Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Колин Декстер

Убийство на канале

Перевод – Т. Муратова

Глава первая

Мысли зачастую диктуются животом, но, несмотря на это, люди с большими животами редко становятся большими мыслителями. Вольтер, в письме д’Аламберу
Весь день во вторник его периодически подташнивало. В среду начало тошнить чаще. В четверг его стало прихватывать регулярно, но по-настоящему доходило до рвоты только время от времени. Рано утром в пятницу – обезвоженный, вялый и бесконечно истощенный, он едва-едва нашел в себе силы, чтобы добраться до телефона, и попытался извиниться перед шефами в полицейском управлении в Кидлингтоне за то, что почти наверняка не появится на работе в этот короткий ноябрьский день.

Когда он проснулся в субботу утром, то с радостью понял, что чувствует себя значительно лучше и, сидя на кухне свой холостяцкой квартиры в северной части Оксфорда, облаченный в полосатую пижаму, яркую и пеструю, почти как шезлонги у бассейнов, даже начал рассуждать выдержит ли его желудок одно печеньице. И тогда зазвонил телефон.

– Морс, – отозвался он.

– Доброе утро, сэр! (приятный голос). – Если можно, подождите минутку – начальник управления полиции хотел бы поговорить с вами.

Морс подождал. А был ли у него выбор? Никакого выбора, в сущности, не было, поэтому он занялся просмотром заголовков «Таймс», которую почтальон только что опустил в щель почтового ящика – поздновато, естественно, как и каждую субботу.

– Соединяю вас с суперинтендантом, – послышался тот же приятный голос, – один момент, пожалуйста!

Морс ничего не сказал, но почти готов был помолиться Богу (большое событие для атеиста вроде него), чтобы Стрейндж поспешил к телефону и сообщил, что он имеет сообщить… На лбу его начали выступать капли пота и он левой рукой поискал в кармане пижамы носовой платок.

– А! Морс? Алло? Я соболезную и надеюсь, что ты ненадолго вышел из строя, старик! Но ты не единственный, знаешь ли! Мой шурин и тот – подожди, вспомню, когда это было? Одна-две недели назад, вроде бы. Нет, вру – пожалуй, три. Но это без разницы две или три, не так ли?

Пот уже тек большими каплями по лбу Морса, и он вытер его еще раз, издавая при этом в ответ некие одобрительные восклицания.

– Надеюсь, что не вытащил тебя из постели?

– Нет, нет, сэр.

– Хорошо! Хорошо! Я просто решил позвонить, чтобы обменяться парой слов. Слушай… смотри сюда, Морс! (Очевидно, Стрейндж пришел к некоему решению). – Сегодня нет нужды приходить! Вообще нет никакой необходимости! Ну, естественно, если внезапно не почувствуешь себя намного лучше. Мы тут справимся кое-как. Кладбища полны незаменимых людей… Так ведь?

– Благодарю, сэр. Очень любезно с вашей стороны, что позвонили. Я очень тронут… но я в принципе в эти субботу и воскресенье не дежурю…

– Ах, так? А! Ну, очень хорошо тогда! Это э-э… очень хорошо, не так ли? Как раз полежишь немного.

– Вероятно, сэр, – ответил Морс устало.

– Но ты говоришь, что уже на ногах, не так ли?

– Да, сэр!

– Видишь ли, ты лучше прямо сейчас ложись, Морс! Так прекрасно отдохнешь… в субботу и воскресенье, я хотел сказать… не так ли? Это для человека, который не здоров, то что нужно – отдых в постели, и ничего другого. Тот шарлатан, доктор, то же самое сказал моему шурину… подожди, когда это было?

Позже Морс помнил, что культурно закончил телефонный разговор – с выражением соответствующей озабоченности здоровьем шурина Стрейнджа; помнил также, что в третий раз провел рукой по лбу – теперь уже совсем мокрому и леденяще холодному – и после вздохнул раз-другой изо всех сил… после чего бросился в ванную…

Миссис Грин, женщина, которая приходила по вторникам и субботам убираться по утрам, была той, кто набрал номер «Скорой помощи» и вызвал неотложку. Она обнаружила своего работодателя сидящим у стены в коридоре – в сознании, видимо трезвого и в относительно приличном виде, если не считать темно-коричневых пятен на упомянутой пестрой пижаме – пятна, которые по цвету и виду напоминали осадок в кофеварке. А она очень хорошо знала, что они означают, потому что тот нетактичный, жестокий доктор дал ей понять (пять лет минуло с тех пор), что если бы его вызвали сразу, мистер Грин может быть все еще был бы…

– Да, так точно, – говорила она, удивительно властно взяв дело в свои руки, – точно с южной стороны направления по Бэнбери-Роуд. Да! Будем ждать.



В 10:15 тем же утром Морс неохотно, хотя и без сопротивления, дал согласие поместить себя в скорую. Там он, обутый в домашние шлепанцы, переодетый в чистую пижаму и завернутый в колючее синее одеяло, занял оборонительную позицию, усевшись напротив дамы среднего возраста в белом халате, которая, очевидно, восприняла его отказ лечь на носилки как персональную обиду. Эта самая дама теперь молчаливо, с кислым видом сунула ему на колени белый эмалированный тазик, когда его вырвало снова – обильно и шумно, пока скорая мчалась по Хедли-Вей, потом повернула налево к больничному комплексу «Джон Редклиф», и наконец остановилась перед отделением интенсивной терапии.

