Интересным было открытие, что Всевышнего поставили в скобки еще в 1860 году, и Морс решил, что с удовольствием познакомился бы с автором. Но когда этот же автор высказал утверждение, что «между 1720 и 1820 годами смертность уменьшилась вдвое», Морс задумался, что, ради Бога, означает это удивительно ненаучное и, в сущности, такое глупое утверждение. Из параграфов, написанных мелким шрифтом, немедленно становилось ясно, что в это время люди начали жить значительно дольше. И к середине XIX века страховые компании начали учитывать этот социальный феномен, предлагая все более привлекательные взносы и конечные суммы страховых выплат, независимо от мрачной статистики по каждому году, вплоть до конца пятидесятых годов XIX века.

Как, например, за 1853 год – цифра, которую в этот момент рассматривал Морс.

Из полумиллиона благополучно почивших, зарегистрированных в «Справочнике», 55000 умерли от туберкулеза, 25000 от пневмонии, 24500 от судорог, 23000 от бронхита, 20000 от преждевременной смерти и физической слабости, 19000 от тифа, 16000 от скарлатины, 15000 от желудочных расстройств, 14000 от сердечной недостаточности, 12000 от коклюша, 11000 от водянки, 9000 от апоплексических ударов, 6000 от астмы и еще 5750 от рака, 4000 от зубных страданий, 3750 от черной оспы, 3450 от кори, 3000 (матери) при родах и так далее до самых малых жертв болезней мозга, легких, печени и других недолговечных частей человеческой анатомии… и в конце – от старости!

Быстро сосчитав в уме цифры, Морс обнаружил, что около половины из 500 тысяч не входят ни в одну из этих категорий. Так получалось, что если даже добавить еще несколько граф («убийства» – для начала!), в те времена имелась огромная масса народа, чья смерть по той или иной причине вообще не попадала в определенную категорию, хотя и регистрировалась национальной статистикой. Может быть, большинство из них были недостаточно значительными личностями, чтобы отмечать их конкретные страдания и вписывать в акты о смерти. Вероятно, многие доктора, акушеры, медсестры, служащие социального звена или кто там они были в то время, просто о них не знали, или не хотели знать, или их это просто не интересовало.

Лежа на горке из подушек, и задумавшись над обстоятельствами, постигшими несчастную Джоанну Франкс, которая почила не от туберкулеза, не от пневмонии… не… он внезапно провалился в такой глубокий сон, что пропустил молоко и долгожданный бисквит в 22:00 и после снова проснулся в 23:45 – не освеженный и с пересохшим горлом, но с чистым и острым умом. Светильники в палате были наполовину погашены, остальные пациенты спали спокойным сном, за исключением мужчины, которого привезли после обеда и которого окружал озабоченный персонал.

Несси нигде не было видно: ее стол был пуст.

Морсу только что приснился неприятный сон. В ранние школьные годы он играл в крикет, и когда пришла его очередь бить, он не смог найти туфли… А после… когда после нашел их, шнурки непрерывно рвались и он уже готов был расплакаться от отчаяния… когда проснулся. Приснилось ли ему такое, потому что миссис Грин рассказывала ему про ортопеда? Или может быть, потому что Льюис принес ему сообщение о туфлях из ремонта? Или ни то, ни другое? Неужели самой вероятной причиной была молодая женщина из 1859 года, кричавшая с ужасом и отчаянием: «Что вы сделали с моими туфлями?».

Он осмотрелся во второй раз: стол был все еще пуст.

Без сомнения, он не нарушит благополучия палаты, если включит маленькую лампу. Особенно, если направит свет только на собственную подушку. Конечно! Он никому не навредит, если почитает немного, а у больного, которого привезли, лампа горела все время. И нажав кнопку, он зажег свет, на это никто не отреагировал. От Несси все еще не было и следа.

«Часть третья» была у него в руках, но ему не хотелось так быстро заканчивать чтение. Он вспомнил, что когда впервые читал «Холодный дом» Чарльза Диккенса (для него она до сих пор оставалась величайшей книгой в английской литературе), и когда последние страницы начали таять под его пальцами, он сознательно замедлил чтение. Никогда больше ему не случалось с таким нежеланием отрываться от книги. Не то чтобы творчество полковника заслуживало подобных эмоций; все же ему захотелось сохранить его на потом, или ему это только казалось.

Поэтому ему только и осталась – не сказать, чтобы неприятная – перспектива, прочесть еще несколько глав «Синего билета»… поскольку мистер Гринэвей уже глубоко спал. Преступления, совершенные в графстве Шропшир в XIX веке, присоединились к армии отложенных дел.

Вскоре он был поглощен подвигами одной блондинки, на чьих черных чулках, вероятно, были стрелки, указывающие на север с надписью «За бельем – сюда», в том случае, если она носила чулки… или вообще белье, если быть точными. И погрузившись в бесконечные демонстрации голых тел, ощупывания бюстов, и похлопывания по задницам, Морс пережил достаточно приятные мгновения эротического наслаждения. Он так увлекся, что даже не заметил ее приближения.

– Как вы думаете, что вы сейчас делаете?

– Я просто…

– Свет выключают в десять. Вы всем мешаете.

– Здесь все уснули.

– Не надолго, если вы продолжите…

– Сожалею…

– Что читаете?

Прежде, чем он успел, что бы то ни было сделать, Несси выхватила книгу из его рук, и ему ничего не оставалось, как беспомощно за этим наблюдать. Она не делала никаких комментариев, не выносила морального приговора, и на краткий миг Морс спросил себя, а не блеснул ли легкий огонек веселья в ее всевидящих очах, пока она листала страницы.

– Время спать! – заметила она совсем не грубо и вернула ему книгу. Ее голос, как и униформа, были безупречны, и он спрятал злополучное произведение в свою тумбочку.

– И внимательней, не столкните фруктовый сок! – она переместила полупустую чашку на миллиметр налево, погасила лампу и удалилась. А Морс опустился в теплую и удобную постель, как лилия из стихотворения Теннисона[18], медленно погружающаяся в объятия озера.

Этой ночью ему приснился цветной сон (он мог бы поклясться в этом!), хотя знал, что подобное утверждение оспорит любой специалист по сновидениям. Перед его взглядом всплыла полуоголеная сирена с матовой кожей, одетая в черные чулки с многозначительно указывающими наверх стрелками, оставив в его памяти пахнувшее лавандой белье. Это был почти идеальный сон! Почти. Потому что в мозгу его со странной настойчивостью горело парадоксальное желание конкретизировать с помощью фактов имя, место и время, прежде чем он сможет (в своих фантазиях естественно) обладать этой сексуально раскрепощенной разбойницей. И в его затуманенном, но при этом работающем как компьютер мозгу, эта сирена приобретает имя некоей Джоанны Франкс, идущей вызывающей походкой к «Каналу Герцога» в месяце июне 1859 года.

Когда он проснулся утром, то почувствовал себя прекрасно освеженным и сказал себе – больше никаких рисков, он не вынесет третьего унижения ради «Синего билета». И как только завтрак, измерение температуры, давления, мытье и бритье, чтение газеты, прием таблеток – как только все это осталось позади, а посетителей не предвиделось, он твердо решил узнать, что точно случилось с молодой женщиной, устроившейся в его ночных фантазиях.

Глава пятнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Затянувшийся процесс



Тело Джоанны Франкс было найдено около 5:30 утра в среду, 22 июня 1859 года. Филлип Тоумс, лодочник, заявил, что направлялся вниз по каналу к Оксфорду, когда заметил нечто в воде – нечто, что вскоре идентифицировал как часть женской одежды, но что еще там было, в тот момент он не мог различить в потонувших во мраке водах. Замеченный предмет находился на стороне противоположной бечевнику, и вскоре он обнаружил, что это тело женщины без шляпы и обуви. Его несло вдоль берега, головой на север и ногами на юг, и не было заметно каких-либо движений. Тело было повернуто лицом вверх, оно оказалось сильно посиневшим.

Тоумс остановил лодку и осторожно перетащил тело багром к другой стороне, где и вытащил его из воды. В этом ему помог Джон Вард, рыбак из Кидлингтона, которому случилось проходить мимо в столь ранний час. В сущности именно Вард проявил сообразительность и проделал все необходимое, чтобы тело, которое еще не успело окоченеть, было перенесено на постоялый двор «Плуг» в Вулверкоуте.

Из различных нитей переплетающихся показаний, некоторые из которых сделаны самими обвиняемыми, стало ясно, что Олдфилд и Массен (а по одной версии – также и Таунс), сошли с «Барбары Брей» примерно в том месте, где Джоанна нашла свою смерть, и их видели стоящими вместе на бечевнике у «Канала Герцога». Какой-то человек проходил мимо как раз в это фатальное время – 4:00 утра или немного после этого, и оба – Олдфилд и Массен – с большим самообладанием, спросили его, не видел ли он женщину, идущую вдоль канала. Мужчина ответил, как ясно вспоминали оба, совершенно категоричным «Нет!» и собрался спешно продолжить свой путь. Но, несмотря на это, сильно взволнованные двое (или может быть трое) мужчин снова и снова задавали ему один и тот же вопрос.

Очевидно, свидетельства этого человека могли бы стать решающими для подтверждения показаний лодочников. Но его так и не нашли, несмотря на широкомасштабные поиски в данном районе. Мужчина, приблизительно отвечающий описанию – некто Дональд Фавант – зарегистрировался в «Хагс Хед» в Оксфорде в ночь с 20-го на 21-е июня, но это не было выяснено до конца, а человек так и не объявился.

