гамаш уже хотел отогнать эту мысль как заведомо нелепую. Даже сумасшедшую. Но потом вспомнил, что это убийство именно таким и было. Сумасшедшим.

— Вы ни о чем не хотите меня спросить? — поинтересовался Гамаш, не оборачиваясь к молодому человеку, который шел следом.

— Нет, сэр.

— Урок номер три, сынок. Никогда не лгите мне.

Старший инспектор обернулся и посмотрел на агента Лемье взглядом, который молодой человек никогда не сможет забыть. Он был заботливым и предостерегающим одновременно.

— Что вы делали там, в гостиной, вместе с ее дочерью?

— Кри. Девочку зовут Кри. А как ты думаешь?

— Для разговора вы сидели слишком далеко. И потом, ну…

— Продолжай.

— У вас были закрыты глаза.

— Совершенно верно.

— Вы молились?

Задавая этот вопрос, Лемье чувствовал себя ужасно неловко. Для представителей его поколения молитва была чем-то неприличным, худшим, чем изнасилование, содомия, худшим, чем признание собственной несостоятельности. Он думал, что этот вопрос глубоко оскорбит шефа, но тем не менее задал его.

— Да, я молился, хотя, наверное, это нельзя было назвать молитвой в общепринятом смысле этого слова. Я думал о Кри и пытался мысленно внушить ей, что мир не так уж и плох и что она должна просто жить дальше.

Агент Лемье чувствовал, что получает больше информации, чем может переварить. Гораздо больше. Похоже, что выполнить поставленную перед ним задачу будет нелегко. Но, наблюдая за тем, как Гамаш неторопливо идет к машине, Лемье понял, что ответ старшего инспектора несколько успокоил его. Возможно, все окажется не так уж и сложно. Он достал блокнот, и когда они вдвоем забрались в теплый салон машины, Гамаш улыбнулся, увидев, что молодой агент тщательно записывает его слова.



Стряхнув снег со своих курток, Питер и Клара повесили их на вешалку у дверей и оглянулись по сторонам. В бистро было людно и шумно. Официанты с заставленными едой и напитками подносами ловко сновали между круглыми деревянными столиками.

— Мы здесь, — окликнула их Мирна. Они с Руфью стояли у дивана, уютно расположившегося возле камина. Супруги Парра как раз поднимались со своих мест, собираясь уходить.

— Можете занять наши места, — сказала Ханна Парра, депутат от Трех Сосен в местных органах власти, и пока они с Рором, ее мужем, обматывались шарфами, готовясь к выходу, поинтересовалась: — Снег уже идет?

— Не сильно, — ответил Питер, — дорога должна быть хорошей.

— Мы в двух шагах от дома. Думаю, прогулка будет приятной.

Pop обменялся с ними рукопожатиями, а Ханна расцеловала в обе щеки. В Квебеке прощание всегда превращалось в настоящий ритуал.

Впрочем, и приветствие тоже.

Обойдя весь зал и расцеловавшись со всеми знакомыми, Клара с Питером наконец-то смогли опуститься в мягкие кресла с подголовниками. Габри перехватил взгляд Питера и вскоре предстал перед ними с двумя бокалами красного вина и двумя вазочками с орешками кешью.

— Невозможно поверить в то, что такое случилось, правда? — сказал он, отпивая глоток из бокала Клары и зачерпнув горсть орешков.

— Они уверены, что это убийство? — поинтересовалась Мирна.

Питер и Клара кивнули.

— И расследованием снова занимается этот надутый индюк Гамаш, — фыркнула Руфь, протягивая руку к бокалу Питера. — Вы же помните, что было в прошлый раз, — добавила она, делая изрядный глоток.

— По-моему, в прошлый раз он нашел убийцу, — сказала Мирна, предусмотрительно отодвигая свою рюмку с виски на другой край стола.

— В самом деле? — Руфь бросила на нее лукавый взгляд. — Ему просто повезло. А что происходит сейчас? Женщине становится плохо на льду, и он сразу решает, что ее убило током. Кто убил? Божье провидение?

