— Вы правы, но мне кажется, что в случае с Кри все гораздо серьезнее. Просто посмотрите ее, хорошо?

Мирна согласилась и отправилась в путь.



Агент Иветта Николь возвращалась из Монреаля в Три Сосны. Она ехала по скоростному ряду автострады, и ее передний бампер был буквально в нескольких сантиметрах от идущей впереди машины. Интересно, водитель уже заметил ее?

Николь обожала подобные моменты. Ее возбуждало сознание опасности. Достаточно малейшей неосторожности, и произойдет непоправимое. Стоит водителю идущей впереди машины случайно нажать на тормоз, и через считаные секунды обе машины превратятся в один пылающий шар, летящий по обледенелой автостраде со скоростью сто сорок километров в час. Николь крепче сжала руль. Она была в ярости. Как он смеет задерживать ее? Как он посмел занять ее ряд? Как он смеет ползти как черепаха? Ну ничего, она сейчас покажет этому придурку, где раки зимуют. Она никому не позволит встать у себя на пути. Гнев и азарт делали ее неуязвимой. Но к этим двум чувствам примешивалось еще одно.

Ликование.

Она предвкушала, как сейчас заставит этого мужика наложить в штаны от страха.



— Я прочитал вашу книгу, — сказал Гамаш. Они с Руфью сидели перед камином, в котором весело пылал огонь. Питер возился в кухне, а Клара рылась на книжных полках в поисках какой-нибудь книги, которую еще не читала.

Одного взгляда на Руфь было достаточно, чтобы понять, что с комплиментами к ней лучше не соваться. Эта дама скорее позволила бы опустить себя в котел с кипящим маслом, чем стала их выслушивать. Проигнорировав реплику Гамаша, она сделала изрядный глоток виски.

— Но у моей жены возник один вопрос.

— У вас есть жена? Неужели кто-то согласился выйти за вас замуж?

— Представьте себе. Причем она даже была не очень сильно пьяна, когда принимала мое предложение. Так вот, она хотела узнать, что означает «ЧУДО».

— Меня совершенно не удивляет, что ваша жена понятия не имеет о чудесах. Чего она еще не знает?

— Руфь, моя жена библиотекарь, и она говорит, что, исходя из ее опыта, если автор использует заглавные буквы, то он что-то хочет этим сказать. То есть каждая буква имеет свое собственное значение. Ваша книга называется «я — ЧУДО». «ЧУДО» написано заглавными буквами.

— А она совсем неглупа, ваша жена. Она первая обратила на это внимание. ЧУДО означает Чертовски Убедительная Двуличная Обманщица. Я — ЧУДО.

— Исчерпывающая характеристика, — согласился Гамаш.



Агенту Роберту Лемье пришлось сменить ряд, чтобы дать дорогу какому-то сумасшедшему, который, похоже, понятия не имел о том, какую дистанцию следует соблюдать на автостраде при скорости сто сорок километров в час. В другой ситуации он бы установил на крыше мигалку и остановил этого психа, но сейчас ему было не до того.

Лемье был уверен, что хорошо справился со всеми поручениями, которые дал ему Гамаш. Он убедил полицейского художника сделать рисунок. Он побывал на автобусной станции и в приюте миссии «Олд Бруэри». Ему удалось очень много сделать по делу Элле, расследование которого старший инспектор, судя по всему, не хотел афишировать.

Последний факт он отметил в своих записях.

Агенту Лемье удалось добиться своего. Первоочередная задача, стоявшая перед ним, была выполнена. Он был уверен, что старший инспектор Гамаш ему доверял. А это было самое главное. Ведь именно доверие Гамаша было ключом ко всему остальному.



— Насколько я помню, единственным человеком, который во время матча не сидел на месте, был фотограф, — сказала Мирна несколько минут спустя. Сразу после того как она вернулась, Гамаш отвел ее в сторону, чтобы вкратце расспросить о визите к Роберту и Кри. Мирна согласилась с его мнением, что у девочки явно серьезные проблемы с психикой, и они договорились встретиться на следующий день, чтобы поговорить более обстоятельно.

Теперь же они все сидели в гостиной. На раскладных столиках дымились тарелки с «фирменным блюдом» Питера. Клара говорила правду. Это странное горячее месиво из картофельного пюре, жареной индейки, гороха и подливки выглядело, как помои, но на вкус было совершенно восхитительным. Свежий хлеб и миски с зеленым салатом стояли на журнальном столике. Люси сновала между гостями с видом голодной акулы.

— Этот фотограф вообще постоянно выскакивал то тут, то там, как чертик из табакерки, — согласилась Клара, намазывая маслом аппетитную горбушку. — Но он фотографировал только Сиси.

— Ему за это платили, — объяснил Гамаш. — А где были вы все?

Он сделал глоток красного вина и приготовился внимательно слушать.

— Я сидела на трибуне рядом с Оливье, — сказала Руфь.

— Я сидела между Мирной и Габри, — вспомнила Клара. — А Питер играл.

— Ричард Лайон сидел рядом со мной, — сказала Мирна.

— Он никуда не отлучался? — поинтересовался Гамаш.

— Нет. Это абсолютно точно. Я чувствовала рядом живое тепло и обязательно бы заметила, если бы он встал. А что говорит Кей Томпсон? Она же сидела прямо рядом с Сиси. Наверняка она что-то видела.

Все согласно закивали и повернулись к Гамашу. Старший инспектор отрицательно покачал головой.