Следовательно, так выглядело тогда, так выглядит и сейчас, была большая вероятность, что вся эта история была умно сфабрикована прижатыми к стене мужчинами.

Джонас Бамси, владелец причала «Хейфилд», работающий в Оксфордском управлении каналами, свидетельствовал на процессе, что «Барбара Брей» осуществила по графику частичную разгрузку, но что Олдфилд не сообщил об исчезновении пассажира, а это было бесспорной обязанностью капитана согласно распоряжениям управления. Вместо этого, как указывают скудные и непоследовательные сведения, лодочники рассказывали своим знакомым на пристани, что их спутница была не в своем уме, что покончила жизнь самоубийством и что, по крайней мере, один раз им уже приходилось ее спасать, когда она попыталась утопиться, пока они плыли вниз по реке от Престон-Брук.

Позднее в этот же ужасный день, когда экипаж «Барбары Брей» должен был проходить шлюз на Темзе при Иффли, Олдфилд разговаривал со смотрителем шлюза Альбертом Ли, и сообщил ему и его жене, что пассажирка с его лодки утонула и что она была к сожалению невменяема и крайне изнервировала и его самого, и его людей с того момента как ступила на борт баржи в Престон-Брук. Олдфилд все еще очевидно был сильно пьян. Вынужденный объяснить, что точно он пытается сказать, Олдфилд заявил только: «Плохо дело, очень плохо то, что случилось». Пассажирка была «не в себе», и последний раз экипаж ее видел после шлюза «Гибралтар». Но Олдфилд яростно воспротивился предложению Ли вернуться в Оксфорд, чтобы объяснить всю эту трагедию. Это заставило Ли сильно засомневаться. Поэтому после отбытия «Барбары Брей» далее к Редингу и Лондону, Ли лично отправился в Оксфорд в компанию «Пикфорд», и те со своей стороны сообщили полицейским властям.

Когда злополучная лодка прибыла в конце концов в Рединг (с опозданием, по какой-то причине, на два часа), полицейский Гаррисон был уже на месте с соответствующим подкреплением, чтобы отправить весь экипаж под арест. Он засвидетельствовал, что когда им надели наручники и он отвел их для предварительного заключения в тюрьму Рединга, все они, за исключением юноши, все еще видимо были пьяны и крайне невоздержанны в сквернословии. Один из них, как живо помнил Гаррисон, опустился до того, что непрерывно твердил какие-то проклятия в адрес Джоанны Франкс, и как он бормотал «Чтоб тебе неладно было, подлюга!»

Ханна Макнейл, служанка из «Плуга», Вулверкоут, свидетельствовала, что когда промокшее тело было принесено с канала, она, как ей приказали, сняла одежду с Джоанны. Левый рукав был отпорот, и манжета с этой же стороны была порвана. Тоумс и Вард в свою очередь категорически утверждали, что сами они не причинили никаких повреждений одежде Джоанны, так как были осторожны, вытаскивая ее из «Канала Герцога».

Кэтрин Меддисон свидетельствовала, что она была вторым лицом, помогавшим Ханне Макнейл снять пропитанную водой одежду. Она отметила состояние панталон из хлопчатобумажной ткани с длинными штанинами, которые были разорваны точно спереди. Этот элемент одежды Джоанны был показан суду. Многие позднее были склонны согласиться, что демонстрация такой интимной детали женской одежды, стала причиной усиливающегося всеобщего негодования против бесчувственных мужчин, представших перед судом.

Мистер Самюэльс, судебный врач из Оксфорда, который проводил осмотр тела, доложил о синяках на локте левой руки и других следах подкожных ушибов у рта и на скулах; он же описал лицо умершей как находящееся в состоянии «обезображивания». Мистер Самюэльс согласился, что вероятно подобные раны лица возможны вследствие не уточненных и случайных причин из-за пребывания в воде или в процессе поднятия из нее. Но как для суда, так и для Судебных заседателей подобная возможность начинала казаться все более невероятной.

После этого свою версию трагичных событий изложил молодой Вутон, и по одному вопросу он выразился достаточно категорично, а именно, что Таунс был мертвецки пьян вечером – перед тем как была найдена Джоанна, и спал как убитый во время совершения убийства, потому что он (Вутон) слышал его оглушительный храп. Мы никогда не сможем узнать, принудил ли его Таунс дать такие показания в суде – с помощью той или иной угрозы, например. Но из развития последующих событий, однако, мы можем допустить, что свидетельство Вутона было в большой степени достоверно.

Джозеф Джарнел – сокамерник, в ожидании чьих показаний и было решено отложить судебный процесс, изложил суду фатальные признания, которыми Олдфилд поделился с ним, пока оба делили одну камеру. В сущности эти «признания» сводились к достаточно неуклюжей попытке со стороны Олдфилда свалить большую часть вины за все случившееся на Массена и Таунса. Но вопреки серьезности и последовательности изложенного, показания Джарнела произвели слабое, или скорее не произвели никакого впечатления. И все же его показания интересны, хотя и не очень убедительны. Одно из самых тяжких сфабрикованных обвинений Олдфилда состояло в том, что у Джоанны Франкс было более пятидесяти золотых гиней в одном из чемоданов, и что Таунс обнаружил это, и что Джоанна однажды застала его, когда он рылся в ее багаже. Она угрожала (гнул свою версию Олдфилд), что сообщит об этом в первое же представительство компании «Пикфорд», если он не изменит своего поведения и немедленно не извиниться и не вернет взятое. Эти глупости вообще не рассматривались как достоверные в то время, и спокойно могут быть отброшены и сегодня.

Вместе с многими другими предметами нож, который, как было замечено, пыталась наточить Джоанна, нашли позднее в одном из чемоданов, ремешок которого был срезан и который продолжал оставаться открытым. Предположительно, в какой-то момент после убийства, лодочники вскрыли багаж Джоанны и запихали нож обратно в один из чемоданов. Определенно, с большой дозой уверенности, можно принять, что мужчины собирались украсть некоторые из ее вещей, потому что, как видим, в первоначальном обвинительном акте против экипажа в августе 1859 года было сформулировано в самых сильных выражениях и обвинение в краже.

Но, выходит, прокурорский Совет на втором процессе решил, что есть достаточные основания пропустить этот пункт и сосредоточить обвинения на убийстве, так как меньшее преступление (которое так или иначе было трудно доказуемо) впоследствии было изъято из обвинительного акта. Мы были свидетелями подобной процедуры на первом процессе по отношению к обвинению в изнасиловании. Представляло странно зловещий интерес и то, что на первоначальном процессе обвинения как в изнасиловании, так и в краже (кроме убийства) были предъявлены каждому члену экипажа, включая и молодого Вутона.

Из всех показаний, выслушанных на этом памятном втором процессе в апреле 1860 года в Оксфорде, можно с уверенностью сказать, что наисильнейшие эмоции и самое большое сочувствие вызвало свидетельство самого Чарльза Франкса. Стоя на свидетельском месте, несчастный человек плакал в голос; у него не было сил, ни чтобы поднять глаза, ни чтобы посмотреть на их лица. Он, очевидно, глубоко любил свою жену, и повернувшись спиной к преступникам, представшим перед судом, объяснил, что получив уведомление, прибыл в Оксфордшир и увидел мертвое тело жены после вскрытия. И хотя оно было невыносимо обезображено (тут горемычный вообще не смог сдержать своих чувств), все же он опознал ее по маленькой родинке за левым ухом – примета, о которой могли знать только родители или любимый. Подтверждением идентичности (в подтверждении действительно была необходимость) послужили также и туфли, найденные позднее в каюте «Барбары Брей» – они точнейшим образом подходили по форме к ноге умершей.

По окончании заседания, после длинного заключительного слова мистера Огюстаса Бенема, Судебные заседатели во главе с назначенным Председателем, попросили у Его превосходительства Судьи разрешение удалиться, чтобы вынести приговор.

Глава шестнадцатая

В брайтонском отеле с видом на море он съел плотный завтрак из яичницы с беконом и тостов с мармеладом. Затем он прогулялся по городу, вернулся к станции и сел на поезд до Уэртинга. Показания по делу Нэвилла Джорда Кливли Хита касательно убийства Марджери Гарднер
Может быть, был сон.

Как бы там ни было, Морс почувствовал, как нечто в конце концов подтолкнуло его более внимательно перечитать рассказ полковника, потому что надо было обдумать несколько основных моментов, которые все это время ждали, чтобы их заметили.

Первым основным соображением был характер самой Джоанны Франкс. Как так получилось, что независимо от того как – счастливо, невольно или преднамеренно – сложились обстоятельства, при которых Джоанна нашла свою смерть, экипаж «Барбары Брей» безостановочно твердил, что окаянная женщина представляла собой одно бесконечно невыносимое испытание для них с той минуты, как впервые ступила на борт в Престон-Бруке? Как так получилось, что они непрестанно проклинали и посылали душу несчастной Джоанны ко всем чертям долго, долго, причем уже после того, как сунули ее в канал и держали ее голову (а это никто, даже Морс не мог бы утверждать с уверенностью) в темной воде, пока она не перестала дергаться в агонии? Будет ли предоставлено удовлетворительное объяснение этим событиям? Ну, естественно, оставалась еще «Часть четвертая» книжки. Но в данный момент ответом было: «Нет!».