— Но ведь ее действительно убило током, — заметил Питер как раз в тот момент, когда к ним присоединился Оливье.

— Вы говорите о Сиси, — сказал он, с тоской поглядывая на пустые кресла у камина. Но при таком наплыве клиентов он никак не мог позволить себе сесть в одно из них.

— Питер считает, что это сделала ты, Руфь, — сказала Клара.

— Возможно, ты прав. И возможно, что следующий на очереди ты. — Руфь кровожадно улыбнулась Питеру, который предпочел бы, чтобы Клара держала рот на замке.

Руфь потянулась за бокалом, который стоял к ней ближе всего.

— Что ты рассказал полиции? — спросил Оливье у Питера.

— Просто описал то, что произошло.

— Старший инспектор заказал номер в нашей гостинице. — Оливье приподнял пустой бокал Питера и вопросительно посмотрел на него. Удивленный тем, что уже успел допить свое вино, Питер отрицательно покачал головой. Два бокала были его нормой.

— А ты считаешь, что она умерла не от удара током? — спросила Клара у Руфи.

— Я совершенно точно знаю, что ее убило током. Я поняла это с самого начала. Просто меня удивляет скорость, с которой это дошло до нашего простофили Гамаша.

— Каким образом ты поняла это с самого начала? — скептически поинтересовалась Мирна.

— Дымок зловещий к небу поднимался не спеша, взлетела вместе с ним Сиси де Пуатье душа, — продекламировала Руфь.

Мирна невольно рассмеялась. Перефразированная страшилка о неудачливом электрике прозвучала удивительно уместно.

— Честно говоря, — вмешалась Клара, — мне вспомнилось совсем другое стихотворение.



Вы загостились в мирозданье,
Сожгли свечу до основанья, —
Не потому ли не огонь
От вас останется, а вонь?[43]



Клара замолкла, и все, кто находились у камина, тоже притихли. За из спинами продолжали раздаваться оживленные голоса и взрывы смеха, слышался звон бокалов. Никто не оплакивал смерть Сиси де Пуатье. Ее уход не нарушил плавного течения жизни Трех Сосен. Даже «вонь», которую она после себя оставила, быстро улетучивалась. Наоборот, казалось, что без нее общая атмосфера стала лучше, чище и здоровее.



Гамаш почувствовал аромат жаркого еще до того, как зашел в двери. Boeuf bourguignon[44], говяжье филе с грибами, крохотными жемчужными луковичками и бургундским вином. Перед уходом из управления, он позвонил Рене-Мари и предупредил, что уже едет домой. Она попросила по дороге заехать в местную булочную за свежим багетом. И вот теперь он сражался с дверью, обремененный коробкой с вещдоками, сумкой и драгоценным багетом. Ему очень не хотелось сломать длинный хлеб, хотя это произошло бы далеко не в первый раз.

— Это Санта-Клаус?

— Non, Madame Gamache, désolé[45]. Это всего лишь булочник.

— Надеюсь, булочник принес багет?

Рене-Мари вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. При виде мужа на ее лице расцвела теплая улыбка. Она ничего не могла с собой поделать. Он выглядел ужасно забавно, когда в огромном коричневом пальто, сжимая в обеих руках коробку, пытался протиснуться в дверь с объемистой кожаной сумкой на плече и зажатым под мышкой длинным батоном, хрустящая корочка которого терлась о его щеку.

— Боюсь, что разочаровал вас, мадам, — улыбнулся он в ответ.

— Ну, что вы, мсье, багет просто замечательный, — Рене-Мари осторожно вытащила батон, и Гамаш наконец-то смог наклониться и поставить коробку.

— Voila. Как хорошо оказаться дома, — он нежно обнял и поцеловал жену. Даже сквозь толстую ткань пальто он чувствовал ее мягкое тело. Со времени их первой встречи оба изрядно прибавили в весе, и теперь ни один из них ни за что бы не влез в свой свадебный наряд. Но все эти годы они росли не только вширь, и Гамаш считал, что оно того стоило. Жизнь, которая означает всесторонний рост, вполне его устраивала.