— Я разговаривал с ней сегодня. Она говорит, что ничего не видела и поняла, что что-то случилось только тогда, когда Сиси закричала.

— Я ничего не слышала, — сказала Руфь.

— Никто ничего не слышал, — кивнул Гамаш. — Ведь именно в этот момент Матушка очищала «дом».

— Конечно! — вспомнил Питер. — Стоял страшный шум. Все кричали и хлопали.

— А как насчет Кри? — поинтересовался Гамаш. — Кто-нибудь видел, где была она?

Ответом ему было общее молчание.

Гамаш в который раз попытался поставить себя на место Кри. Что должна была чувствовать эта девочка? Никому не было дела ни до ее чувств, ни до ее боли. Она все держала в себе. Несмотря на необъятные размеры, ее никто никогда не замечал, как будто она была человеком-невидимкой. Что происходит в душе ребенка, который всем безразличен до такой степени, что его даже не видят?

— У вас есть Библия? — обратился он к Кларе. — Мне необходим Ветхий Завет на английском.

Они подошли к книжному шкафу, и после довольно продолжительных поисков Кларе все же удалось найти то, что нужно.

— Можно взять книгу с собой? Я верну ее вам завтра.

— Можете вернуть ее хоть в следующем году, — улыбнулась Клара. — Я даже не помню, когда в последний раз открывала Ветхий Завет.

— В последний раз? — переспросил Питер.

— Ну, в первый и в последний, — рассмеялась Клара.

— Мы можем посмотреть фильм прямо сейчас, старший инспектор, — предложил Питер. — Хотите?

— Очень хочу, — сказал Гамаш.

Питер потянулся было за лежащей на столе кассетой, но Гамаш остановил его руку.

— Если не возражаете, я сам ее поставлю.

Он достал носовой платок и с его помощью аккуратно извлек кассету из коробки. Никто не поинтересовался, где он ее взял, а сам Гамаш не стал уточнять, что она была найдена в мусорном контейнере убитой женщины.

— О чем фильм? — спросила Мирна.

— Об Элеоноре Аквитанской и ее муже, короле Генрихе, — ответила Руфь и, заметив удивленный взгляд Гамаша, добавила: — Вы что, действительно не смотрели «Лев зимой»? Замечательный фильм. В главных ролях Кэтрин Хепберн и Питер О’Тул. Кстати, если я ничего не путаю, действие происходит на Рождество. И сейчас Рождество. Странное совпадение, правда?

Гамаш подумал о том, что это далеко не первая странность, связанная с делом Сиси де Пуатье.

Зарычал знаменитый лев «Метро-Голдвин-Мейер», небольшую, уютную гостиную заполнили мощные звуки готической музыки, и на экране появились злобные морды горгулий. Уже с первых кадров зритель погружался в атмосферу упадка и борьбы за власть.

И страха.

«Лев зимой» начался.



Машину сильно заносило, и агент Николь с трудом вписалась в поворот на узкую дорогу, ведущую к Трем Соснам. Гамаш не предложил ей поселиться вместе с ними в местной гостинице, но она все равно там поселится, даже если ей придется оплачивать свой номер из собственного кармана. В Монреале, после беседы с напыщенной директрисой частной школы, в которой училась Кри, Николь заехала домой, чтобы забрать дорожную сумку, но ей пришлось задержаться, чтобы пообедать с родственниками, собравшимися в их маленьком, но всегда содержащемся в идеальном порядке доме.

Перед подобными семейными мероприятиями отец всегда почему-то нервничал и каждый раз напоминал дочерям, чтобы они ни в коем случае не упоминали о жизни их семьи в Чехословакии. Николь с детства привыкла, что их крохотный, безукоризненно чистый дом в восточной части Монреаля постоянно наводняют бесчисленные дальние родственники, знакомые и знакомые знакомых. Это была нескончаемая вереница одетых в черное людей с мрачными, неулыбчивыми лицами, которые разговаривали так, что их невозможно было понять, и постоянно требовали к себе повышенного внимания. Причем делали это громогласно, с воплями, стенаниями и причитаниями. Они приезжали из Польши, Литвы и Венгрии, а юная Иветта Николь слушала их и постепенно приходила к выводу, что на свете слишком много языков, которые она не может понять. Каждый раз во время таких визитов в их маленькой, тихой, уютной гостиной начиналось настоящее вавилонское столпотворение. В таких случаях она всегда робко жалась к дверям и изо всех сил пыталась понять, о чем говорят все эти люди. И каждый раз происходило одно и то же. Сначала новоприбывшие были ласковы с ней. Потом, видя, что она не реагирует на их слова, начинали говорить все громче и громче, срываясь на крик, и наконец переходили на универсальный язык, на котором объясняли ей, что она глупая, ленивая и нахальная грубиянка. Ее мать, которая обычно была доброй и ласковой, в таких случаях тоже выходила из себя и кричала на дочь на непонятном языке. Так маленькая Иветта Николева постепенно стала иностранкой в собственной семье. Всю свою жизнь она была аутсайдером. Она очень хотела быть вместе со всеми, но что могла сделать маленькая девочка, если даже собственная мать была против нее?

Еще тогда в душе у Иветты поселилось беспокойство. Если в собственном доме все так сложно и запутанно, то что же тогда ожидает ее за его стенами? А если ее и там не поймут? А если она сама не сможет понять, чего от нее хотят, и сделает что-то не так? А если ей что-то понадобится? Кто ей это даст? И тогда Иветта Николь научилась брать сама.