Существовал, однако (сейчас это пришло ему в голову) и другой вариант, о котором добрый полковник даже и не намекнул в своем рассказе – из-за чрезмерного чувства приличия, может быть, или из-за отсутствия воображения – а именно, что Джоанна Франкс была соблазнительницей: кокетка, которая во время долгих часов этого затянувшегося путешествия умело сводила с ума (в различной степени) членов экипажа обольстительными провокациями и неизбежной ревностью, возникшей между ними.

Ладно, хватит, Морс!

Да, хватит! Не было никаких доказательств, подкрепляющих такую версию. Ни одного! Но эта мысль не отпускала его, не желала исчезать. Привлекательная женщина… скука… выпивка… туннель… усиливающаяся скука… еще выпивка… другой туннель… темнота… страсти… возможности… и еще выпивка… и новые сладострастные побуждения… Да, все это, вероятно, и сам полковник смог бы понять… А что если она, сама Джоанна, была активным катализатором случившегося?

Что если она желала мужчин так же, как и они ее? Что если (скажем это простыми словами, Морс), что если она сама хотела секса так же отчаянно, как и они? Что если она была предшественницей Сью Брайдхед[19] из «Незаметного Джуда», которая свела с ума как несчастного Филотсона, так и бедного Джуда?

– Чисто мужские вопросы! – услышал он внутренний голос. – Именно такие и приходят в голову стареющим мужчинам вроде тебя, с нехорошим мнением о женщинах!

Было и еще одно общее соображение, которое, с точки зрения судебного права, казалось ему значительно осмысленнее и гораздо бесспорнее. Там, в самом судебном зале, весы действительно, как оказалось, слишком сильно отклонились в сторону от экипажа «Барбары Брей» и «презумпция невиновности» определенно отступила на задний план перед «допущением вины». Даже справедливого полковника подвели в какой-то степени его предрассудки: он заранее решил, что любое проявление озабоченности со стороны лодочников об исчезнувшей пассажирке (которую они считали утонувшей?), было высказано с «большим самообладанием», якобы чтобы подкрепить свое не совсем убедительное алиби. Он заранее решил, что они же – «все еще, видимо, сильно пьяные» (и надо понимать, продолжавшие опрокидывать стаканы с быстротой чемпионов по скоростной выпивке), успели провести злосчастную лодку по Темзе аж до Рединга, не обладая элементарной человечностью, чтобы сообщить кому бы то ни было о мелкой подробности – убийстве, совершенном ими между делом. Интересно (спросил себя Морс), напиваются ли преступники еще больше, когда вершат подобные бесчувственные дела, или трезвеют! Очень интересно…

И еще, было и третье соображение общего характера – оно ему казалось наиболее любопытным: по какой-то причине отпали обвинения против лодочников, как в краже, так и в изнасиловании. Не потому ли, что следствие было настолько уверено, что решило оставить только самое тяжкое из трех – обвинение в убийстве… ожидая (с полным основанием), что имеется достаточно доказательств, чтобы осудить Олдфилда с его экипажем за самое страшное преступление? А не наоборот ли, потому что не были уверены в своей возможности вынести приговор за меньшие преступления? Очевидно, как Морс смутно вспоминал из дней своего ученичества, ни изнасилование, ни кража не считались такими уж зловещими преступлениями в середине прошлого века, но… А возможно ли, что эти обвинения отпали, потому что вообще не было убедительных доказательств, их подкрепляющих? И если это так, не было ли обвинение в убийстве избрано прокурором только по одной единственной простой причине, а именно – оно предоставляло единственную надежду, что лодочники понесут заслуженное наказание?

Бесспорно, что касается группового изнасилования, доказательства определенно были неубедительны, как признал и судья на первом процессе. А кража? Кражу обуславливает тот факт, что жертва обладает чем-то, что стоит украсть. Так что же имела несчастная Джоанна с собой или в своих чемоданах, ради чего стоило совершить это преступление? Данные, в конце концов, указывают на то, что у нее не было и гроша ломаного. Деньги, которыми она оплатила поездку, были посланы ей мужем из Лондона. И даже поставленная перед страшным риском путешествовать с экипажем из похотливых пьяниц – по крайней мере, с момента прибытия в Банбери – она не сменила, и не могла сменить транспорт, чтобы добраться до своего супруга, который ждал ее на Эджвер-Роуд. Тогда? Что из того, чем она обладала, могло быть украдено?

И потом, опять эти туфли! Она нарочно, что ли, оставила их на борту? Неужели ей было приятно ощущать лошадиный навоз между пальцами, идя по бечевнику, подобно босоногому хиппи, вышедшему на заре погулять вокруг Стоунхенджа по грязи? Очень странен был тот судебный процесс!

Чем больше думал об этом Морс, тем больше вопросов возникало в его голове. В своей жизни ему приходилось сталкиваться со многими случаями, когда данные судебных экспертиз и патологоанатомов оказывали ключевое значение на исход судебного дела. Но сейчас его не особенно восхищали заключения, которые (предполагается) были выведены из более-менее научных фактов, предоставленных доктором Самюэльсом. По мнению Морса (который, надо признаться, вообще не имел медицинских или научных титулов) разрывы на одежде и описанные ранения, вероятнее всего, были нанесены таким способом, как если бы нападающий стоял за спиной Джоанны и стискивал левой рукой ее левую кисть, а правая рука (ее) была с силой прижата к губам. Тогда ее пальцы почти наверняка оставили бы синяки на лице, отмеченные в описании.

Ну, а этот Джарнел? Обвинение, вероятно, сильно впечатлилось при первом заслушивании его показаний. Иначе почему они готовы были отложить судебный процесс на целых шесть месяцев… ради одного заключенного? Даже полковник не сохранил комментариев! Тогда почему, когда он предстал перед судом, как и полагается, чтобы рассказать свою историю, никто не пожелал его выслушать? Существовало ли нечто, некий факт, который заставил суд отбросить, или хотя бы пренебречь откровениями, которые его сокамерник Олдфилд сделал? Потому что, какие бы обвинения не предъявлялись Олдфилду, его нельзя было упрекнуть в непоследовательности. Трижды после смерти Джоанны он утверждал, что она «невменяема», что «не в себе», что у нее «с головой не все в порядке». И так выглядело, что не было расхождений и в утверждении членов экипажа, что, по меньшей мере, один раз (что не означает ли два раза?) им приходилось спасать Джоанну при попытке утопиться. Единственный важный момент, раскрытый Джарнелом, состоял в том, что Олдфилд не только настаивал, что невиновен, но также пытался свалить всю ответственность на остальных. Бесспорно, недостойное похвалы деяние! Но если сам Олдфилд был невиновен, на кого другого он мог указать, как на виновного? Во всяком случае, в то время никто не выразил готовность обратить внимание ни на слова Джарнела, ни на слова Олдфилда. А что если они были правы? Либо один из них был прав?

Одна любопытная мысль пролезла в сознание Морса и угнездилась где-то в его мозге – о будущих действиях. И еще одна – более значимая: не стоит забывать, что он просто развлекается, просто пытается заполнить пустоту нескольких дней вынужденного безделья; играть с этой мелкой задачкой – все равно, что решать кроссворд. И только немного смущал один факт: каким образом оказалось, что гири на весах правосудия в течение всего времени были сложены на чаше против пьяниц, убивших Джоанну Франкс.

А навязчивые сомнения все не оставляли его.

А что, если они…

Глава семнадцатая

Писатели детективов склонны искать в любом убийстве сложности и загадки, отвергая очевидного подозреваемого. Они не останавливаются, пока не находят новое, удобное им объяснение. Дороти Сэйерс, касательно убийства Джулии Уоллес
Мысль о том, что экипаж мог быть не виновен в убийстве Джоанны Франкс, оказалась одной из тех безрассудных догадок, которые испаряются с восходом солнца на чистую голову. Потому что, если не они были исполнителями, то кто это мог быть? Все равно Морс был почти уверен, что если бы процесс проходил одним веком позже, обвинение не было бы так категорично. Естественно, в те времена приговор судебных заседателей выглядел бесспорным и удовлетворительным, особенно для враждебно настроенной толпы, заполнившей улицы и жаждавшей крови.

Но надо ли было доводить до такого приговора? Разумеется, косвенные подозрения были таковы, что можно было отправить на виселицу и святого, но не было ни одной прямой улики, не так ли? Не было свидетелей убийства, не было известно, как его совершали, не было достаточно убедительного мотива – почему? Был только интервал времени, было место и Джоанна в воде, влекомая течением по «Каналу Герцога» много лет назад.

Конечно, если не считать каких-нибудь пассажей в показаниях, которые не упоминаются в книге – на первом или втором процессе. Полковник, очевидно, много больше интересовался распущенными нравами лодочников, чем необходимостью улики подкреплять доказательствами, и, может быть, просто опустил подтверждающие показания некоторых свидетелей, которые могли бы явиться в суд.

Может, будет интересно в этой безобидной игре, которая его захватила, бросить быстрый взгляд на те судебные регистры, если они все еще существуют, или на соответствующие номера журнала «Оксфордский дневник» Джексона, которые несомненно существуют, отснятые на микрофильмы в Центральной библиотеке в Оксфорде. (А вероятнее всего и в «Бодли»!). Но, так или иначе, он еще не прочел до конца книгу полковника. Может быть, ее последние волнующие эпизоды раскроют некоторые очень интересные вещи!

И он взялся их отыскать.