Рене-Мари крепко прижалась к мужу, чувствуя, как свитер становится влажным от соприкосновения с намокшим от снега пальто. Но она решила, что оно того стоило. Небольшой физический дискомфорт был мелочью по сравнению с внутренним комфортом, который она при этом ощущала.

Приняв душ и переодевшись в чистую водолазку и твидовый пиджак, Гамаш присоединился к жене, чтобы перед ужином выпить у камина бокал вина. После предпраздничных хлопот и многолюдных рождественских застолий это был их первый спокойный вечер за последние пару недель.

— Может быть, поужинаем здесь? — спросил он.

— Замечательная идея.

Гамаш начал расставлять складные столики перед их креслами, пока Рене-Мари принесла boeuf bourguignon с яичной лапшой и корзинку с нарезанным багетом.

— Какая странная пара, — сказала Рене-Мари после того, как он закончил пересказывать ей события минувшего дня. — Я не понимаю, почему Сиси и Ричард Лайон не развелись. И даже не понимаю, почему они вообще поженились.

— Я тоже. Ричард Лайон производит впечатление крайне апатичного и неуверенного в себе человека, хотя, возможно, отчасти это напускное. Как бы там ни было, жизнь с таким человеком не может не раздражать, если только ты не отличаешься ангельским терпением и непритязательностью, но, судя по отзывам, Сиси де Пуатье не обладала ни одним из этих качеств. Ты никогда не слыхала о ней?

— Нет. Но, возможно, ее знают в английской общине.

— Думаю, она пользовалась популярностью только в собственном воображении. Лайон дал мне вот это, — Гамаш потянулся к сумке, которая стояла рядом с креслом и достал оттуда «Обретите покой».

— Издана на средства автора, — сказала Рене-Мари, внимательно изучив обложку. — Лайон и его дочь видели, как это произошло?

Гамаш отрицательно покачал головой и подцепил на вилку сочный кусок жаркого.

— Они были на трибунах. Лайон ни о чем не догадывался, пока не заметил, что все смотрят в том направлении, где сидела Сиси. Потом люди начали вставать с мест, а Габри подошел к нему и сказал, что произошел несчастный случай.

Он вдруг понял, что говорит о Габри так, как будто Рене-Мари была с ним знакома. Хотя, похоже, она чувствовала то же самое.

— А их дочь? Кажется, ты говорил, что ее зовут Кри? Кому пришло в голову назвать ребенка Кри? Представляю, как она из-за этого страдает. Несчастный ребенок.

— Гораздо более несчастный, чем ты думаешь. Она явно нездорова. Во-первых, она совершенно апатична, как будто постоянно находится в ступоре. А во-вторых, она просто необъятных размеров. В ней не меньше двадцати пяти-тридцати килограммов лишнего веса, и это в двенадцать или тринадцать лет. Лайон не смог точно вспомнить, сколько лет его дочери.

— Толстый человек необязательно несчастен, Арман. По крайней мере, я надеюсь, что это не так.

— Ты права. Но дело не только в этом. У меня возникло ощущение, что у нее полностью нарушена связь с внешним миром. И еще одна деталь. Когда Лайон описывал события, произошедшие после убийства, он говорил о лежащей на снегу Сиси, о том, как спасатели пытались привести ее в чувство, но не мог сказать, где находилась в это время его дочь.

— Ты хочешь сказать, что он не пытался ее разыскать? — Вилка Рене-Мари застыла на полдороге ко рту. От изумления она совсем забыла о еде.

Гамаш кивнул.

— Какой гнусный человек! — сказала Рене-Мари.

Старшему инспектору было трудно не согласиться с женой, и он пытался понять, почему ему так не хочется этого делать.

Возможно, признай он этот факт, все было бы слишком просто. Возможно, он не хотел, чтобы разгадка этого преступления оказалась столь тривиальной — униженный и отвергнутый муж-рогоносец убивает свою эгоистичную жену. Возможно, такое решение было слишком простым для великого Армана Гамаша.

— Это все твое самолюбие, — сказала Рене-Мари, как будто прочитав его мысли.