Пока Морс ждал (на этот раз на больничной каталке), он отчетливо понял, что за это время мог бы умереть пять-шесть раз, причем никто и не заметил бы его кончины. Но он по природе своей был нетерпелив (особенно в отелях, когда ждал, пока ему принесут завтрак), так что вероятно прошло не так уж много времени. Наконец, одетый в белое ассистент врача прошелся не спеша по вопросам анкеты, которая начиналась с вопроса об имени ближайших родственников (в данном случае уже не существующих) и заканчивалась религиозными предпочтениями (также, увы, уже не существующими). И все же, когда закончился ритуал приема – когда, как говорится, он подписал просьбу о членстве и влился в ряды братства – Морс оказался объектом все усиливающегося внимания. Откуда-то появилась аккуратная молодая медсестра, левой рукой она вытащила часы из сильно накрахмаленного кармашка белого халата, а правой посчитала его пульс. После этого застегнула сковывающие черные ремни над локтем с ненужной (по мнению Морса) жестокостью и записала полученные данные кровяного давления в разграфленную карточку (надписанную МОРС, Э.) так невозмутимо, будто хотела показать, что только крайне драматичные отклонения от нормы могли бы дать ей повод для тревоги. Эта же сестра под конец решила обратить внимание на его температуру, и Морс оказался в горизонтальном положении, чувствуя себя в какой-то степени слабоумным с торчащим изо рта термометром, который впоследствии был вытащен, градусы отсчитаны, а показания признаны неудовлетворительными. Градусник сильно тряхнули еще трижды с замахом теннисиста и поставили снова, все с тем же дискомфортом, точно ему под язык.

– Я выживу? – осмелился он спросить, когда сестра добавила новые результаты к его данным в карточку.

– У вас температура, – ответила неразговорчивая девица.

– Не знаю уж почему, но я думал, что у каждого человека есть температура, – проворчал Морс.

Но в этот момент сестра повернулась к нему спиной, чтобы заняться следующим пациентом.

В отделение только что доставили молодого парня с вымазанными в грязи ногами и телом, почти целиком скрытым огромным свитером для регби в красно-черную полоску; через его лоб по диагонали проходила ужасающая рана, которая делала его похожим на циклопа. Но, как показалось Морсу, парень чувствовал себя совсем как дома, пока ассистент врача (тот же самый) расспрашивал его подробнейшим образом о его жизни, о его религиозной принадлежности и о его родственниках. И когда с неизменной непосредственностью он дожидался пока сестра (та же самая) соберет данные о его ритмах с помощью фонендоскопа, часов и термометра, Морс не мог не позавидовать фамильярности, быстро возникшей между молодым кавалером и такой же молодой дамой. Внезапно – и чуть ли не болезненно – Морс осознал, что она – молодая дама, видела его – Морса, точно таким, каким он был: мужчина, с трудом добравшийся до пятидесяти, уже на пути к испытаниям с унижающими достоинство страданиями от грыжи и геморроя, воспалением мочевыделительной системы и – естественно – язвой желудка.

Эмалированный тазик ему оставили под рукой, и Морса снова затошнило сильно, хотя и безрезультатно. Какой-то молодой ординатор (вероятно вдвое моложе Морса) остановился возле него и просмотрел данные скорой помощи, администратора и медицинского персонала.

– У вас что-то не так с животом – это вам ясно, надеюсь?

Морс пожал плечами.

– В сущности, мне еще никто ничего не объяснил.

– Но человеку не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы возникло подозрение, что с его внутренностями нечто капитально не в порядке, не так ли?

Морс только собрался ответить, когда молодой доктор продолжил:

– А вы только что поступили, как я понимаю? Если мистер… Морс – не так ли? – Если немного подождете, мы попытаемся вам объяснить сейчас кое-что. Вы согласны?

– Я вообще-то в порядке, – ответил главный полицейский инспектор, лежа на спине и пытаясь справиться с узлом, крепко стянувшим его мускулы в области желудка.

– Боюсь, что вы никак не в порядке! В лучшем случае у вас язва, которая внезапно решила прорваться и вызвать у вас кровоизлияние. – Где-то у диафрагмы Морс испытал легкий, но острый укол тревоги. – А в худшем – у вас то, что называется «прободением», и если это действительно окажется…

– Если это действительно окажется?.. – повторил немощно Морс. Но молодой лекарь не пожелал ответить в тот момент и продолжил следующие несколько минут ощупывать, нажимать и мять вздувшуюся плоть в области его живота.

– Нашли что-нибудь? – спросил Морс со слабой, немного искусственной улыбкой.

– Неплохо бы вам сбросить несколько килограммов. У вас увеличена печень.

– Мне показалось, что вы сказали, что у меня проблемы с желудком!

– О, да, разумеется! У вас желудочное кровотечение.

– Это… что общего это имеет с печенью?

– Вы много пьете, мистер Морс?

– Так ведь большинство людей пьют что-то почти каждый день, или как?

– Вы пьете много! – (те же самые слова – на полтона ниже от раздражения).

Настолько небрежно, насколько ему позволяла поднимающаяся в груди паника, Морс во второй раз пожал плечами:

– Ну, не отказываюсь от нескольких бутылочек пива.

– Сколько выпиваете в неделю?

– В неделю? – пискнул он, и лицо его потемнело как у ребенка, которому только что задали сложную задачу на умножение в уме.

– Ладно, тогда в день? – подсказал услужливо доктор.

Морс разделил верную цифру на три.

– Скажем, две или три.

– Крепкий алкоголь употребляете?

– Время от времени.

– Какой?

Морс снова пожал стянутыми от напряжения плечами.

– Скоч, иногда позволяю себе глоток виски.

– Одной бутылки насколько вам хватает?

– Зависит от ее величины.

Но Морс в ту же секунду ощутил, что попытка пошутить не воспринимается и быстро умножил на три.

– На неделю или десять дней – более-менее на столько.

– Сколько сигарет выкуриваете в день?

– Восемь, может быть десять… – ответил Морс. Приобретая по ходу дела опыт, на этот раз он без труда разделил на три.

– Каким-нибудь спортом вообще занимаетесь – прогулки, бег, велосипед, теннис?..

Но прежде чем Морс успел воспользоваться своей собственной арифметикой, ему потребовалась эмалированная посудина, поставленная так, чтобы быть под рукой. И пока его рвало, врач с известным беспокойством рассматривал похожие на кофейный осадок коричневые ошметки, смешанные с предательски яркими красными пятнами крови – крови, ежедневно лишавшейся кислорода из-за обильного количества никотина, и щедро замешанной на алкоголе.