Вскоре после этого он почувствовал, что у его кровати стоит Фиона, от которой исходил неопределенный запах лета и другой, гораздо более отчетливый – дезинфекции. Потом она села на его постель и он ощутил ее прикосновение, когда она наклонилась и глянула через его плечо.

– Интересна ли?

Морс кивнул.

– Это та книга, которую принесла старая леди – ты ведь помнишь, жена полковника.

Фиона задержалась на некоторое время, и Морс уловил, что читает одно и то же короткое предложение в третий, четвертый, пятый раз, абсолютно ничего не понимая, ощущая только прикосновение ее тела. Неужели она сама не сознавала, что проявляет инициативу в этой недвусмысленной, хотя и ненавязчивой интимности?

И вдруг она сама все испортила.

– Мне в последнее время смертельно не хочется читать. Последняя книга, которую я просмотрела, была «Джейн Эйр»[20] для экзамена по английскому в школе.

– Тебе понравилось? (Морс испытывал теплые чувства к бедной милой Шарлотте).

– Достаточно скучновата. Это была обязаловка – для экзамена.

О, Боже!

Скрестив одетые в черные чулки ножки, она сбросила одну из туфелек на плоской подошве и вытряхнула какую-то невидимую песчинку на больничный пол.

– Когда люди снимают обувь? – спросил Морс. – В общих случаях, хочу сказать?

– Вот ведь странный вопрос!

– Когда внутрь попал камушек – как у тебя сейчас, не так ли?

Фиона кивнула:

– И когда ложатся спать.

– И?

– Ну… когда идут по воде…

– Да?

– Когда смотрят телевизор и поднимают ноги на кушетку, если у них матьчистюля, вроде моей.

– Что еще?

– Зачем вам все это?

– Если у них мозоли или нечто подобное, – продолжил Морс, – и ходят на педикюр.

– Да. Или если они сбили ноги или устали. Или если нужно снять чулки по какой-то причине.

– Какой, например?

Морс увидел чувственное пламя в ее развеселом взгляде, пока она, выпрямившись, поправляла простыни и взбивала его подушки.

– Ну, если вы в вашем возрасте не знаете…

О, Боже! Возраст.

Он чувствовал себя таким же молодым, как и много лет назад, но внезапно увидел себя таким, каким его воспринимала эта молодая девушка. Стариком!

Но его настроение быстро улучшилось из-за совершенно неожиданного появления сержанта Льюиса, который объяснил, что целью его неофициального визита (было 14:15) был допрос одной женщины, попавшейся в отделение интенсивной терапии в связи с очередной зловещей катастрофой на шоссе А4.

– Хорошо ли себя чувствуете сегодня, сэр?

– Буду чувствовать просто отлично сразу, как только получу ваше прощение, за то, что я был так отвратительно неблагодарен к вам!

– О, так ли? А когда точно, сэр? По-моему, вы всегда ко мне неблагодарны.

– Просто хочу вам сказать, что сожалею, – объяснил Морс кротко и немногословно.

Льюис, чей гнев булькал и кипел как неосмотрительно забытый на печке горшок, входил в отделение достаточно неохотно. Но когда спустя десять минут выходил, он испытывал то удовлетворение, которое неизменно его охватывало, когда он понимал, что Морс нуждается в нем – даже чтобы сделать, как в данном случае, самый обычный запрос (Морс быстро объяснил его задачу), и попробовать узнать, существуют ли все еще судебные регистры сессий Оксфордского суда за 1859-60 годы, и если так, можно ли найти некоторые стенограммы процессов.

После посещения Льюиса, Морс почувствовал, что гораздо лучше постиг взаимопонимание с мирозданием. Льюис простил его с готовностью, и он испытывал удовольствие (точно такое же, как и Льюис), которое с трудом мог бы сам определить и только отчасти осознавал. А кроме Льюиса, занявшегося судебными регистрами, у него был и еще один помощник – один квалифицированный библиотечный работник, который очень быстро мог справиться с журналом «Оксфордский дневник». Но она, увы, не придет сегодня вечером!

Имей терпение, Морс!

В три часа после обеда он вернулся к началу четвертого и последнего эпизода в книге покойного полковника Денистона.

Глава восемнадцатая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Оглашенный приговор



Спустя три четверти часа они вернулись в зал и после того как их имена были зачитаны одно за другим, каждый из подсудимых стал ожидать свой приговор в безмолвной тревоге. В ответ на обычные вопросы мистера Бенема, Председатель судебных заседателей ответил, что все они едины во мнении и единодушно заявляют, что подсудимые ВИНОВНЫ в убийстве Джоанны Франкс. Сообщалось, что на лицах мужчин из экипажа не было заметно никаких видимых изменений при вынесении приговора, только Олдфилд в этот момент немного побледнел.

Черный капюшон – символ смерти, был накинут на голову Судьи, и после того, как он спросил подсудимых, есть ли им что сказать, он зачитал приговор со следующими назидательными словами:



«Джек Олдфилд, Альфред Массен, Уолтер Таунс – после того, как обстоятельства данного случая были продолжительно и терпеливо выслушаны и соответственно обсуждены Судебными заседателями, каждый из вас по отдельности и все вы вместе признаетесь виновными в мерзком преступлении – убийстве невинной и беспомощной женщины, которая была под вашей защитой, и которая, теперь нет причин в этом сомневаться, стала объектом вашей похоти, а после, чтобы предотвратить раскрытие вашего преступления – стала также и объектом вашей жестокости. Не ищите прощения за дела свои на этом свете! Обратитесь к милостивому Богу за прощением, которое единственно Он может определить для грешников, раскаявшихся в делах своих, и сегодня приготовьтесь к позорной смерти, которая вас ожидает.

Этот процесс – одно из самых болезненных, самых отвратительных и самых шокирующих дел, которым мне когда-либо приходилось быть свидетелем, и мне сейчас только остается привести в действие ужасный и справедливый приговор от имени Закона. А именно – вас отведут к месту казни, где вы будете повешены за шею, пока не умрете, после этого ваши тела будут закопаны на тюремном дворе, поскольку им не дана привилегия лежать в святом месте. И пусть Бог смилостивится над вашими душами!»



После того, как процесс был завершен и приговор вынесен, трое мужчин упорно продолжали настаивать, что не виновны. И, действительно, жена Олдфилда, которая посетила тюрьму, была так убеждена утверждениями мужа, что «сама она упала в обморок от ярости».

Стало более-менее очевидно из различных заявлений, включая и подобные от Олдфилда и Массена, что Таунс был каким-то образом меньше замешан в событиях путешествия по каналу, чем двое других. Поэтому не было неожиданностью, когда представители адвокатской профессии решили, что есть основания для пересмотра приговора, вынесенного Таунсу. Таким образом, письмо, излагающее их общее мнение, было отправлено в Лондон с одним из адвокатов, который добился специального разговора с Государственным секретарем. В результате предпринятых шагов, Таунс был помилован (почти буквально) в предпоследнюю минуту. Хорошую новость ему сообщили в тот момент, когда лодочники получали в последний раз святое причастие от тюремного священника. Таунс моментально разрыдался и, стискивая руки каждого из своих компаньонов, начал их целовать с теплым чувством и повторять: «Господь да благословит тебя, дорогой друг!», «Господь да благословит тебя, дорогой друг!». Впоследствии его отправили на каторгу в Австралию, и он был еще жив, когда в 1884 году с ним виделся и говорил некто Самюэль Картер, житель Ковентри (подобно Олдфилду и Таунсу). Картер живо интересовался местной историей и описал свои переживания, возвратившись в Англию в следующем году в книге «Путешествия и разговоры на обратной стороне Земли».

Олдфилд и Массен были повешены немедленно и публично в Оксфорде. Согласно репортажам газет, самое малое десять тысяч человек присутствовали на этом зловещем спектакле. Сообщалось, что с самого раннего часа люди устроились на стенах повыше, залезли на деревья и даже уселись на крышах окрестных домов, все для того, чтобы наблюдать ужасное развитие событий. На дверь директором тюрьмы было вывешено объявление о том, что казнь состоится после одиннадцати часов. Это породило большие разочарования среди зрителей, но не заставило их покинуть свои места, и когда началась в указанный час казнь, вокруг негде было яблоку упасть.

Первым появился тюремный священник и торжественно провел погребальную службу официальной церкви; потом вывели двоих осужденных, за ними шли палач, директор и некоторые другие высшие служащие тюрьмы. Двое мужчин прошли твердым шагом к платформе и поднялись на нее без чужой помощи. Накинув петли, палач пожал руку каждому, в это время священник напевал меланхолично гимны, фатальные веревки дернулись и, спустя минуту, двоих преступников уже не было между живыми. Казнь, похоже, удовлетворила садистские желания толпы, потому что не было сообщений о каких-либо беспорядках, когда огромные массы народа разошлись по своим домам в тот солнечный день. Позже узнали (хотя тогда это не было видно), что последним жестом Олдфилд передал священнику записку, адресованную его молодой жене, в которой до последнего твердил, что невиновен в преступлении, за которое заплатил теперь самую высокую цену.

Опубликованные в городе внеочередные издания газет, описывающие в малейших подробностях сенсационный процесс и казнь, были пущены в продажу на улицах Оксфорда немедленно и были моментально раскуплены.

Они описывали со ссылками на Библию последнюю проповедь, прочитанную лодочникам в 6 утра в воскресенье перед казнью. Текст, очевидно подобранный с сардоническим безразличием, едва ли мог бы донести до осужденных, кто знает какое духовное или физическое утешение: «Но они не слушались Меня и не приклонили уха своего, а ожесточили выю свою, поступали хуже отцов своих» (Иеремия 7:26).