— Значит, ты снова работаешь с Гамашем, — сказал отец.

— Да, сэр, — улыбнулась Николь.

Отец был единственным человеком во всем мире, который всегда был на ее стороне. Он единственный защищал ее от враждебных пришельцев, наводнявших их дом. Он всегда находил для нее добрый взгляд, теплую улыбку и сладкую ириску в шуршащей целлофановой обертке, которую советовал потихоньку съесть в укромном месте, подальше от жадных, назойливых взглядов. Эти ириски были их маленьким секретом. Именно отец научил ее необходимости и умению хранить секреты.

— Ни в коем случае никогда не рассказывай ему о Чехословакии. Ты должна пообещать мне это. Он не поймет. Они хотят, чтобы в Сюртэ служили только коренные квебекцы. Как только он узнает, что ты родом из Чехословакии, тебя вышвырнут вон. Как дядю Саула.

Николь становилось дурно от одной мысли о том, что она окажется такой же жалкой неудачницей, как ее дядя Саул Николев, который оказался настолько тупым, что его выгнали со службы в чешской полиции, и он не смог защитить свою семью. Поэтому они все погибли. Кроме ее отца, Ари Николева, матери и орды озлобленных, вечно всем недовольных дальних родственников, превращавших их уютный дом в клоаку.

Сидя в маленькой, опрятной спальне дочери, Ари Николев наблюдал, как она укладывает в дорожную сумку самые унылые и мрачные вещи, которые только нашлись в ее гардеробе. По его совету.

— Делай, как я говорю. Я знаю мужчин, — сказал он, когда Иветта попыталась протестовать.

— Но ни один мужчина даже не посмотрит в мою сторону, если я буду в этом, — возразила Иветта, ткнув пальцем в сложенную стопкой одежду. — Ты ведь сам говорил, что я должна постараться понравиться Гамашу.

— Я же не говорил, что он должен в тебя влюбиться. Поверь мне, ты понравишься ему и в этой одежде.

Улучив момент, когда Иветта отвернулась, чтобы найти свою косметичку, он быстро засунул в ее сумку пару ирисок. Она найдет их сегодня вечером. И вспомнит о нем. И, даст бог, никогда не узнает о том, что у него тоже есть свой маленький секрет.

Не было никакого дяди Саула. Не было никакой гибели семьи от рук коммунистов. Не было никакого героического бегства через границу. Он все это выдумал много лет назад, чтобы заткнуть рот родственникам своей жены, окопавшимся в их доме. Эта история была его спасательным кругом, который помогал ему держаться на плаву в том море страданий и невзгод, которое было для них естественной средой. Это были подлинные страдания. Даже Ари Николев вынужден был признать это. Но среди этих людей он тоже должен был быть героем и страдальцем.

Поэтому, после зачатия малютки Анжелины, а потом и его любимицы Иветты, он зачал дядю Саула. Человека, который должен был спасти свою семью и не смог этого сделать. Человека, чья неудавшаяся карьера стоила жизни всем вымышленным родственникам Ари.

Он понимал, что должен все рассказать Иветте. Потому что история, которая была для него спасательным кругом, могла стать камнем на шее для его маленькой девочки. Но Ари боялся, что если он это сделает, то ее серые глаза больше никогда не посмотрят на него с немым обожанием. А за этот взгляд он был готов отдать все, что угодно.

— Я буду звонить тебе каждый день, — пообещал он, поднимая с кровати ее легкую сумку. — Мы должны держаться вместе. — Ари улыбнулся и кивнул головой в сторону гостиной, откуда доносилась какофония голосов родственников, перекликавшихся друг с другом на повышенных тонах. — Я горжусь тобой, Иветта, и уверен, что у тебя все получится. Не может не получиться.

— Да, сэр.

Когда они проходили через гостиную, ни один из чертовых родственничков даже головы не повернул в их сторону. Отец донес сумку Иветты до машины и положил в багажник. Потом он нежно обнял дочь, и тихо прошептал ей на ухо:

— Будь умницей. Помни, ты не имеешь права проиграть.



И вот теперь Николь подъезжала к Трем Соснам. На гребне холма она затормозила, и машина плавно остановилась у обочины. Внизу светились огни деревни. Лампочки рождественских гирлянд, которыми были украшены высокие деревья, отбрасывали на снег красные, зеленые и синие блики, делая его похожим на огромное витражное стекло. Темные фигурки людей четко выделялись на фоне освещенных окон домов и магазинов.

Николь почувствовала стеснение в груди. Ее охватило какое-то странное чувство, природу которого она не могла определить. Что это было? Тревога? Может быть, досада оттого, что ей пришлось оставить свой собственный теплый дом и приехать сюда? Нет. Она сидела в машине, вжав голову в плечи, и пыталась разобраться в собственных ощущениях. Постепенно ее плечи стали опускаться, а прерывистое дыхание становилось все ровнее и ровнее. Задумчиво сдвинув брови, Иветта Николь смотрела сквозь ветровое стекло на весело сверкающую огнями деревню, и внезапно ее осенило.

Облегчение. Это было облегчение. Как будто чья-то невидимая рука сняла давящую тяжесть с ее плеч и с ее души.

Зазвонил сотовый телефон. Николь помедлила в нерешительности. Отвечать не хотелось. Хотелось до конца разобраться в новых, непривычных для нее ощущениях. Но Николь знала, кто ей звонит, и понимала, что ответить придется.