Некоторое время Морс чувствовал головокружение. Позже, однако, он вспомнил, как медсестра склонилась над ним – та же молоденькая сестра, вспомнил ее красивые пальцы и руку, которая снова стискивала часы, и почти читал ее мысли, когда, наморщив лобик, она прищурила глаза из-за сложной арифметики подсчета ударов его сердца за тридцать секунд, отмеряемых ее часами…

В этот момент он ощутил, как ангел смерти простер крылья над его головой, и его охватил внезапный леденящий ужас, потому что впервые в жизни ему пришла в голову мысль о конце. И всего на миг, но в его воображении мелькнул хвалебный некролог – те слова, о которых мечтает каждый смертный.

Глава вторая

Знаете, почему мы всегда более справедливы и более великодушны к умершим? Причина очень проста. Мы не связаны обязательствами по отношению к ним. Они не стесняют нашей свободы, мы можем не спешить восторгаться ими и воздавать им хвалу между коктейлем и свиданием с хорошенькой любовницей – словом, в свободное время. Альбер Камю «Падение»
Когда на следующее утро Морс проснулся, слева сквозь окно маленькой больничной палаты виднелся сероватый рассвет; справа на стене над арочной дверью – часы, показывающие 4:50; а через дверь – стройная привлекательная сестра, сидевшая за столом и писавшая что-то в большой книге. Неужели, почудилось Морсу, пишет что-то о нем. Если и так, то почти нечего было сочинять, потому что после очень непродолжительного кризиса в недолгие ночные часы, он почувствовал себя намного лучше, и не было больше необходимости звать кого-то. Трубка, прикрепленная к его правой кисти, протянулась к капельнице, подвешенной над его постелью. Большую часть времени она неприятно тянула руку в сторону, потому что игла была воткнута чуть кривовато, но он решил не возникать из-за такой мелкой неприятности. Неудобное сооружение принуждало его к вынужденной неподвижности – естественно до той поры пока он не оценил ловкость молодого человека с соседней койки, который провел (как оказалось) предыдущий вечер в вольных прогулках по всей больнице, держа капельницу высоко над головой как эфиопский атлет, несущий факел с олимпийским огнем.

Морс испытал исключительное неудобство, когда обстоятельства, полностью вне его контроля, вынудили его попросить судно. До сих пор ему удавалось уберечься от унизительного ритуала ненавистного подсовывания судна, и он надеялся, что непринятие твердой пищи в последние несколько дней, будет сопровождаться соответствующим бездействием со стороны кишечника. По крайней мере, пока его надежды оправдывались.

Медсестра оживленно болтала с худощавым розоволицым молодым врачом, халат которого почти касался щиколоток, а из его правого кармана торчал фонендоскоп. Немного позже оба медленно, без суматохи прошли к палате, в которой лежал Морс, а потом исчезли за ширмой, поставленной накануне вечером у кровати по диагонали от него.

Еще вчера, когда его внесли на носилках в палату, Морс обратил внимание на мужчину, занимавшего эту постель – гордого на вид человека лет восьмидесяти, с усами офицера Индийского корпуса и тонкими белоснежными волосами. В тот момент, при появлении Морса, водянистые, бледные глаза старого воина на несколько мгновений остановились на лице новоприбывшего, как будто послали ему некий едва уловимый знак надежды и дружелюбия. И действительно умирающий старец пожелал бы всего наилучшего новому пациенту, если бы мог облечь в слова свои помыслы, но бурно распространившееся отравление крови полностью лишило его способности говорить.

Было 5:20 утра, когда врачи появились из-за ширмы; в 5:30 вызванные санитары незамедлительно вынесли старика из комнаты. И когда спустя полчаса зажгли свет в палате, ширма возле кровати покойного полковника Уилфрида Денистона, обладателя Королевской награды за отличную службу и Кавалера креста за храбрость, была сдвинута в сторону как обычно, и новые, чисто выстиранные простыни светились белизной, а замененное одеяло было профессионально подвернуто. Если бы Морс имел хоть малейшее представление о том, насколько покойный полковник не выносил Рихарда Вагнера, то вероятно меньше бы опечалился; но если бы ему стало известно, что полковник запечатлел в своей памяти все поэтическое творчество А.Э. Хаусмана[1], это наверняка доставило бы ему большую радость.

В 6:45 Морс уловил, что в непосредственной близости от его палаты развивается оживленная деятельность, первоначально без видимых признаков таковой – только голоса, постукивание вилок и ложек, поскрипывание плохо смазанных колесиков – и вот на горизонте показалась Вайолет, счастливо улыбающаяся толстая негритянка, толкающая тележку с пищей. Очевидно, это было время для чашки чая на рассвете, и как же ей обрадовался Морс! Впервые за последние дни он ощутил нескрываемое желание есть и пить; он уже оглядывал с завистью графины с водой и бутылки с соком, выстроившиеся в ряд на тумбочках соседних с ним кроватей, когда заметил, что у пациента напротив него – мужчины по имени Уолтер Гринэвей – по какой-то причине тумбочка пуста, а над кроватью висит прямоугольная табличка с нерадостной надписью: «НЕ КОРМИТЬ».

– Чай или кофе, мистер Гринэвей?

– Думаю попросить большой бокал джина с тоником, если ничего не имеете против.

– Лед и лимон?

– Безо льда, благодарю – он только портит джин.

Вайолет переместила свое массивное тело к следующей кровати, оставив мистера Гринэвея без джина, безо льда, без ничего… Но напыщенный шестидесятилетний шутник совсем не выглядел уничтоженным тем фактом, что его исключили из церемонии принятия пищи, и весело подмигнул Морсу.

– Все в порядке, шеф?

– Иду на поправку, – осторожно ответил Морс.

– Хы-ы! И старый полковник точно так же говорил – «иду на поправку!». Несчастный!

– Ясно! – ответил Морс с понятной стеснительностью. Когда затуманившийся взгляд Гринэвея (отдавая дань уважения к покинувшему их навсегда полковнику) прояснился, Морс продолжил разговор.

– Значит, чай вам не полагается?

Гринэвей покачал головой:

– Ну, им лучше знать, не так ли?

– А так ли?