— Что именно?

— То, что ты не соглашаешься со мной по поводу Лайона. Ты знаешь, что, вероятно, именно он убил ее. Ты знаешь, что у них наверняка были нездоровые отношения. В нормальной семье жена не станет так обращаться с мужем, а муж не станет этого терпеть. В нормальной семье дети не замыкаются в себе до такой степени, что практически исчезают. Ведь, насколько я поняла из твоих слов, никто даже не заметил, была девочка там или нет.

— Она была там. Она ехала вместе с Сиси и остальными в грузовике. Но ты права.

— В чем именно?

— В том, что я не хочу, чтобы убийцей оказался Ричард Лайон.

— Почему?

— Он мне нравится, — ответил Гамаш. — Чем-то напоминает Санни.

— Нашего пса?

— Помнишь, как он обследовал все задние дворы в округе, выискивая те, где устраивают пикники?

— Я даже помню, как однажды он забрался в 34-й автобус и заехал аж в Уэстмаунт.

— Лайон напомнил мне Санни. Очень стремится угодить, отчаянно нуждается в обществе. И я думаю, что у него доброе сердце.

— Доброе сердце можно ранить, Арман. Доброе сердце можно разбить. И это может привести к самым непредсказуемым последствиям. Будь осторожен. Прости, я понимаю, что не должна говорить тебе это. Ты знаешь свое дело лучше, чем я. Извини.

— Ничего, всегда полезно взглянуть на себя со стороны, и особенно это касается чрезмерного самолюбия. Ты не помнишь, как звали того персонажа из «Юлия Цезаря», обязанности которого заключались в том, чтобы стоять за спиной императора и шептать ему на ухо: «Не забывай, ты всего лишь человек!»?

— Так ты уже метишь в императоры? Звучит многообещающе.

— Не переусердствуй, — сказал Гамаш, промокая остатки подливки хрустящим кусочком багета. — Иначе ты полностью уничтожишь мое самолюбие. И тогда я исчезну.

— Тебе это не грозит.

Рене-Мари поцеловала его в лоб, собрала грязные тарелки и понесла их в кухню.

— Почему Сиси сидела отдельно от своей семьи? — спросила она несколько минут спустя, вытирая посуду, которую мыл Гамаш. — Тебе это не показалось странным?

— В этом деле мне все кажется странным. У меня еще никогда не было дела, в котором бы с самого начала возникало столько странностей, — ответил Гамаш, который, засучив рукава, энергично отскребал кастрюлю.

— Как могла женщина оставить своих родных на холодных трибунах, чтобы самой занять тепленькое местечко возле обогревателя? — Рене-Мари казалась искренне озадаченной.

— Я полагаю, что ответ заключается в твоем же вопросе, — рассмеялся Гамаш, передавая ей отчищенную кастрюлю. — Она сделала это именно потому, что местечко было тепленьким.

— Итак, мы имеем эгоистку-жену и мерзавца-мужа. На месте их дочери я бы тоже исчезла.

После того как посуда была вымыта, они отнесли поднос с кофе в гостиную, и Гамаш достал коробку с вещественными доказательствами по делу Элле. Ему необходимо было отвлечься от убийства Сиси, хотя бы на некоторое время. Попивая кофе и периодически делая перерыв, чтобы посмотреть на пылающий в камине огонь, он еще раз прочитал отчет и исследовал вещдоки более тщательно, чем смог это сделать утром.

Достав маленькую деревянную шкатулку, он открыл ее и начал задумчиво рассматривать странный набор букв. Конечно, следовало сделать скидку на то, что бездомные бродяги обычно не отличаются здравым смыслом, но все-таки зачем покойная вырезала именно эти буквы? С, В, L, К и М. Он перевернул шкатулку. Там тоже были буквы. В KLM.

Может быть, C просто отвалилась? Возможно, она находилась в промежутке между В и К?

Гамаш начал просматривать отчет о вскрытии. Элле задушили. В крови нашли алкоголь, а состояние органов указывало на то, что она была хронической алкоголичкой. Никаких наркотиков. Синяки на шее, естественно.