— Oui, bonjour. Да, сэр. Я в Трех Соснах. Я буду очень вежливой. Я завоюю его доверие. Да, я понимаю, что это очень важно. Нет, я ничего не испорчу, сэр.

Отложив телефон, она сняла ногу с педали тормоза. Машина плавно съехала вниз с холма и остановилась у входа в гостиницу.



Семейная жизнь Элеоноры и Генриха напоминала непрерывный поединок. Их сыновья люто ненавидели друг друга и своих родителей. Накал страстей был совершенно невероятным. Фильм был действительно потрясающим по своему эмоциональному воздействию. Когда он закончился, Гамаш с удивлением обнаружил, что его тарелка пуста. Он даже не заметил, как все съел. Завороженный разворачивающимися на экране событиями, он вообще ничего не замечал.

Но одну вещь старший инспектор теперь знал наверняка. Имея возможность выбирать, он бы ни за что на свете не выбрал в качестве своих родителей Элеонору и Генриха. Глядя на заключительные титры, Гамаш пытался понять, что именно он упустил в этом деле. А в том, что он что-то упустил, причем с самого начала, у него не было никаких сомнений. Была причина, по которой Сиси приобрела эту кассету. Была причина, по которой она взяла себе имя де Пуатье. И наконец, была причина, по которой она выбросила совершенно нормальную кассету на помойку. Почему она это сделала?

— Может быть, она купила DVD? — предположила Клара, когда он спросил, что думают по этому поводу все остальные. — Мы, например, постепенно меняем нашу коллекцию видеокассет на диски. Начали с любимых фильмов Питера, потому что он так часто просматривает некоторые свои любимые места, что они на его кассетах совсем затерлись.

— Привет всем! — послышался из кухни жизнерадостный голос Габри. — Слышал, что у вас сегодня намечается кинопросмотр. Неужели я опоздал?

— Фильм только что закончился, — сказал Питер. — Извини, старик.

— Никак не мог вырваться раньше. Пришлось побыть сиделкой при больном.

— Как там инспектор Бювуар? — спросил Гамаш, входя в кухню.

— Спит. У него грипп, — объяснил Габри всем остальным. — Надеюсь, что я не заразился. Проверь, у меня нет температуры? — С этими словами он подставил лоб Питеру, но тот его проигнорировал.

— Даже если ты заразился, нам ничто не угрожает, — фыркнула Руфь. — Болезни от Габри людям не передаются.

— Стерва.

— Потаскуха.

— Так он сейчас один? — уточнил Гамаш, собираясь уже направиться к вешалке.

— Явилась эта ваша агент Николь и сняла комнату. Даже сама расплатилась наличными. Как бы там ни было, она сказала, что присмотрит за ним.

Гамаш искренне надеялся, что Бювуар был без сознания.



Бювуара мучили кошмары. В горячечном бреду ему снилось, что он лежит в постели с агентом Николь. Накатил приступ тошноты.

— Вот, — услышал он довольно приятный женский голос.

Каким-то образом жестяной тазик сам собой поднялся в воздух и оказался прямо у его рта. Бювуар был благодарен ему за это, хотя его пустой желудок уже ничего не мог извергнуть.

Он откинулся на влажные от пота простыни, и сквозь полудрему ему показалось, что прохладная ткань протерла его лицо и легла на лоб.

Жан Ги Бювуар снова впал в забытье.



— Я принес десерт, — сообщил Габри, показывая на кухонную стойку, где стояла картонная коробка. — Шоколадный торт.

— А знаешь, ты мне начинаешь нравиться, — сказала Руфь.

— Я знал, что когда-нибудь ты оценишь меня по заслугам, — улыбнулся Габри, распаковывая коробку.

— Я поставлю кофе, — сказала Мирна.

Гамаш очистил посуду, сложил ее в раковину и открыл горячую воду. Отскребая тарелки и передавая их Кларе, он смотрел сквозь покрытое изморозью стекло кухонного окна на огни Трех Сосен и думал о фильме. «Лев зимой». Он снова и снова вспоминал действующих лиц, прокручивал в голове сюжет и некоторые из наиболее драматичных сцен между Элеонорой и Генрихом. Это был фильм о борьбе за власть и о любви, но любви извращенной, мучительной и попранной.

Почему он был так важен для Сиси? И важно ли это для его расследования?

— Кофе будет готов через пару минут, — сказала Клара, вешая влажное полотенце на спинку стула.

Вдыхая восхитительную смесь ароматов свежезаваренного кофе и шоколада, Гамаш понял, что эти несколько минут ему лучше провести подальше от шоколадного торта. Искушение было слишком велико.

— Может быть, вы пока покажете мне свою студию? — спросил он. — Я ведь никогда не видел ваших работ.

Они вышли из кухни и направились к гостеприимно распахнутым дверям студии Клары. Соседняя дверь, ведущая в студию Питера, была плотно закрыта.

— Это чтобы муза не сбежала, — объяснила Клара, и Гамаш глубокомысленно кивнул. Но, оказавшись в центре большого, загроможденного самыми невероятными вещами помещения, он за-стыл как вкопанный, потрясенный увиденным.

В студии приятно пахло масляными и акриловыми красками. В одном углу находилось старое, потертое кресло. Рядом с ним на импровизированном столе, роль которого выполняли сложенные высокой стопкой художественные журналы, стояла грязная кружка из-под кофе. Но главное, что кругом, на всех стенах, висели совершенно удивительные произведения. Гамаш неторопливо огляделся и подошел к одной из стен.