– Врачи здесь что надо! Да и сестры тоже!

Морс кивнул, надеясь, что это и правда так.

– У вас те же проблемы, что и у меня? – спросил с видом заговорщика Гринэвей.

– Простите?

– Желудок, не так ли?

– Язва – так говорят.

– Моя с прободением! – Гринэвей объявил этот факт с известной мрачной гордостью и удовольствием, как будто сочетание тяжкого страдания и лучших лекарей было поводом для особых поздравлений. – В десять часов меня будут оперировать, поэтому мне и не позволяют пить, понимаешь?

– О! – На несколько мгновений Морсу почти захотелось ответить о наличии у себя целой вереницы жестоких язв, которые не просто прорвались, но даже продырявились в виде точек и тире. Но в этот момент один более важный вопрос заставил его переключить внимание, потому что Вайолет совершила поворот на 360 градусов и оказалась (наконец-то) у его постели. Она приветствовала своего нового подопечного жизнерадостной улыбкой.

– Доброе утро, мистер… э-э-э (уточняющий взгляд к написанному имени на табличке), мистер Морс!

– Доброе утро! – ответил Морс. – Для меня кофе, пожалуйста – с двумя ложечками сахара.

– О, о! Две ложечки! Сахара! – Глаза Вайолет из белесых орбит чуть не подскочили к потолку. Потом она повернула голову, призывая в соучастники ухмыляющегося Гринэвея.

– Слушайте сюда! – обратилась она снова к Морсу. – Вам не полагается ни кофе, ни чая, ни сахара, ничего. Понятно? – Она махнула своим коричневым пальцем в одну точку где-то над его головой и, повернув шею, Морс успел увидеть за штативом капельницы прямоугольную табличку с грустной надписью: «НЕ КОРМИТЬ».

Глава третья

Хорошим подарком пациенту будут цветы, книги и канцелярские принадлежности, но если вы хотите принести продукты, лучше сначала проконсультируйтесь с медсестрой. Оксфордская служба здравоохранения, «Памятка пациентам и посетителям»
В этот воскресный вечер детектив сержант Льюис вошел в палату вскоре после семи часов, стискивая подмышкой пластиковый пакет из супермаркета «Сейнсберис» с видом слегка виноватого туриста перед таможней. При появлении своего сотрудника Морс испытал чувство радости и даже немного расчувствовался.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Я же детектив, сэр. Не забывайте об этом!

– Вам позвонили по телефону, предполагаю.

– Шеф. Сказал, что вы плохо звучали, когда он вам звонил вчера утром. Поэтому он отправил Диксона заскочить к вам, но вас только что забрала неотложка. Тогда он позвонил мне и сказал, что, может быть, я пожелаю проверить на уровне ли все еще национальная служба здравоохранения, а также не нуждаетесь ли вы в чем-либо.

– Как, например, в бутылочке виски, это хотите сказать?

Льюис пропустил шутку мимо ушей.

– Я хотел прийти вчера вечером, но мне сказали, что вас нельзя посещать – пускали только близких родственников.

– Не плохо бы вам узнать, что я не «сирота казанская», Льюис. Где-то в Алнике живет моя троюродная тетя.

– Долго же ей придется добираться, чтобы посетить вас, сэр.

– Особенно в девяносто семь лет…

– Шеф… Стрейндж – не плохой человек, правда? – намекнул Льюис после краткой, немного неловкой паузы.

– Предполагаю да, после того как хорошо его узнаешь, – признался Морс.

– Вы могли бы сказать, что хорошо его узнали?

Морс отрицательно покачал головой.

– Ну? – спросил бодро Льюис. – Как здесь идут дела? Какие проблемы, что говорят доктора?

– Проблемы? Проблем нет! Это классический случай ошибочной идентификации.

Льюис ухмыльнулся.

– Нет, скажите серьезно?

– Серьезно? Вот дают мне страшно большие круглые таблетки, стоимостью в два-три фунта каждая – так говорят медсестры. Вы понимаете, что за эту цену человек может приобрести очень приличную бутылочку кларета?

– А еда хорошая?

– Еда? Какая еда? Кроме таблеток мне не дали ни крошки.

– И ничего выпить?

– Не пытаетесь ли вы провалить успех моего лечения, Льюис?

– Вон там – что это означает? – Льюис скосил глаза наверх на судьбоносное предупреждение над кроватью.

– Это только на всякий случай, – изрек Морс с неубедительной небрежностью.

Льюис снова скосил глаза, на это раз вниз, к пластиковому пакету.

– Давайте, Льюис! Покажите, что у вас там в пакете?

Льюис пошарил в сумке и вытащил бутылку лимонного сока с ячменным отваром, и был приятно обрадован тем нескрываемым удовольствием, которое нарисовалось на лице Морса.

– Вот… тут жена послала… вы ведь понимаете, она считает, что вам едва ли разрешат пить… что-то другое.

– Очень мило с ее стороны. Передайте ей, что при данных обстоятельствах я предпочел бы эту бутылку целому ящику виски.

– Вы ведь шутите, да, сэр?

– Но это не помешает вам передать ей то, что я сказал?

– А… вот и книга, – добавил Льюис, залезая еще раз в сумку. – Ее название: «Весы несправедливости – сравнительное исследование преступлений и соответствующих наказаний согласно архивам Графства Шропшир, 1842 – 1852».

Морс принял толстый том и поглядел на странно длинный заголовок, без какого-либо заметного энтузиазма.

– Хм! У нее вид достаточно интересного произведения.

– Опять шутите, не так ли?

– Нет, – ответил Морс.

– Она что-то вроде семейного сувенира и жена думает, что может быть…

– Скажите своей прекрасной жене, что я очень доволен.

– Вы окажите мне услугу, если оставите ее в библиотеке больницы, когда вас выпишут.

Морс тихо засмеялся, а Льюис непонятно почему очень обрадовался реакции своего шефа и тоже улыбнулся.