Ужас, объявший местное население из-за убийства Джоанны Франкс, не утих с наказанием виновных. Большинство, как обывателей, так и духовенства, считали, что должно быть сделано нечто большее для улучшения морали лодочников на каналах. Им естественно был известен тот факт, что большей части экипажей приходится работать и по воскресеньям и, следовательно, они едва ли смогли бы присутствовать на богослужениях.

Одно из писем преподобного Роберта Чантри, викария прихода в Саммертауне – типичный пример наставлений, обращенных к работодателям этих мужчин. В нем предлагается в воскресенье оставлять им немного времени, свободного от обязанностей, чтобы они имели возможность, кто пожелает, посещать церковную службу. Как бы странно это не звучало, экипаж «Барбары Брей» легко имел такую возможность, если одна из их стоянок была в Оксфорде, потому что в 1838 году Генри Вард, богатый торговец углем, построил «Часовню лодочников» – плавающую часовню, поставленную на якорь недалеко от Хайт-Бридж, в которой служили литургии в воскресенье после обеда и в среду вечером. Для Джоанны Франкс, как и для ее опечаленного супруга и ее родителей, было поистине человеческой трагедией, что проповедь, прочитанная убийцам в воскресенье перед казнью, была, наверное, первой, а также последней в их жизни.

Но с тех пор прошло много времени. Плавающей часовни давно уже нет, и никто сегодня не сможет уверенно указать окаянную землю в окрестностях оксфордской темницы, где были погребены известные преступники, убийцы и другие люди, чьи души обречены на гибель.

Глава девятнадцатая

Хорошую книгу не понимаешь по-настоящему, пока не пройдешь тот же путь, что и автор. Джон Китс, в письме Джону Рейнольдсу
Морс был доволен тем, что полковник проигнорировал совет доктора Джонсона[21] ко всем авторам, который гласит, что, написав однажды нечто особенно превосходное, необходимо это безжалостно вычеркнуть. «Четвертая часть» была самым лучшим из всего написанного и, как оказалось, одним из самых ценных материалов в достаточно удовлетворительном воссоздании событий Морсом. Он перелистал назад страницы, чтобы снова насладиться несколькими чудесными фразами. Воистину великолепны были такие словосочетания, как «удовлетворение садистских желаний», а еще лучше – «сардоническое безразличие». Но они означали много больше. Они показывали, что пристрастия полковника, пожалуй, слегка сместились. Если в начале его предубежденность против лодочников была сильно выражена, похоже, чем дальше продвигался рассказ, тем сильнее нарастало у него сострадание к злосчастному экипажу. То же самое происходило и с Морсом.

А как хороша была история! Так что не было ничего неожиданного в том, что среди сотен других могил XIX века полковник раскопал именно эти голые кости. Налицо имелись все составляющие, чтобы история понравилась широкой читательской публике, если бы только сумела пробиться сквозь врата популярности. «Красавица и чудовища» – вот что она представляла собой по существу.

По крайней мере, так ее видел полковник.

Морс давно отбросил слащавые, безвредные утешения общепринятой религии, но даже для него удобство, предлагавшее блудным душам принять святое причастие, прежде чем их варварски повесят одного за другим, странно не соответствовало запрету этим же самым душам быть похороненными на так называемом «святом месте». И это напомнило ему один отрывок, который когда-то составлял часть его умственного багажа, и слова которого теперь он медленно вспоминал. В «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[22] сама Тэсс хоронит своего незаконного ребенка там, где «растет крапива и где хоронят всех некрещеных младенцев, известных пьяниц, самоубийц и других людей…». Как заканчивалось? Не так ли было – да! – «и других людей, чьи души обречены на гибель». Смотри-ка, смотри-ка! Небольшой плагиат со стороны полковника. По правде, надо бы поставить в кавычки эту памятную фразу. Единственный мелкий обман? Не было ли и других мест, в которых он использовал обман? Невольно, может быть? Самую малость?

Заслуживало ли это того, чтобы проверить?

Плавучая часовня также заинтересовала Морса, так как недавно он прочитал кое-что о ней в одном из номеров «Оксфорд Таймс». Он смутно помнил, что компания «Оксфордский канал» регулярно давала деньги на поддержание кораблика, на котором помещалась часовня, но он все же потонул (подобно надеждам лодочников) и был поднят со дна, как было сказано в статье, во второй половине нашего века. Часовня была установлена на Хайт-Бридж-Стрит. А теперь, после метаморфоз с последним ремонтом, она превратилась в фирму по поставкам стекла.

Не перечитав начало текста, Морс не мог сходу вспомнить, кто из остальных членов экипажа был женат. Но ему стало приятно, когда он узнал, что жена Олдфилда поддерживала супруга и до конца делила с ним радость и горе. А «горе» оказалось потрясающим. Также интересно было бы узнать что-нибудь о ее судьбе. Как ему хотелось иметь возможность поговорить с ней еще тогда. Получив (как можно предположить) ту ужасную записку, адресованную ей и переданную священнику под самой виселицей, она, вероятно, посчитала абсолютно невозможным поверить, что ее супруг мог совершить такое злодеяние. Но ее роль в той драме было невелика. Всего два появления, первое из которых закончилось потерей сознания, а второе – получением мучительно короткой записки из могилы.

Морс грустно кивнул головой.

В наши дни толпы репортеров из «Таймс», «Санди Миррор» и остальных, разобрали бы жизнь бедной женщины по косточкам в попытках раскопать жизненно важную информацию, такую как например, храпел ли ее супруг, имел ли татуировки на верхних или нижних конечностях, как часто они имели сексуальные контакты, или каким было обычно приветствие любящего супруга, когда он возвращался после своих предыдущих кровожадных миссий.

Мы живем в уродливое время, решил Морс. Все же глубоко в душе он сознавал, как глупо так думать. Он и сам был не лучше некоторых из этих охотников за сенсациями для скандальной хроники. Только что он себе признался, не так ли? – как сильно ему хотелось бы взять интервью у миссис Олдфилд, чтобы поговорить о том, что она, вероятно, знала. А что если бы она (отрезвляющая мысль!) приглашала каждого из них в свой кабинет, одного за другим, по отдельности, и требовала по 20 000 фунтов?

Однако, сейчас нет никакой возможности для интервью или беседы ни с одним из них… Но внезапно Морсу пришло в голову, что может быть есть: книга «Путешествия и разговоры на обратной стороне Земли» Самюэля Картера. Она, вероятно, могла бы оказаться очень интересным документом, не правда ли? И (Морс отметил это с особенным удовольствием) он наверняка смог бы ее найти где-нибудь на полках трех или четырех самых крупных библиотек Соединенного Королевства, самой знаменитой из которых всегда оставалась библиотека «Бодли».

Льюис уже получил свое научно-исследовательское задание; а для его второго научного сотрудника в этой области увеличился объем работы (при наличии «Оксфордского дневника» Джексона) – теперь еще книга Картера… Не использовал ли полковник ее для справок? Вероятно, предположил Морс – и это его слегка разочаровало.

В этот пятничный вечер Морса посетили как сержант Льюис, так и Кристин Гринэвей, при этом последняя внезапно изменила свое решение и зашла к нему вместо коктейля на Веллингтон-Сквер. Для нее это не представляло особую трудность. Как раз наоборот.

Морс был очень счастлив.

Глава двадцатая

…эти зловредные люди, именуемые самостоятельными исследователями… Джеймс Барри, «Аркадия, любовь моя»
Как обычно, когда она приезжала в Оксфорд по субботам, Кристин Гринэвей оставила машину на парковке и пересела на городской автобус. Она сошла у Кронмаркета, и, пройдя по оживленной пешеходной зоне, вошла в здание Центральной библиотеки «Вестгейт». Среди ошибочных предположений, сделанных накануне вечером главным инспектором Морсом, был и тот факт, что для нее будет просто детской игрой добыть микрофильмы какой бы то ни было газеты, когда бы то ни было напечатанной. А после того как она проникнет без какого бы то ни было усилия в прошлое, обладая необходимыми техническими навыками и средствами, немедленно проведет для него кое-какие изыскания.

Она не сказала ему, что в «Бодли», насколько ей было известно, вообще не переснимали на микрофильмы национальную прессу XIX века; а кроме того сама она была из тех людей, которые находятся в непрерывной войне со всеми видами электронных технологий. Она просто согласилась с ним: да, это будет легкая работа, она была рада помочь – снова. Честно говоря, это так и было.

Рано утром она позвонила своей знакомой в справочный отдел Центральной библиотеки «Вестгейт» и узнала, что сможет получить немедленный доступ к «Оксфордскому дневнику» Джексона за 1859 и 1860 годы. Сколько времени она хотела бы работать с микрофильмами? Один час? Два? Кристин посчитала, что одного часа хватит. Тогда с 10:30 до 11:30 до полудня? Может быть, Морс был прав все это время. Может быть, будет совсем не трудно.

Вскоре она сидела на зеленом стуле на втором этаже в отделе «Местная история» перед устройством для чтения микрофильмов, напоминающем до известной степени верхнюю половину телефонной будки британской компании «Телеком». Перед ней находился монитор величиной около полуметра, на котором появлялись сфотографированные страницы газеты в виде колонок шириной в пять-шесть сантиметров. Не надо было мучиться с перелистыванием трудных в использовании тяжелых сброшюрованных свитков. «Детская игра»! Один молодой услужливый сотрудник библиотеки предварительно настроил кнопки с надписями «Контрастность», «Увеличение», «Яркость» и для Кристин оставалось только вертеть один рычажок, чтобы просматривать с желаемой скоростью страницы «Оксфордского дневника».