— Это Кей Томпсон, — сказал он, показывая на холст.

— Угадали, старший инспектор. — Клара подошла к нему и указала на соседний портрет. — А это Матушка. Эмили я недавно продала доктору Харрис, но посмотрите сюда… — Она подвела его к противоположной стене и указала на огромных размеров холст. — Все трое.

Гамаш стоял и изумленно рассматривал портрет, на котором были изображены три пожилые женщины. Их руки были переплетены, и создавалось впечатление, что они баюкают друг друга. Это был удивительно сложный коллаж, с наслоением живописи, графики, фотографий и даже каких-то надписей. Эм, изображенная посередине, самозабвенно смеялась, запрокинув голову. Матушка и Кей, поддерживающие ее с двух сторон, тоже смеялись. В этом произведении было что-то очень интимное, очень личное. Кларе удалось уловить главное — не только крепкую дружбу, связывающую этих трех женщин, но и их болезненную зависимость друг от друга. Это был гимн искренней любви, нежности и заботе, которая не ограничивается душевными беседами за чашкой чая и поздравлениями с днем рождения. У Гамаша было такое чувство, что он заглядывает в душу каждой из женщин, и это было почти невыносимо.

— Я назвала его «Три Грации», — сказала Клара.

— Потрясающе, — прошептал Гамаш.

— Матушка символизирует Веру, Эм — Надежду, а Кей — Милосердие. Мне надоело, что Граций всегда изображают юными и прекрасными девушками. Я хотела изобразить мудрость, которая приходит с годами и болью. И позволяет нам понять истинные ценности.

— Он закончен? Мне кажется, что здесь оставлено место еще для одной фигуры.

— Вы очень проницательны, старший инспектор. На самом деле портрет закончен, но в каждой из своих работ я оставляю немного свободного места, что-то вроде трещинки.

— Почему?

— Видите, что написано там, на стене, на заднем плане? — Клара кивнула на портрет.

Гамаш подошел поближе и надел очки.



Звони в колокола, в те, что еще остались,
И жертву не лелей, в ней совершенства нет,
Есть трещина во всем, пусть даже малость,
И льется сквозь нее первоначальный свет.



Он прочитал четверостишие вслух.

— Красиво. Мадам Зардо?

— Нет, Леонард Коэн. На всех своих работах я обязательно изображаю какой-то сосуд. Иногда я это делаю чисто символически. То есть этот сосуд как бы подразумевается, но не имеет конкретной материальной формы. А иногда он имеет совершенно четкие очертания, которые можно увидеть. Вот как на «Трех Грациях».

Гамаш пока не разглядел никакого сосуда. Он отступил на пару шагов назад и понял, что имела в виду Клара. Три фигуры образовывали некое подобие. чаши, а свободное пространство, которое он заметил, было трещиной, сквозь которую должен был проникать свет.

— Я делаю это из-за Питера, — негромко сказала Клара. Сначала Гамаш подумал, что он ослышался, но она тихо продолжала, как будто разговаривая с самой собой: — Он как собака. Как Люси. Необыкновенно преданный. Он не способен размениваться. У него может быть только одна профессия, одно хобби, один друг, одна любимая женщина. Так сложилось, что его любимая женщина — это я. И это меня ужасно пугает. — Она повернулась и посмотрела прямо в глаза Гамашу. — Понимаете, я его сосуд, в который он изливает всю свою любовь. А если вдруг во мне появится трещина? А если я разобьюсь? А если я умру? Что он будет делать?

Взгляд темно-карих глаз Гамаша был задумчив и серьезен.

— Поэтому в своем искусстве вы исследуете эту тему?

— В основном меня привлекает тема несовершенства и недолговечности. Есть трещина во всем, пусть даже малость…

— И льется сквозь нее первоначальный свет, — закончил Гамаш. Он вспомнил о Сиси, которая столько писала о свете и просветлении, и подумал, что у нее это было связано как раз с почти болезненным стремлением к совершенству. Но в ней самой не было даже искры от того света, который излучала стоящая рядом с ним женщина.

— Питер этого не понимает. И, наверное, никогда не поймет.

— А вы когда-нибудь рисовали Руфь?

— Почему вы об этом спросили?

— Ну, честно говоря, если в ком-то и есть трещина… — Он рассмеялся, и Клара присоединилась к нему.

— Нет, никогда. И знаете почему? Я боюсь. Мне кажется, что портрет Руфи мог бы стать настоящим шедевром, и мне страшно к нему приступать.

— Боитесь не справиться?

— Вы меня понимаете с полуслова. Кроме того, в самой Руфи есть что-то пугающее. Я не уверена, что хочу слишком глубоко заглянуть ей в душу.

— Вы справитесь, Клара, — сказал Гамаш, и она почему-то ему сразу поверила.

Глядя в его спокойные, ясные глаза, Клара думала о том, какие чудовищные вещи ему приходилось видеть. Убитых и изувеченных женщин, детей, мужей, жен. Эти глаза видели смерть и насилие каждый день. Клара опустила взгляд на большие, выразительные руки Гамаша и представила, как эти руки дотрагиваются до тел безвременно ушедших из жизни людей. Как они сжимают оружие, чтобы защитить жизнь и самого Гамаша, и других. Но почему-то страшнее всего было представлять, как костяшки пальцев этих рук стучат в двери, за которыми находятся люди, пока еще не подозревающие о том, какие жуткие новости им предстоит услышать.