Улыбка все еще не сошла с его лица, когда одна удивительно красивая молодая сестра с осыпанным веснушками лицом и с волосами модного махагонового оттенка подошла к постели Морса. Она покачала предупреждающе пальцем и показала свои белые правильные зубы в знак безмолвного неодобрения, указывая на бутылку лимонного сока, которую Морс поставил на тумбочку. Морс со своей стороны кивнул с полным пониманием и показал в ответ свои приличные ровные, хотя и не совсем белые зубы, проговорив одними губами «О’кей».

– Кто это? – прошептал Льюис, когда девушка отошла от них.

– Это, Льюис, Прекрасная Фиона – хороша, не так ли? Иногда удивляюсь, как умудряются доктора держать свои похотливые лапы подальше от нее.

– А может быть, они не держат их подальше?

– Я думал, что вы здесь, чтобы укреплять во мне бодрость духа.

Но в данный момент хорошие поводы для бодрости духа вроде бы отсутствовали. Старшая сестра отделения (Льюис не заметил ее, когда пришел – просто прошел напрямик, так как думал, что так все делают), очевидно, не спускала орлиного взора с развития событий, как в целом отделении, так и в палате, у постели, где лежал главный инспектор. К этой постели она теперь приближалась решительным шагом от своего наблюдательного пункта за столом, стоящим в нескольких метрах. Левой рукой она молниеносно сграбастала запрещенную бутылку с тумбочки, а ее немигающие глаза приковали к месту несчастного Льюиса.

– В этой больнице есть правила – висят снаружи перед входом в отделение. Так что буду рада, если вы будете соблюдать эти правила и заранее сообщать мне или дежурной, когда решите вновь прийти на свидание. Здесь жизненно важно сохранять определенный порядок; попытайтесь понять это! У вашего друга достаточно плохое состояние здоровья и мы делаем все возможное, чтобы его восстановить. Как мы сможем этого достичь, если вы будете приносить сюда вещи, которые, по вашему мнению, хороши для него, а на самом деле совсем ему не подходят? Я уверена, что вы меня понимаете.

Акцент у этой мрачной личности со сжатыми губами был мягким – шотландским; ее темно-синяя униформа – стянута ремнем с серебряной пряжкой. Льюис, к бледному лицу которого, наконец, прилила кровь, выглядел отчаянно пристыженным, а сестра повернулась… и исчезла. Даже Морс несколько мгновений имел необычно смущенный и притихший вид.

– Кто это? – спросил Льюис (во второй раз за этот вечер).

– Вы только что вошли в контакт со скорбной душой нашей старшей сестры по отделению, посвятившей себя лишенному юмора прилежанию, примерно как тэтчеристкие кальвинисты.

– И то, что она сказала?..

Морс кивнул.

– Она, Льюис, старшая тут, как вы уже могли догадаться.

– Но это не значит, что надо быть такой резкой, ведь так?

– О, забудьте об этом! У нее, вероятно, проблемы в любовных отношениях или вроде того. Ничего удивительного, с таким-то лицом…

– Как ее зовут?

– Здесь ее зовут «Несси».

– Потому что родилась возле озера Лох-Несс?

– В озере, Льюис.

Оба рассмеялись, но, несмотря на это, инцидент был неприятен, и Льюису было особенно не легко стряхнуть воспоминания о нем. Еще пять минут он пытался расспрашивать Морса о других пациентах и Морс рассказал ему о последнем пути на рассвете бывшего офицера Индийского корпуса. Потом еще пять минут они обменивались репликами о полицейском участке в Кидлингтоне; о семье Льюиса; о далеко не светлых перспективах перед матчами «Оксфорд Юнайтед» в текущем первенстве по футболу. Но ничто не могло зачеркнуть тот факт, что «кошмарная сестра» (как называл ее Морс) бросила мрачную тень на вечерний визит и определенно омрачила настроение Льюиса. А сам Морс внезапно почувствовал жар и потливость и (да, это надо признать) легкую усталость от разговора.

– Ну, я лучше пойду, сэр.

– Что еще у вас в пакете?

– Ничего…

– Льюис! Мой желудок может предать меня в любой момент, но ничего подобного нельзя сказать о моих ушах, черт побери!

Для Льюиса темные тучи начали понемногу рассеиваться, и когда после продолжительного колебания он решил, что старшая таможенница на данный момент исчезла, то извлек небольшую плоскую бутылку, завернутую в тонкую шуршащую темно-синюю бумагу, очень похожую по цвету на униформу Несси.

– Только когда разрешат официально, – прошептал Льюис, всовывая воровато бутылку в руку Морса под одеялом.

– Не «Бэллс[2]» ли? – спросил Морс.

Льюис кивнул. Для обоих это был счастливый миг. В этот момент внимание всех привлек звонок, раздавшийся неизвестно откуда, и посетители начали прощаться, приготовившись к отъезду; некоторые с симптомами нежелания, но большинство – с признаками плохо скрываемого облегчения. Когда Льюис поднялся уходить, он снова порылся в пакете и извлек свой последний дар – книжку в мягкой обложке, озаглавленную «Синий билет», с вызывающим рисунком символично одетой мадамы на обложке.

– Я подумал… я подумал, что, может быть, вам будет приятно почитать что-нибудь легкое, сэр. Моя жена не знает…

– Надеюсь, что она никогда не ловила вас за чтением такого мусора, Льюис!

– Я еще не читал, сэр.

– Ладно, хотя бы заголовок короче того…

Льюис кивнул и двое приятелей счастливо засмеялись.

– Боюсь, что пора уходить, – улыбнулась им Прекрасная Фиона, а потом улыбнулась персонально Льюису (как ему показалось), для которого внезапно последняя туча исчезла из прогноза синоптиков. Что касается Морса, то он с удовольствием остался один, и когда палату покинул последний посетитель, больничная система бесшумно, неумолимо настроилась снова на лечение и заботу о больных.

И сразу после очередных измерений пульса и давления, и после раздачи лекарств Морс получил возможность прочитать аннотацию второго литературного произведения (ну, литературного до известной степени), попавшего к нему в руки.