Вопреки всему она испытала облегчение, когда поняла, что журнал был еженедельным, а не ежедневным. Очень скоро она нашла колонки, касающиеся первого процесса в августе 1859 года. Кристин решила делать выписки из того, что обнаружила и, также как это случилось с Морсом, ее интерес все больше и больше нарастал. Когда она закончила изучение второго процесса в апреле 1860 года, история уже полностью захватила ее. Ей захотелось вернуться к началу и проверить кое-что, но глаза ее уже начали уставать. Когда буквы запрыгали, как ряды солдат равняющихся направо, она решила, что отыскала два факта, которые могут понравиться Морсу. По крайней мере, она на это надеялась.

Кристин просматривала по-быстрому набросанные заметки, чтобы удостовериться, что позднее сможет привести их в более читабельный вид, когда ее внимание привлек разговор у справочного бюро.

– Да, я искал в муниципальных архивах, но без особого успеха.

– Тогда я считаю, что лучше всего попробовать в городском архиве. Их бюро находится на…

– Они послали меня сюда.

– О! – зазвонил телефон, и девушка из справочной извинилась и подняла трубку.

Кристин собрала свои записи, выключила MFR (похоже, так назывался монитор) и приблизилась к справочной.

– Мы познакомились вчера вечером, – начала она.

Сержант Льюис улыбнулся ей и поздоровался:

– Добрый день.

– Похоже, мне больше повезло, чем вам, сержант.

– Оо! Мне он всегда дает самую грязную работу – не знаю за что хвататься… а кроме того, у меня сегодня выходной день!

– И у меня!

– Очень сожалею, что мы не можем вам помочь, сэр, – отозвалась девушка (она справилась с еще одним запросом). – Но если нет следов и в архивах…

Льюис кивнул.

– Ну, все же, благодарю.

Он повел Кристин к двери, и вдруг девушке из справочной пришло в голову еще кое-что:

– Можете попытаться в полицейском управлении в Сент-Олдейтсе. Я слышала своими ушами, что полиция забрала туда достаточно вещей и документов во время войны. («Какой войны?» – пробормотал Льюис чуть слышно). – И естественно, может быть…

– Большое спасибо!

– Они там не так услужливы, конечно, по отношению к широкой публике – уверена, вы сами знаете…

– О, да!

Но телефон зазвонил снова, и на этот раз библиотекарша подняла трубку, уверенная, что отправила своего последнего клиента с миссией, которая окажется полностью безрезультатной.

Иногда Кристин чувствовала себя немного неспокойно, когда была одна на многолюдной улице; но сейчас она испытывала приятное чувство защищенности, пока шла обратно к Карфаксу рядом с широкоплечей фигурой сержанта Льюиса, возвышавшейся возле и над ней. Городские часы «Большой Том» пробили полдень.

– Не хотите ли выпить что-нибудь… – спросил Льюис.

– Нет… нет, благодарю. Я в принципе не пью много, да и немного… немного рановато, не так ли?

Льюис усмехнулся:

– Ну, это я не часто слышу от шефа! – Он почувствовал себя свободнее. Не умел он вести легкий светский разговор и, несмотря на то, что она выглядела такой приятной молодой дамой, он предпочел бы уже заняться своей работой.

– Он вам нравится, не правда ли? Я имею в виду вашего шефа?

– Он наилучший в нашем деле!

– Так ли? – спросила Кристин тихонько.

– Вы придете вечером?

– Думаю, что да. А вы?

– Если отыщу что-нибудь, а в данный момент это весьма сомнительно!

– Человек не может знать заранее!

Глава двадцать и первая

От колыбели до могилы первое дело – белье! Бертольд Брехт, «Трехгрошовая опера»
В конце восьмидесятых годов нашего века, помещения Главного управления городской полиции на Сент-Олдейтс начали капитально ремонтировать и расширять… и работа была все еще в самом разгаре, когда в эту субботу сержант Льюис прошел через главный вход. Органы безопасности упорно старались сохранить свою иерархическую структуру, и дружеские отношения между высшими и низшими чинами всегда оставались дистанцированными. Льюис достаточно хорошо был знаком с суперинтендантом Беллом, еще со времен его работы в Кидлингтоне, и теперь обрадовался, увидев его в здании.

Да, естественно Белл поможет, чем может. Посещение Льюиса было очень своевременным, потому что все углы и закоулки были только что расчищены, и содержимое десятков шкафов и покрытых пылью ящиков недавно вылезло впервые, с тех пор как себя помнит, на белый свет. Приказ Белла в данном вопросе был предельно ясен: если в отношении неких документов возникало малейшее разночтение, стоит ли их хранить – они должны быть сохранены, если нет – они должны быть уничтожены. Но странно то, что сегодня почти все, что было обнаружено, выглядело потенциально ценным для кого-нибудь. В конце концов, была выделена целая комната, в которой сохранившиеся реликвии и документы с самых ранних времен – во всяком случае, с 1850 года и до наших дней – были без разбора сложены в кучи, ожидающие подобающей оценки университетских историков, социологов, криминалистов, местных исторических обществ и авторов. Насколько Беллу было известно, сейчас в комнате находится офицер Райт. Она проводит в самом общем виде предварительную каталогизацию, и если Льюис захочет бросить один взгляд…

Объяснив, что у нее перерыв на обед, офицер Райт, очень приятная 25-летняя брюнетка, продолжила жевать свои сандвичи и надписывать рождественские открытки. Одним взмахом руки она разрешила Льюису доступ в любой угол комнаты, где бы он ни пожелал вести поиски, после чего он вкратце рассказал ей о своей миссии.

– Я целиком ваша, сержант. Или, хотя бы, хотела быть таковой!

Льюис правильно понял, что она имела в виду. Морс дал ему один экземпляр произведения полковника (старая дама оставила в палате несколько копий), но в данный момент Льюис не видел даже малейшей возможности найти какую-либо связь между тем, что случилось в 1860 году и хаотичными кипами коробок, папок, мешков и лежащих между ними выцветших пожелтевших с обтрепавшимися краями документов. Если говорить честно, похоже было, что сортировка началась, так как пять десятков этикеток с написанными на них датами уже красовались на достаточно аккуратной подборке материалов, отделенных от остальных и расставленных в некоем подобии хронологической последовательности. Но напрасно искал Льюис среди них этикетки 1859 и 1860 годов. Стоило ли по-быстрому просмотреть оставшуюся часть?

После нескольких часов упорных и продолжительных поисков, Льюис тихонько присвистнул.

– Нашли что-нибудь?

– Что вы думаете об этом? – спросил Льюис. Он вытащил из ящика от чая побитый и потрескавшийся короб, длинной пятьдесят, шириной тридцать сантиметров и глубиной около двадцати. Небольшой короб, как на него не посмотри, можно было носить без особых усилий благодаря наличию латунной пластинки, длинной около десяти сантиметров в середине его крышки, с красиво оформленной закругленной ручкой, также из латуни. Но то, что сразу произвело впечатление на Льюиса – и наполнило его странным волнением – были выгравированные на пластинке инициалы: «Дж.Д.»! Льюис без особого внимания прочел тоненькую книжонку (точнее без особого интереса, если уж быть откровенными), однако ясно запомнил «два чемодана», которые Джоанна взяла с собой на баржу, и они же самые, как можно предположить, были найдены в каюте после ареста экипажа. До этого момента Льюис имел смутное представление о виде «чемоданов», и для него они выглядели вроде как те, с какими приезжают студенты в оксфордские колледжи. Но он уверенно запомнил, что Джоанна их носила, не так ли? А достаточно потрепанный вид ручки показывал, что этот короб носили, и при том часто. А ведь и имя первого супруга Джоанны начиналось с «Д»!

Офицер Райт подошла и встала на колени возле короба. Две маленькие застежки, по одной с каждой стороны крышки, легко сдвинулись, да и замочек спереди не был заперт, поэтому, подняв крышку, они обнаружили внутри небольшую брезентовую сумку. А на ней поверх зеленой плюшевой накладки имелись вышитые пожелтевшими шерстяными нитками те же инициалы, что и на коробе.

Льюис присвистнул еще раз. Сильнее.

– Можно ли – не можем ли мы?..

Он едва мог сдержать волнение в голосе, и полицейская дама с любопытством смотрела на него в течении несколько секунд, потом легко вытряхнула на пол содержимое сумки: небольшой проржавевший ключ, карманный гребень, металлическая ложка, пять пуговиц от платья, крючок для вязания, пакет иголок, две аккуратные на вид туфельки без каблуков и дамские хлопчатобумажные панталоны с длинными штанинами. Льюис, смущенно и не веря своим глазам, покачал головой. Как-то опасливо он вынул туфли, будто подозревал, что они могут рассыпаться, а после двумя пальцами подхватил панталоны!

– Как вы думаете, мог бы я взять туфли и эти м-м-м?.. – спросил он.

Офицер Райт, развеселившись, посмотрела на него с любопытством.

– Ничего страшного, – добавил Льюис. – Это не для меня.

– Не для вас?

– Для Морса – я работаю с Морсом.