Гамаш подошел к следующей стене и увидел нечто совершенно поразительное. Здесь на всех картинах сосудами были деревья. Деревья Клары были высокими и приземистыми, буйно цветущими и отцветающими. И все они таяли, как оплывающие свечи, как будто внутренний жар плавил их изнутри. А еще они светились. В буквальном смысле слова. Эти деревья излучали внутреннее сияние. Цвета были приглушенными, как будто подернутыми дымкой, теплыми и ласкающими глаз.

— Это просто изумительно, Клара. Ваши картины светятся!

Гамаш изумленно повернулся к стоящей рядом молодой женщине. Он как будто увидел ее в первый раз. Нет, он, конечно, знал, что она наделена потрясающей интуицией, большим мужеством и удивительной способностью к состраданию. Но он даже не подозревал, что она настолько талантлива.

— Вы показывали их кому-нибудь?

— Незадолго до Рождества я дала свой портфолио Сиси. Она была дружна с Денисом Фортаном.

— Владельцем галереи?

— Да. Самой лучшей галереи Квебека, а может быть, и всей Канады. У него обширные связи с лучшими музеями современного искусства. Если художник понравится Фортану, можно считать, что он уже стал знаменитым.

— Так это же замечательно!

— Только не для меня. — Клара отвернулась. Она не хотела видеть глаза Гамаша, когда он услышит о ее позоре. — В тот день, когда была презентация книги Руфи, Сиси и Фортан были в Огилви. Мы разминулись на эскалаторах. Я поднималась наверх, а они как раз спускались вниз. Я слышала, как Сиси сожалела о том, что он счел мои работы дилетантскими и тривиальными.

— Фортан назвал ваши работы дилетантскими и тривиальными? — изумился Гамаш.

— Ну, говорил не он, а Сиси, но он ей не противоречил. В общем, все произошло так быстро. Прежде чем я успела что-то сообразить, как уже оказалась на улице. Я была в таком состоянии… Если бы не та нищенка, даже не знаю, что бы со мной было.

— Какая нищенка?

Клара замялась. После сделанного только что признания она чувствовала себя настолько измотанной и опустошенной, что у нее просто не осталось мужества для дальнейших откровений. Даже такому удивительному слушателю, каким был старший инспектор Гамаш, она бы сейчас не смогла рассказать о том, что нищенка у дверей универмага Огилви на самом деле была Богом.

Она даже не была уверена в том, что по-прежнему верит в это.

Клара ненадолго задумалась, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ответ был однозначным. Да, она по-прежнему верила в это. В тот благословенный день на холодной, темной улице Монреаля она встретила Бога. Но признаться в этом сейчас Клара была просто не в состоянии.

— Обычная нищенка, — ответила она. — Я купила ей кофе, и у меня сразу стало легче на душе. Странно, как может помочь такая простая вещь, да?

Добрым и сострадательным людям это действительно помогает, подумал Гамаш. Но, к сожалению, далеко не все люди добры и сострадательны. Он чувствовал, что Клара о чем-то умалчивает, но решил не давить на нее. Это почти наверняка не имело никакого отношения к расследуемому делу, а инспектор Гамаш не любил лезть людям в душу, если в этом не было никакой необходимости.

— Скажите, Клара, а когда Сиси говорила эти слова, она знала, что вы их слышите? Она видела вас?

Клара сделала вид, что задумалась, хотя в этом не было никакой необходимости. Она помнила ту встречу на эскалаторе до мельчайших подробностей.

— Да, в какой-то момент наши взгляды встретились. Она знала, что я ее слышу.

— Представляю, как вы были огорчены.

— Честно говоря, я думала, что у меня разорвется сердце. Я почему-то была уверена в том, что Фортану понравятся мои работы. Мне даже в голову не приходило, что он может отвергнуть их. Я сама во всем виновата. Нельзя строить воздушные замки и рассчитывать поселиться в них.

— Не вините себя. Когда кто-то вонзает в вас нож, вы не виноваты в том, что испытываете боль.

Дыхание Клары было тяжелым и прерывистым. Ее лицо побледнело, а руки сжались в кулаки, так что костяшки пальцев побелели от напряжения. Гамаш подумал о том, что Сиси де Пуатье была поистине уникальна, если даже одного воспоминания о ней достаточно, чтобы вызвать подобную реакцию у такого доброго, любящего и терпимого человека, как Клара Морроу.

И он прибавил имя Клары к длинному списку подозреваемых. Что на самом деле скрывалось за ее внешним спокойствием? Какие чувства и эмоции она старается скрыть даже от самой себя? Какую Клару Морроу он видел перед собой несколько мгновений назад?

В дверь просунулась голова Габри.

— Десерт! — жизнерадостно объявил он.

Глава 22

Как вы думаете, кто убил Сиси? — поинтересовалась Мирна, облизывая десертную вилку. От восхитительного сочетания шоколадного торта с крепким, ароматным свежезаваренным кофе она испытывала легкое головокружение.

— Прежде чем ответить на этот вопрос, мне нужно выяснить, кем была сама Сиси, — признался Гамаш. — Думаю, разгадка этого убийства кроется в ее прошлом.