Нырнув в воду, молодой Стив Мингелла сумел вытащить девчушку на борт взятой в аренду яхты и попробовал неловко использовать свой вариант искусственного дыхания – в виде спасающего жизнь поцелуя. Чудом шестилетний ребенок ожил, и несколько дней подряд в яхт-клубах по всему побережью Флориды поднимали тосты в честь Стива. Возвратившись в Нью-Йорк, он получил письмо, а внутри конверта – билет от отца маленькой девочки – плейбоя и владельца самых изысканных, самых дорогих и самых экзотических ночных заведений Нью-Йорка, специализировавшихся на удовлетворении самых невероятных сексуальных фантазий. События начинают развиваться, когда Стив робко ступает на толстый ковер этого эротического рая и показывает блондинке топлесс на рецепции присланный ему билет – билет, окрашенный в темно-синий цвет…



Глава четвертая

Даже если мои вечерние гости не могут видеть часы, они должны прочитать время по моему лицу. Р.У. Эмерсон
Спустя полчаса после ухода Льюиса, Фиона снова подошла к кровати Морса и попросила его опустить нижнюю часть пижамы, лечь на левую сторону и оголить правый бок. По факту исполнения этого приказа (как имел обыкновение выражаться Морс, поскольку он изучал классическую литературу и историю), она позвала мрачную Несси, которая должна была сделать ему укол бесцветной жидкости. Эта процедура (Морс ничего не видел через правое плечо) была выполнена, как ему показалось, без должной профессиональной тонкости и он прорычал «О, Господи», а тело его невольно дернулось, когда нечто наподобие железного вертела, воткнулось ему в заднюю часть, после чего он ощутил нажатие на поршень.

– Сейчас вы немного поспите, – было лаконичным комментарием страшилища из Лох-Несс и Фиона, оставшись одна, налила какую-то дезинфицирующую жидкость на кусочек марли, которым начала энергично растирать пораненное место.

– Эта женщина в Бухенвальде получила бы самый высокий пост! – отозвался Морс. Но по непонимающему выражению лица Фионы, он вдруг осознал, что нацистские концентрационные лагеря были настолько же далеко в прошлом для молодой медсестры, насколько снятие осады Мафекинга[3] для него самого. Это заставило его ощутить свои годы. Уже сорок пять лет прошло после окончания Второй мировой войны… а эта молоденькая… сестра… не может быть старше… Морс почувствовал себя крайне усталым и истощенным.

– Я хочу сказать… (он с известным трудом поддернул вверх нижнюю часть пижамы) – …она такая… резкая!

Да, как раз это слово употребил Льюис.

– Вы наверняка поняли, что это мой первый укол? Извините, если было больно – я научусь.

– Я было подумал, что…

– Да, знаю. – Она ему улыбнулась, и отяжелевшие веки Морса опустились на усталые глаза. Несси бы сказала, что он чувствовал себя немного…

Его голова упала на грудь и Фиона устроила ее снова на подушке, бросив на него милый взгляд. Она подумала, уже который раз за свою жизнь, почему все мужчины, которые ее привлекали, были или давно, давно счастливо женаты, или же бесконечно, бесконечно стары для нее.



Морс почувствовал на правой кисти чью-то руку с мягкими пальцами и открыл глаза, чтобы оказаться лицом к лицу с исключительной на вид личностью. Это была очень худенькая старушка, вероятно около восьмидесяти лет, с поседевшими прядями волос, с сильно морщинистым некрасивым лицом, со старомодным слуховым аппаратиком, пристроенным на ее левом ухе, шнур от которого тянулся к батарейке в кармане грязной, растянутой серой шерстяной жилетки. Она, похоже, блаженно не осознавала, что полагается извиниться, если уж разбудила истощенного пациента. Кто была эта женщина? Кто позволил ей войти? На часах в палате было 9:45 вечера и дежурными ночью были две медсестры. Убирайся! Убирайся отсюда, глупая старая ворона!

– Мистер Хорс[4]? Мистер Хорс, не так ли? – слезящиеся глаза близоруко сощурились в направлении пластмассовой таблички, а рот с искусственной челюстью растянулся в улыбке.

– Морс! – отозвался Морс. – «МО…»

– Знаете ли, мне кажется, что ваше имя написали с ошибкой, мистер Хорс. Мне придется постараться, чтобы не забыть сообщить…

– Морс! МОРС!

– Да, но, понимаете ли, этого надо было ожидать. Они мне уже сообщили, что Уилфриду, ему оставалось всего несколько дней. А ведь мы все путники, не так ли? Приближаемся туда с каждым днем.

Да, да, исчезай! Я умираю от усталости, не видишь что ли?

– Пятьдесят два года, и все время вместе.

Морс с опозданием осознал, кем она была, и теперь уже кивнул с большим сочувствием:

– Достаточно времени!

– Знаете ли, ему здесь нравилось… Он был так вам всем благодарен…

– Боюсь, что я… я поступил сюда только пару дней назад.

– Именно поэтому он хотел поблагодарить вас всех – всех его здешних старых друзей. – У нее был точеный, аккуратный выговор и дикция учительницы по латыни на пенсии.

– Он был утонченным человеком… – начал Морс с известным отчаянием. – Мне бы очень хотелось получше с ним познакомиться. Но, как я сказал вам, я тут всего несколько дней… проблемы с желудком – ничего серьезного…

Слуховой приборчик пронзительно запищал в ответ на какой-то невидимый внутренний контакт, и пожилая дама начала безрезультатно вертеть колесики аппарата.

– Именно поэтому – (теперь она начала чеканить слова) – я вам принесла эту небольшую книгу. Он так ею гордился. Он не говорил этого естественно – но гордился. Она отняла у него много времени и день, когда я ее отпечатала, был для него одним из очень счастливых дней.

Морс кивнул с благодарностью, когда она подала ему тонкую брошюру в обложке бутылочно зеленого цвета.

– Очень мило с вашей стороны, потому что, как я уже сказал, я здесь едва…

– Уилфрид был бы так доволен.

О, Боже мой!

– И вы пообещаете, что прочтете ее, ведь так?

– О, да, разумеется!