– Полагаю, вы хотите сказать, что с возрастом у него развился фетишизм на дамские панталоны.

– Вы с ним знакомы?

– Хотела бы, чтобы это было так!

– Боюсь, он в больнице…

– Все говорят, что он чрезмерно много пьет!

– Ну, может быть, немного больше, чем нужно.

– Считаете, что хорошо его знаете?

– Никто не знает его лучше меня!

– Вы должны расписаться за них…

– Принесите журнал!

– …и вернуть их.

Льюис ухмыльнулся.

– Боитесь, я их украду? Туфли, в смысле. К сожалению, они мне немного маловаты.

Глава двадцать вторая

Не спеши полагаться на имя! Имя – штука сомнительная, ему верить нельзя! Бертольд Брехт, «Человек есть человек»
В ту же самую субботу, когда сержант Льюис и Кристин Гринэвей жертвовали своим свободным временем ради него, сам Морс почувствовал себя снова хорошо. И он пошел исследовать новые территории, так как после обеда ему сообщили, что он уже может свободно гулять на воле по коридорам. Так в 14:30 он достиг комнаты отдыха – помещения с креслами, цветным телевизором, настольным теннисом, библиотекой и большой кучей журналов. На самом верху этой кучи, как заметил Морс, лежал номер журнала «Кантри Лайф», издания девятилетней давности (должно исполниться девять в августе). Комната была безлюдна и, старательно убедившись, что горизонт чист, Морс поставил одну из трех книг, которые достал из тумбочки, на дно корзины, предназначенной для книжного мусора: «Синий билет» не дал ему ничего кроме конфуза и унижения, и теперь он сразу почувствовал себя пилигримом, освободившимся от мешков с грехами.

Поверхность телевизора выглядела гладкой и цельной без малейших следов каких бы то ни было углублений или кнопок, которыми его можно было бы привести в действие; так что Морс разместился в одном из кресел и снова спокойно начал думать об Оксфордском канале.



Вопросом для судебных заседателей, конечно, было не «Кто совершил преступление?», а только лишь «Совершили ли преступление задержанные?»; в то время как для полицейского вроде него всегда стоял первый вопрос. Итак, пока он сидел там, он осмелился спросить себя честно: «Хорошо, если лодочники его не совершали, то кто совершил?». Если бы в наше время задали этот ключевой вопрос судье, Морс не представлял, как дело продлилось бы более одной минуты; потому что простым и честным был ответ, что нет и малейшего представления, кто это мог быть. Поэтому его голова могла бы заняться более старательным обдумыванием вопроса о вине лодочников. Или их невиновности…

Рассмотрим четверку вопросов по данному делу.

Первое: Были ли судебные заседатели убеждены без тени сомнения, что лодочники убили Джоанну Франкс? Ответ: нет. Ни капли неопровержимых доказательств не было приведено обвинением, чтобы подтвердить свидетельские показания об убийстве – а ведь именно по пункту убийства лодочники были провозглашены виновными.

Второе: Правда ли, что к подсудимым применялась изначально «презумпция невиновности» – неписанная слава британской правовой системы. Ответ: категорически нет. Предварительно созданное мнение – при этом полностью отрицательное – нарастало еще с начала первого процесса; и отношение как служителей Фемиды, так и широкой общественности все время выражалось в неприкрытом презрении и отвращении к недоделанному, почти безграмотному, неверующему в Бога экипажу «Барбары Брей».

Третье: Правда ли, что все лодочники или некоторые из них могли быть виновны в чем-то? Ответ: почти наверняка, да. И (в отличие от судебного решения) вероятнее всего виновны по тем обвинениям, по которым их оправдали – в изнасиловании и краже. По крайней мере, не исчезли доказательства, которые наводят на мысль, что мужчины испытывали сильную похотливую страсть к своей пассажирке и, несомненно, существовала реальная возможность, что и трое – или четверо? – продолжали свои попытки преследования несчастной (хотя и сексуально вызывающей) Джоанны.

Четвертое: Существовало ли широко распространенное общественное мнение (даже если доказательства были неудовлетворительны, даже если судебные заседатели были слишком предубеждены), согласно которому приговор был бы приемлем, «неоспорим», как некоторые справочники по праву предпочитают его называть? Ответ: нет, тысячу раз нет!

Морс почувствовал, что сейчас почти может определить главную причину своего беспокойства. Это все из-за тех разговоров, услышанных и надлежащим образом запротоколированных между главными героями истории: разговоры между экипажем и Джоанной, между экипажем и другими лодочниками, между экипажем и различными хранителями шлюзов, владельцами пристаней и полицейскими – в каждом было как будто нечто нереальное. Нереальное – в том случае, если они были виновны. Как будто дали сюжет с убийством какому-то неопытному драматургу и он начал исписывать страницу за страницей неподходящими, заблуждающимися и время от времени противоречивыми диалогами. Поэтому временами казалось, будто Джоанна Франкс – мстительная фурия, а экипаж – просто жертва ее фатальной власти.

Кроме того поведение Олдфилда и Массена после убийства было для Морса непрерывным источником удивления, и трудно было понять почему защита не попыталась вдолбить в головы как судьи, так и судебных заседателей крайнюю неправдоподобность того, что они делали и говорили. Естественно, известны случаи, когда какой-нибудь психопат совершал полностью неразумные и безответственные действия. Но эти мужчины не были квартетом психопатов.

И прежде всего для Морса было крайне странно, что даже после того как экипаж успел как-то и по какой-то причине убить Джоанну Франкс, его члены продолжали – около 36 часов после того – заливаться алкоголем, проклинать и посылать ее душу к дьяволу. Морс знавал многих убийц, но никогда ни один из них не вел себя так – и речи не может быть о четверых. Нет! Просто нечто не увязывалось, вообще не связалось. Не то чтобы это имело значение – совсем нет – спустя столько-то лет.

Морс открыл обложку и прочел оглавление толстого тома, содержащего злодеяния жителей Шропшира за прошлый век, и его взгляд остановился на словах «Канал Шропшир». Он медленно открыл нужную страницу и начал читать главу, причем с нарастающим интересом. (Браво, миссис Льюис!). Автор все еще был ужасно зажат своим витиеватым стилем, все еще был не в состоянии назвать лопату ничем иным кроме как «инструментом для копания с широким острием», но посыл его было достаточно ясен:



«При такой распространенности преступности на каналах едва ли можно было считать источником удивления тот факт, что встречались многочисленные попытки обойти закон со стороны многих лодочников в отношении таких вопросов как регистрация имен, как членов экипажей, так и собственников. Особенно часто, говоря о таких обманах, мы обнаруживаем, что многие работающие как на воде, так и на причалах имели двойные имена и зачастую были значительно лучше известны по своим «прозвищам», чем по именам, данным при крещении.

Из-за разнообразных социологических причин (некоторые из которых все еще подлежат анализу), можно без особых колебаний предположить, что лодочники в подавляющем своем большинстве, вероятно, были потенциально предрасположены к постоянному совершению преступлений. Также можно уверенно утверждать, что их профессия (если можно назвать ее таковой) предоставляла исключительные возможности для реализации такого потенциала. Иногда они продавали часть товаров, заменяя, например, количество угля равновесным количеством кусков скал или камнями. Часто нам попадаются зарегистрированные случаи (см. спец. «Комиссия по каналам и водным источникам», 1842, том IX; стр. 61 – 64, 72 – 75, 83 – 86 и др.), когда члены экипажей угощались дорогими винами и виски, при этом впоследствии наполняли опустошенные бутылки водой. Налоговые служащие тоже не всегда, похоже, были невинны в этом деле и время от времени могли быть подкупаемы, чтобы закрывали глаза…»



Глаза Морса тоже начали закрываться, и он отложил книгу в сторону. И так приходим к заключению: лодочники были компанией мошенников, которые часто воровали часть товаров. Следовательно, Уолтер Таунс, известный еще и как Уолтер Торольд, и остальные были мошенниками. Все настолько просто – когда знаешь ответ. Может все-таки настанет такой день в большой компьютерной библиотеке на небе, когда проблемы, занимающие бесчисленные поколения мудрецов и философов, получат ответ сразу после ввода вопросов через некую небесную клавиатуру.

Молодой человек с переносной капельницей вошел, кивнул Морсу, взял откуда-то маленький дистанционный пульт для телевизора и начал переключать канал за каналом с непостоянством, которое взбесило Морса. Пришло время возвращаться в отделение. На выходе глаза его механически пошарили по шкафу с книгами, и он остановился. Там, на самой нижней полке, рядышком стояли книги, озаглавленные «Викторианский Банбери» и «Оксфорд (Железнодорожные центры) – справочник». Вытащив обе, он вернулся обратно в палату. Может, если бы люди пошире открывали глаза, вообще не было бы нужды в специальных небесных мониторах.



Уолтер Гринэвей пытался, без особого успеха, справиться с кроссвордом в «Оксфорд таймс». Он не особенно владел этим умением, но оно его всегда привлекало, и когда накануне он наблюдал, как Морс расправился с кроссвордом в «Таймс» за 10 минут, его охватила зависть. Морс снова устроился в своей постели, когда Гринэвей (известный среди приятелей как Уогги) подал голос:

– Вы хорошо разбираетесь в кроссвордах!

– Более-менее.

– Вы знаете что-нибудь про крикет?

– Не много. Какой вопрос?

– Знаменитая утка Брэдмена[23].

– Сколько букв?

– Семь. Я видел Брэдмена на поле в 48ом. Тогда он «сделал утку[24]».