И он принялся рассказывать о причудливых фантазиях Сиси и о том иллюзорном мире, который она сама себе создала. В лице супругов Морроу и их гостей он обрел благодарных слушателей. Гамаш говорил ровным, спокойным голосом, как будто пересказывал какую-то причудливую старинную легенду. А его друзья пили кофе, ели шоколадный торт, и в отблесках пламени камина он видел их расширенные от изумления глаза, которые с каждой минутой распахивались все больше по мере того, как они осознавали масштабы мистификации.

— Значит, Сиси была не той, за кого себя выдавала, — резюмировала Клара, когда он закончил. Она надеялась, что ее голос звучит не слишком ликующе. В конце концов, Сиси явно была сумасшедшей. Нехорошо радоваться чужому горю.

— Но почему она выбрала себе именно таких родителей? — Мирна кивнула головой в сторону телевизора.

— Не знаю. Может бьггь, у вас есть какие-нибудь предположения?

Все задумались.

— Вообще-то дети часто придумывают истории о том, что их усыновили или подменили. Или еще что-нибудь в этом роде, — сказала Мирна. — Даже счастливые дети проходят через это.

— Это правда, — подхватила Клара. — Я сама в детстве верила в то, что моя мать — королева Англии, которой пришлось отослать меня в колонию и отдать на воспитание людям незнатного происхождения. Каждый раз, когда раздавался звонок в дверь, я думала, что это она наконец-то приехала за мной.

Клара до сих пор помнила эту свою детскую фантазию. Она представляла себе, как на крыльце их скромного дома в монреальском квартале Нотр-Дам де Грас стоит королева Елизавета, а их соседи выглядывают из окон и, вытянув шеи, смотрят на ее корону и длинную пурпурную мантию. При этом в руках у королевы обязательно была сумочка. И Клара знала, что находится в этой сумочке. Ее фотография и билет на самолет в Англию.

— Но ты же это переросла, — сказал Питер.

— Да, — согласилась Клара, немного покривив душой. — Хотя на смену этой мечте пришли другие.

— Клара, милая, ты же не собираешься пересказывать нам свои гетеросексуальные фантазии? — с притворным испугом спросил Габри.

Клара улыбнулась, хотя на самом деле ее взрослые мечты не имели ничего общего с сексом.

— В этом-то и проблема, — сказал Гамаш. — Я согласен, что в детстве мы все создаем свой воображаемый мир, в котором представляем себя ковбоями и индейцами, космонавтами и путешественниками, принцами и принцессами.

— Хотите, расскажу, кем представлял себя я? — предложил Габри.

— Господи, отними у него дар речи! — взмолилась Руфь.

— Я представлял себя натуралом.

После этой простой, искренне сказанной фразы в гостиной ненадолго повисла неловкая тишина, которую первой нарушила Руфь.

— Я представляла себя знаменитой. И очень хорошенькой.

— Я представляла себя белой, — сказала Мирна. — И худой.

Питер хранил молчание. У него никогда не было детских фантазий. Все душевные силы уходили на то, чтобы как-то справляться с реальностью.

— А вы? — обратилась Руфь к Гамашу. — О чем мечтали вы?

— Я мечтал о том, что мне удалось спасти моих родителей, — ответил он, вспоминая, как ребенком забирался на диван, стоявший у окна гостиной, и, прижавшись щекой к шершавой обивке, смотрел в ночь. Даже сейчас, иногда, зимними вечерами, когда на дворе свирепствовал ветер, он вспоминал это ощущение прикосновения грубой ткани к своей щеке. Каждый раз, когда его родители где-то задерживались, он забирался на этот диван и вглядывался в даль, ожидая, когда окружающую темноту разрежет долгожданный свет фар. И однажды наступил вечер, когда он этого так и не дождался…

— У всех у нас были детские фантазии и мечты, — подвела итог Мирна. — В этом Сиси была не оригинальна.

— И все же есть одно очень существенное отличие, — сказал Гамаш. — Вы до сих пор хотите быть белой и худой?

Мирна искренне рассмеялась.

— Конечно, нет. Я теперь такого даже представить себе не могу.

— А вы? — Гамаш повернулся к Габри. — Вы хотели бы сейчас стать натуралом?

— Оливье меня бы убил.

— Вот видите. Раньше или позже, но со временем наши детские фантазии и мечты исчезают, и им на смену приходят другие. С Сиси все было по-другому. Она продолжала жить в созданном еще в детстве воображаемом мире. Причем погружение было настолько глубоким, что она даже взяла себе имя де Пуатье.

— Интересно, как ее звали на самом деле? — сказал Габри. — Кем были ее настоящие родители? Ей было под пятьдесят, правильно? Значит, ее родителям сейчас было бы около семидесяти. Примерно как тебе. — Он повернулся к Руфи, которая немного помолчала, а потом продекламировала:



Давно уж мать мертва, спит в городе далеком;
Но что ж покоя нет мне от ее души?



Слова показались Гамашу знакомыми.

— Это из вашей новой книги? — решил уточнить он.

— Это из стихотворения, — огрызнулась Руфь и закончила:



Лишь только смерть моя, пожалуй, нас рассудит,
Прощения раздав в пугающей тиши,
Или опять, как было, слишком поздно будет?



— Ну, слава богу, свершилось, — вздохнул Габри. — А я уж было понадеялся, что хотя бы один вечер обойдется без твоих стихов. Продолжай, не стесняйся. Что-то настроение слишком хорошее.

— Вы замечательный поэт, — сказал Гамаш.

Похоже, его слова искреннего восхищения оскорбили Руфь больше, чем выпады Габри.