Старая леди еще раз повертела трещавший слуховой аппарат, улыбнулась беспомощно с видом закованного в цепи ангела, изрекла «До свидания, мистер Хорс!» и отправилась выражать неувядающую благодарность к пациенту на соседней кровати.

Морс бросил незаинтересованный взгляд на только что подаренную тонкую книжицу – она содержала не более… сколько? – может быть, двадцати страниц. Позднее непременно, как и обещал, он ее просмотрит. Завтра, может быть. В данный момент он и помыслить не мог ни о чем другом кроме, как закрыть усталые глаза. Он положил «Убийство на Оксфордском канале» Уилфрида М. Денистона в тумбочку поверх «Весов несправедливости» и «Синего билета» – три новые книги, которыми его снабдили к сегодняшнему дню. Да, завтра…

Почти немедленно он погрузился в глубокий сон. Ему снилась долгая скачка на лошади по полям его детства, куда-то туда, где у далекой линии финиша сидела блондинка топлесс с ремнем и серебряной пряжкой на талии, подмигивавшая ему и поднимавшая левой рукой кружку пива с шапкой белой пены.

Глава пятая

Поэзия Суинбёрна убаюкивает и уносит вдаль, даря летаргическое забвение и заставляя читателей забыть в чем смысл произведения, и есть ли в нем смысл вообще. Альфред Остин, «Обуздывая Пегаса»
Эндоскопия, проведенная под легким наркозом в десять часов следующего утра (понедельник), убедила хирургов больницы «Джон Редклиф», что в случае с Морсом скальпель наверняка излишен. Кроме того их прогнозы были умеренно обнадеживающими, при условии, если пациент сумеет наладить более щадящий режим воздержания и трезвости в предстоящие месяцы (или годы). И еще, в знак их сдержанного оптимизма этим же вечером пациенту разрешалось дать пищу в виде половины чашки бульона и порции ванильного мороженого. Никакие фирменные блюда из самых изысканных à la carte menu не вызвали бы у Морса такого восхищения, с которым он встретил вышеназванные яства.

Льюис представился Несси – сестре Маклейн – в 19:30, и был пропущен кивком через ее таможню, без улыбки, но и без необходимости декларировать открытку с благопожеланиями (от секретарши Морса), тюбик ментоловой зубной пасты (от миссис Льюис) и чистое полотенце (от того же источника). Довольные оба, они поболтали о том-о-сем минут десять, после чего у Льюиса возникло впечатление, что его шеф быстро идет на поправку.

Прекрасная Фиона появилась за минуту до окончания визита, поправила подушку у Морса и поставила графин с холодной водой на его тумбочку.

– Красавица, – прокомментировал Льюис.

– Вы женатый мужчина, забыли что ли?

– Прочли что-нибудь? – Льюис кивнул в направлении тумбочки.

– А почему спрашиваете?

Льюис ухмыльнулся:

– Так ведь моя жена… она удивляется, правда ли вы…

– Я ее уполовинил, так и передайте ей. Читается на одном дыхании.

– Вы же не серьезно…

Морс рассмеялся – по-настоящему, беззаботно, без боли. Здорово, что рядом был Льюис. Озадаченный до некоторой степени Льюис обрадовался, что нашел страдальца в таком хорошем настроении.

Внезапно возле кровати, у правого края возникла сестра Маклейн.

– Кто принес графин с водой? – спросила она мягким и одновременно угрожающим голосом.

– Все в порядке, сестра, – начал Морс – доктор сказал, что…

– Сестра Велч! – Зловеще тихие слова ясно слышались во всей палате, и Льюис уставился в пол, краснея от стыда, пока стажерка сестра Фиона Велч осторожно приближалась к кровати Морса, где и получила строгое замечание от вышестоящей инстанции. Неограниченное количество жидкости пациент сможет получить только на следующее утро – но не раньше. Стажерка, что – не прочла предписание? Неужели ей не ясно, что ни одна больница не может функционировать нормально при такой распущенности? И если в данном случае это было не так уж важно, то в следующем может стать вопросом жизни и смерти?



Еще одно неприятное происшествие. Льюис продолжал испытывать горькое чувство, когда спустя несколько минут попрощался со своим шефом. Сам Морс оставался молчалив во время инцидента, ничего не сказал он и сейчас. Никогда, думал он, никогда я не стал бы так грубо ругать своего сотрудника при посторонних; но сразу же с раскаянием припомнил, что достаточно часто делал именно это… О, Боже мой! Все равно, он с удовольствием перемолвился бы несколькими словами с получившей головомойку Фионой, прежде чем закончится ее смена.

Сейчас в палате практически никого не было. Эфиопский атлет снова гулял по больнице. Двое других пациентов успели перебраться в туалеты. Только одна женщина около тридцати лет – стройная, привлекательная белокурая женщина (Морс предположил, что она может быть дочерью Уолтера Гринэвея, и оказался прав), все еще сидела возле отца. Входя в палату, она бросила беглый взгляд на Морса, но сейчас, когда направилась к выходу и нажала кнопку «Вниз» на лифте с последнего этажа, она и вида не показала, что заметила его. Единственно отец занимал ее мысли, она промелькнула мимо мужчины, имя которого, похоже, было «Морс», и взгляд которого, как она отметила, с живым интересом проследил за ее фигурой при выходе.

Время было 8:40 вечера.

С едва уловимым чувством вины, возникшим от того, что он даже не открывал обложку бесценной книги, переданной миссис Льюис в его руки, Морс наклонился к тумбочке и бросил быстрый взгляд на первую главу:



Констатирую, что скорее разнообразие, а не одинаковость является неизменным признаком моделей преступного поведения во всяком развитом в техническом отношении обществе. Поэтому абсолютно необходимо провести попытку решить все несоответствия и противоречия, которые могли бы возникнуть в процессе анализа и толкования подобных моделей (см. Приложение 3, стр. 492 и далее). Неизбежная интерпретация этих постоянно изменяющихся данных предоставила суровый материал нескольким современным исследованиям относительно причин, порождающих преступное поведение. И все же, возможность конфликтного выбора стратегии в гетерогенных зонах, бесконечно различающаяся мораль, углубленные знания различных экономических условий, как и физических, физиологических и физиогномических особенностей – все эти факторы (как будет показано ниже) могут предложить некие возможные линии исследований, не затрагиваемых ни одним из исследователей криминальных хроник Великобритании в девятнадцатом веке.