– Я бы не стал зацикливаться на крикете, – сказал Морс. – Просто вспомните Уолта Диснея.

Гринэвей облизал кончик карандаша и задумался.

– Кто составитель кроссворда на этой неделе? – спросил Морс.

– Кто-то по имени КИХОТ.

Морс улыбнулся. Надо же какое совпадение!

– Каким было имя Брэдмена при крещении?

– Ах, я понял, сэр! – сказал Уогги, счастливый вписывая буквы «ДОНАЛЬД».

Глава двадцать третья

Все, что человечество совершило, передумало, все, чего оно достигло, – все это сохранилось, как бы волшебством, на страницах книг. Томас Карлейль
Embarras de richesses[25] – даже пробродив целый день среди полок местной библиотеки в Саммертауне, Морс не смог бы выбрать две другие книги более познавательного характера.

Первая, «Викторианский Банбери», снабдила его информацией о том, что к 1850 году долгие маршруты почтовых карет через Банбери на Лондон были почти полностью прекращены, благодаря новой железнодорожной линии от Оксфорда до столицы. Однако непосредственным результатом такого обслуживания, число карет между Банбери и Оксфордом (всего на двадцать миль южнее) в сущности, увеличилось, и в 1850-е и 1860-е годы превратилось в регулярный и эффективный вид транспорта между этими городами. Кроме того автор подробно сообщал о почтовых каретах, отправлявшихся в интересующий нас день, и о которых Джоанна Франкс должна была быть положительно осведомлена. С уверенностью можно сказать, что в первой половине следующего дня трижды можно было видеть почтовых лошадей, галопирующих на юг и везущих пассажиров, севших на постоялом дворе «Суон» в Банбери, до конечной остановки «Энджел» на главной улице Оксфорда. За сумму в два шиллинга и один пенс. Еще более интересной для Морса оказалась информация, касающаяся самого Оксфорда, откуда поезда до лондонского вокзала Паддингтон, согласно второму справочному труду, отправлялись гораздо чаще и быстрее, чем он себе представлял. И, как можно предположить, сама Джоанна могла получить точно такую же информацию в Банбери в тот судьбоносный день: не менее десятка поездов ежедневно, отправлявшихся с утра и до 20:00 часов вечера.

Embarras de choix[26]. Естественно, цены на билеты немного кусались – в первый, второй и третий класс – соответственно 16, 10, и 6 шиллингов, за расстояние не более 60 миль. Но достаточно беспристрастный историограф оксфордских железных дорог отметил тот факт, что кроме поездов курсировали три почтовых кареты в день, по крайней мере до 1870х, совершавших сравнительно медленную поездку до Лондона через Рединг: две кареты отправлением в 10:30, еще одна – часом позже, и цены на билеты были на «целый шиллинг» ниже, чем цены третьего класса в поездах. И где же была их конечная остановка в столице? Это невероятно. Эджвер-Роуд.

Итак, в течение нескольких минут Морс пытался рассмотреть это дело с точки зрения Джоанны – одинокой Джоанны, которая (у него не было причин не верить этому) оказалась в экстремальной ситуации.

Прибыв в Банбери поздно вечером, она должна была быстро сообразить, что нет никаких шансов сразу сменить транспорт; но на лицо была возможность провести ночь в Банбери, например, в одном из трактиров на пристани. Не первоклассный отель на четыре звезды, но все же – приличный ночлег плюс уверенная защита не более чем за два шиллинга или около того. Потом – почтовой каретой до Оксфорда следующим утром; в книге упоминается одна из них в 9:30, прибытием в Оксфорд около 13:00 часов. Это означало бы, что она без всяких усилий успевала на поезд в 14:45 до Паддингтона или на один из следующих трех в случае какой-либо неприятности с лошадьми. Совсем просто! Если она, в конце концов, твердо решила навсегда избавиться от своих мучителей, ее предполагаемые действия были ясны. Ночевка в Банбери – два шиллинга, еще два шиллинга и один пенс стоил проезд почтовой каретой от Банбери до Оксфорда, еще шесть шиллингов за билет третьего класса поездом от Оксфорда до Лондона; значит, за примерно десять шиллингов она имела последнюю возможность спасти свою жизнь. И могла бы сделать это без особых усилий, без особых расходов.

Но не сделала. Почему? Согласно общепринятому утверждению, у нее не было ни пени за душой, тем более не могло быть и речи о половине гинеи. Не было ли у нее чего-то, что можно было продать или заложить? Не было ли у нее при себе каких-то ценностей? Что было в двух ее чемоданах? Ничего, что имело хоть какую-то стоимость? Почему тогда, если это так и было, почему вообще могло возникнуть малейшее подозрение в краже? Морс медленно покачал головой. О, Боже! – как ему хотелось хоть одним глазком заглянуть в один из этих чемоданов!

Было уже время для чая, а Морс еще не знал, что его желание вот-вот исполнится.

Глава двадцать четвертая

Magnus Alexander corpore parvus erat.[27] Латинская поговорка
Нормальными сменами сестринского персонала в больнице «Джон Редклиф» были: первая (7:45 – 15:45), вторая (13:00 – 21:30) и ночная (21:00 – 8:15). Скорее ночная, чем дневная птица, Эйлин Стантен не разделяла ни одного из ширившихся возражений против ночных смен. От рождения с темпераментом, слегка окрашенным меланхолией, она была, возможно, естественным дитем мрака. Но именно эта неделя была необыкновенна. И в этот день она была во вторую смену.

Она вышла замуж в 19 лет и развелась в 20; сейчас, пять лет спустя, Эйлин жила в Вонтидже с мужчиной старше нее на 15 лет, который накануне отпраздновал день рождения. Праздновали великолепно, пока, как раз после полуночи, сам именинник не оказался замешан в небольшом кулачном бою из-за нее! Согласно фильмам, повалившись без сознания от яростного удара железным прутом, герой должен отвлечься всего на минуту, чтобы потереть ушибленное место, затем снова продолжить свою миссию. Но в жизни, как было известно Эйлин, так не бывает – скорее всего, жертва окажется, в конце концов, в отделении интенсивной терапии – с сотрясением мозга при этом. Намного жестче. Как вчера (нет, этим утром!), когда мужчине, с которым она жила, врезали по лицу так, что разбили и верхнюю губу, и почти до корней верхние зубы. Все было плохо для его внешнего вида, для его гордости, для праздника, для Эйлин или для кого бы то ни было еще. Вообще все плохо! В который раз она возвращалась мысленно к этому инциденту, пока ехала к Оксфорду. Запарковав свою зеленую «Метро» на больничной стоянке, она спустилась в гардеробную в цокольном этаже, чтобы переодеться. Она знала, что возвращение на работу подействует на нее хорошо. До сих пор она достаточно легко избегала каких бы то ни было эмоциональных связей с пациентами, и все чего она хотела в данный момент – это преданно выполнять свои обязанности в течение следующих нескольких часов, чтобы забыть предыдущий вечер. Тогда, выпив чуть больше обычного, она флиртовала достаточно открыто с мужчиной, которого видела впервые… Никакого похмелья от выпитого, несмотря на это она спросила себя, не было ли это в сущности опьянением, которое она не заметила среди других душевных волнений. Как бы там ни было, пришло время забыть собственные неприятности и заняться чужими.

Она заметила Морса (и он ее), когда он шел в комнату отдыха; она следила за ним, когда он возвращался спустя полчаса, и когда читал оставшееся время после обеда. Похоже, книжный тип. Однако, приятный; может быть она сходит, поговорит с ним, когда он отложит свою книгу. Чего он так и не сделал.



Она снова следила за ним в 19:40, когда он устроился на постели и облокотился на подушки. А точнее наблюдала за женщиной, которая села возле него – в темно-синем платье, с золотистыми волосами, с правильными мелкими чертами лица. Она слегка наклонялась вперед, беседуя с ним. Эти двое казались Эйлин переполненными желанием разговаривать друг с другом – так отличен был их способ общения от сухих разговоров, витавших над большинством больничных свиданий.

Пока она наблюдала за ними, женщина дважды во время оживленного диалога коснулась кончиками пальцев, тонких и сильных как у музыканта, рукава его яркой пижамы. Для Эйлин был так ясен этот тип жестов! А что же Морс? А он льстиво прилагал усилия, чтобы произвести на нее впечатление, удачно сочетая счастливую угодливую полуулыбку и взгляд, настойчиво прикованный к ее глазам. О, да! Она понимала чувства каждого из них – противная парочка подлиз! При этом она знала, что завидует им, особенно женщине – этой всезнайке, дочке Уогги! Поговорив несколько раз с Морсом, она поняла, насколько интересен его способ общения, а может быть, подумалось ей, и жизнь его также интересна! Она знала очень немного подобных ему мужчин – мужчин, которые обладали пленительными познаниями в архитектуре, истории, литературе, музыке – познаниями во всех «тех вещах», о которых она мечтала последние несколько лет. Внезапно она почувствовала огромное облегчение, что ее сорокалетний любимый с опухшими губами не сможет поцеловать ее сегодня вечером!

В этот момент до нее дошло, что возле ее стола терпеливо стоит мужчина.

– Что вы хотите?

Сержант Льюис кивнул, посмотрев на нее.

– Специальные инструкции. Я должен докладываться здешнему шефу каждый раз, когда приношу главному инспектору пластиковые пакеты со взрывчаткой. Вы за шефа этим вечером, не так ли?