— Пошли вы все к черту! — с этими словами она бесцеремонно отпихнула Гамаша в сторону и направилась к двери.

Гамаш вспомнил. Он понял, почему слова стихотворения показались ему хорошо знакомыми. Именно его он читал в машине, когда направлялся в Три Сосны, чтобы начать расследование. Старший инспектор подошел к видеоплееру, аккуратно извлек кассету и повернулся к супругам Морроу.

— Благодарю вас за прекрасный вечер. Но мне пора возвращаться к инспектору Бювуару. Вы не могли бы дать мне один из своих портфолио? — спросил он у Клары.

— Пожалуйста.

Клара провела его в кабинет, подошла к захламленному столу, включила лампу и начала рыться в бумагах. Гамаш ждал и осматривался, по привычке отмечая про себя каждый предмет обстановки. Внезапно его взгляд остановился на каком-то блестящем предмете, лежащем на полке книжного шкафа. Старший инспектор застыл на месте и некоторое время не решался пошевельнуться, не веря собственным глазам. Потом, очень медленно, он двинулся вперед, на ходу доставая из кармана носовой платок. Подойдя к шкафу, Гамаш протянул руку и очень осторожно снял заинтересовавший его предмет с полки. Даже сквозь ткань носового платка он чувствовал исходящее от него тепло.

— Он прекрасен, правда? — сказала Клара, когда Гамаш поднес предмет к лампе, чтобы получше рассмотреть. — Питер подарил мне его на Рождество.

На ладони Гамаша лежал сияющий шар. На нем были изображены три высокие сосны с отяжелевшими от снега ветвями и написано слово Noel. А под ним, почти незаметная, была проставлена заглавная буква.

L.

Гамашу наконец-то удалось найти шар Li Bien.



Питер Морроу понял, что его загнали в угол и следует приготовиться к худшему. Когда Гамаш начал расспрашивать Клару о шаре, она радостно объявила, что это первый рождественский подарок, который Питер смог ей купить.

— До сих пор мы были слишком бедны, — объяснила она.

— Или слишком скаредны, — фыркнула Руфь.

— Где вы его взяли? — спросил Гамаш. Вопрос был задан вежливо и спокойно, но в голосе старшего инспектора появились характерные жесткие нотки, и Питер понял, что отвечать придется.

— Я забыл, — начал было он, но встретившись с решительным взглядом Гамаша, осекся и повернулся к Кларе. — Я очень хотел тебе что-то купить.

— Но?.. — предчувствуя недоброе, сказала она.

— Понимаешь, я как раз ехал в Уильямсбург, чтобы походить по магазинам…

— Наш северный Париж, — ухмыльнулся Габри, поворачиваясь к Мирне.

— Знаменитый своими торговыми пассажами, — поддакнула та.

— И проезжал мимо свалки…

— Свалки? — воскликнула Клара. — Свалки?!

Ее голос сорвался на крик, и встревоженная Люси начала беспокойно жаться к ногам хозяйки.

— От твоего визга этот шар сейчас расколется, — сказала Руфь.

— Свалки… — повторила Клара. Ее голос снова звучал нормально, но глаза, устремленные на Питера, горели таким огнем, что тому больше всего хотелось провалиться сквозь землю.

— Нашему чемпиону по раскапыванию помоек снова удалось найти настоящее сокровище, — попытался разрядить обстановку Габри.

— Вы нашли вот это, — Гамаш поднял шар так, чтобы все могли его видеть, — на уильямсбургской свалке?

Питер кивнул.

— Я остановился возле нее. Так, по привычке. Я не собирался ничего искать. Но этот шар просто нельзя было не заметить. Вы сами видите, как он сияет. И это здесь, в полутемном помещении. Представьте, как он выглядел при ярком солнечном свете. Он был похож на маяк, который посылал мне сигналы. — Питер смотрел на Клару умоляющим взглядом. — Мне было просто суждено найти его для тебя.

Но Клара оставалась неумолимой. Она упорно не желала верить в судьбоносность подарка, найденного на свалке.

— Когда это было? — спросил Гамаш.

— Я не помню.

— Постарайтесь вспомнить, мистер Морроу.

Все взгляды обратились на Гамаша. Казалось, что он внезапно стал выше ростом. В его позе и голосе чувствовалась такая властность, что даже Руфь притихла. Питер задумался.

— Это было за несколько дней до Рождества. Вспомнил! — Он повернулся к Руфи. — Это было на следующий день после твоей презентации. Двадцать третьего декабря. Клара осталась дома, чтобы было кому выгулять Люси, а я поехал за рождественскими подарками.

— На свалку, — съязвила Клара.

Питер вздохнул и промолчал.

— А где именно на свалке лежал этот шар? — спросил Гамаш.

— Прямо с краю. Как будто его не выкинули, а аккуратно положили.

— Вы нашли что-нибудь еще?

Гамаш пристально наблюдал за Питером. Если бы тот солгал, он бы это сразу увидел. Питер покачал головой. Гамаш ему поверил.

— А в чем дело? — поинтересовалась Мирна. — Почему этот шар так важен?

— Этот шар называется Li Bien, — объяснил Гамаш. — И он принадлежал Сиси. Все ее духовное учение было создано вокруг этого шара. В своей книге она его очень подробно описывает и утверждает, что это единственная вещь, оставшаяся у нее от матери. Собственно говоря, она утверждает, что ее мать создала этот шар.

— На нем изображены три сосны, — заметила Мирна.