– О, Боже мой! – пробормотал Морс (второй раз за этот вечер). Пару лет назад он, вероятно, задумался бы, а не проявить ли настойчивость и не одолеть ли эти неразборчивые глупости. Но сейчас уже нет. Задержавшись всего на секунду, чтобы подивиться безумию издателя, позволившему, чтобы подобные помпезные многословия вообще попали в печать, он закрыл объемистый труд, с твердым решением никогда больше его не открывать.

Так уж получится, что ему придется нарушить это минутное решение совсем скоро, но в данный момент тумбочка обещала ему кое-что гораздо более привлекательное – эротическую книжку в мягкой обложке, которую Льюис (Бог, да благословит его!) протащил тайком в палату.

Желтая молния поперек глянцевой обложки обещала читателю «испепеляющую страсть и первобытную чувственность» и это утверждение было подкреплено снимком великолепной пышногрудой красавицы, принимавшей солнечные ванны на золотом пляже одного из островов южных морей, полностью голой, не считая туземного мониста вокруг шеи. Морс открыл книгу и просмотрел (в этот раз медленнее, чем в предыдущий) еще одну главу за этот вечер. И немедленно его вниманием завладел решительный, кристально чистый английский стиль, который получил бы пальму первенства при любом сопоставлении с туманными, тягомотными социологическими глупостями, на которые он перед этим наткнулся.



Она вышла из бассейна и начала расстегивать облепившую ее тело мокрую блузку. И пока она делала это, все до единого молодого человека затаили дыхание и безмолвным, но оглушительным хором настаивали – умоляли ее раздеться быстро и до конца. Глаза их были прикованы к обагренным кармином кончикам ее тонких чувственных пальцев, которые снова скользнули под блузку и так медленно, так возбуждающе расстегнули еще одну пуговку…



О, Боже мой! Морс употребил это восклицание в третий раз за этот вечер, и на этот раз оно выигрывало по силе чувства. Он облокотился на подушку с улыбкой удовольствия, решив сохранить для себя перспективу провести на следующий день с этой книжкой пару прекрасных волнующих часов. Обложку ее можно было легко перегнуть назад, а для него не представляло никакой трудности временно придать своему лицу выражение студента-богослова, изучающего писания некоего малоизвестного пророка. Но чтобы не случилось, шанс, что главный инспектор Морс вообще получит подробную информацию относительно преступления и, соответственно, наказания в XIX веке в графстве Шропшир упал до нуля.

На данный момент, во всяком случае.

Он положил «Синий билет» обратно в тумбочку, на «Весы несправедливости» – обе книги теперь лежали на пренебрегаемой им до сих пор тоненькой брошюре – «Убийство на Оксфордском канале», опубликованной с благословения Исторического общества Оксфорда и графства.

И когда Морс уже начинал дремать, мозг его занимала мысль, была ли в главе, которую он только что прочел, хотя бы одна ошибка в правописании. Надо будет посмотреть в «Чемберсе»[5], когда вернется домой.

Глава шестая

Люблю выздоравливать. Выздоровление – настолько приятная стадия, что ради нее стоит поболеть. Дж.Б. Шоу, «Назад к Мафусаилу»
В два часа ночи неизбежное случилось, но к счастью Морс успел привлечь внимание сестры, когда она пролетала по темным отделениям, подобно ангелу милосердия. Шум при отдергивании ширмы был достаточен, чтобы и мертвого разбудить, но никто из пациентов даже не дернулся, а сестра – прекрасная девушка! – справилась идеально. Эйлин (так звали девушку) без всякого стеснения подробно объяснила ему, как должен справляться с подобным кризисом опытный пациент. После, оставив его с рулоном туалетной бумаги и твердо пообещав вернуться через десять минут, она исчезла. Все закончилось с помощью теплой воды и ароматного освежителя воздуха. Уф! Благодаря этому эфирному созданию было и вполовину не так неприятно, как он опасался, и когда Морс улыбнулся ей в знак благодарности, ему показалось, что глаза ее выражают нечто, что выходит за рамки служебных обязанностей. Но Морс знал, что видит подобное выражение, даже тогда, когда его нет. Просто он был из мужчин того типа, для которых небольшое фантазирование абсолютно необходимо, так что его воображение последовало за стройной Эйлин – рост метр семьдесят, около двадцати пяти лет, зеленые миндалевидные глаза, деликатные черты, высокие скулы, ни следа колец на руках. Она выглядела такой хорошей, такой здоровой в своей белой униформе с синей отделкой!

Давай, засыпай, Морс!

В 7:30 утра, закусив одним единственным сухариком и чересчур маленькой порцией обезжиренного молока без сахара, чтобы его размягчить, Морс с удовольствием отметил, что эмбарго «НЕ КОРМИТЬ» уже снято и налил себе стакан воды с радостью получившего свободу заложника. В это же утро его ожидали рутинные измерения давления и пульса, утренний туалет при помощи переносного тазика, смена постельного белья, доставка графина со свежей(!) водой, небольшой флирт с Фионой, покупка газеты «Таймс», чашка бульона от жизнерадостной Вайолет и (слава Богу!), никаких провинностей перед больничным eminence grise.[6]

В 10:50 утра целая когорта генералов и рядовых в белых халатах окружила его кровать и принялась исследовать, как поправляется ее обитатель. Самый главный генерал, бросив быстрый взгляд на его карточку, посмотрел на пациента слегка косо.

– Как вы себя чувствуете сегодня утром?

– Мне кажется, что еще несколько дней поживу благодаря вам, – ответил Морс с отталкивающим раболепием.

– Вы упоминаете здесь некоторые подробности своих навыков в употреблении алкоголя, – продолжил консультант, очевидно не впечатленный щедрой признательностью.

– Да?

– Много пьете. – Мнение было поднесено как констатация.