Брауни-Смит нехотя согласился и уселся на стул, что стоял перед проектором, пытаясь настроиться на эротическое шоу. Очевидно, это входило в ее программу. Она конечно же нуждалась в дополнительном эротическом допинге. Ему сделалось грустно, но, как воспитанный человек, он не мог показать своего удивления.

На белой стене возле желтой портьеры тем временем появилось изображение, и то, что он увидел, было намного хуже тех эротических фильмов, которые Брауни-Смит ходил смотреть в кинотеатр «ABC» во время каникул в Оксфорде. Он пожалел, что Ивонна отказалась сесть рядом с ним, но она сказала, что ей придется постоянно следить за проектором, иначе качество изображения будет никуда не годным.

Все это показалось ему довольно странным. Уже виденным ранее.

Проектор заработал, и на экране появился мужчина в коротком деловом пиджаке и прекрасная блондинка в длинном розовом платье, которые с бокалами и руках возлежали на диване, заваленном подушками. Вот камера крупным планом показывает, как рука мужчины медленно проскальзывает в глубокий вырез и обнажает крепкую округлую грудь. Вслед за этим мужчина, постепенно возбуждаясь, раздевает блондинку, и они, тяжело дыша, сплетаются в объятиях. И, наконец, финал, сопровождаемый эротическими стонами дамы.

Жужжание и щелканье проектора прекратилось, и он почувствовал, как она подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Тебе еще не надоело? — Она обошла вокруг него и села к нему на колени. — Ты уже хочешь получить меня?

Он судорожно сглотнул.

— Сзади на платье длинная «молния» — вот она. Потяни ее вниз, тяни! Да, вот так!

Брауни-Смит почувствовал, как она извивается у него на коленях, когда его пальцы скользили вдоль ее голой спины. Потом она встала и подошла к постели.

— Иди сюда и дай мне тебя раздеть.

Она повернулась к нему лицом, сбросила платье с плеч и наклонилась, чтобы снять черные туфли на высоком каблуке. Изящным, профессиональным движением она переступила через платье, упавшее на пол, потом подняла его и аккуратно повесила на заднюю спинку кровати. Затем она всем телом повернулась к нему, и он вдруг почувствовал, что не может больше ждать. Но она все еще медлила, и он подумал о немилосердных муках Тантала[6].

— Может, хочешь еще немного выпить?

И снова Брауни-Смит в каком-то исступленном ожидании наблюдал за тем, как она подошла к шкафчику, как налила виски в оба бокала, как вернулась к постели, высоко неся свою обольстительную грудь.

— Полежи здесь еще одну минутку, — сказала она. — Ты получишь меня очень скоро.

Она опять вышла, но уже через другую дверь. Судя по звуку текущей воды, это была ванная комната. А он так и остался лежать на желтых простынях как был, почти полностью одетый, удивленно и отстраненно наблюдая за всем, что происходило. Хотя во рту у него было сухо, как в пустыне, он не стал пить из своего бокала, а поставил его на столик, что стоял в изголовье. Внезапно его сознание прояснилось, и он подумал, почему она налила ему из второй бутылки? Может быть... может быть, ее содержимое было разбавлено водой? Все это очень точно напоминало ситуацию на ежегодном обеде в честь бывших студентов, когда казначей каждый раз говорил: «Пусть сначала попробуют хорошего».

Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вернулась. Он немного приподнялся на локте и развернулся вправо, чтобы было удобнее наблюдать за ней. Неожиданно он обратился к ней с просьбой, которая была, пожалуй, самой странной из всех, какие она когда-либо слышала.

— У тебя найдется какой-нибудь крем или что-нибудь в этом роде? У меня почему-то страшно пересохли губы.

Она принесла свою сумочку, что лежала па диване, открыла ее и, поискав немного, вытащила из нее круглую баночку. Отвернув крышку, она протянула ему крем, при этом ее грудь проплыла в каких-нибудь нескольких дюймах от его глаз, и смазала его сухие губы.

— Теперь лучше, нет? Выпей, дорогой!

Она слегка распустила галстук у него на шее и занялась рубашкой, расстегивая одну за другой верхние пуговицы и каждый раз нежно касаясь пальцами его груди.

Брауни-Смит испытывал при этом почти невыносимое эротическое наслаждение, но он понимал, что скоро все это кончится. Совершенно неожиданно он снова обратился к ней с довольно необычной просьбой.

— Ты не могла бы приоткрыть шторы, хотя бы немного?

Женщина направилась к окну, чтобы выполнить его просьбу. Когда она вернулась, то увидела, что его пиджак, до сих пор аккуратно висевший па спинке кровати, съехал на постель. Взглянув на его неподвижное тело, она заметила предательское пятно, проступившее впереди на его темно-синих брюках. Глаза его были закрыты, дыхание ровное, правая рука свободно свисала с кровати вниз. Ей бросилось в глаза, что на указательном пальце не хватает одной фаланги. Стакан, что стоил рядом на столике, теперь был пуст. Она осторожно взяла его правую руку и положила ее вдоль тела, внезапно испытав острый прилив нежности к этому человеку. Затем она торопливо оделась, отперла дверь и шепотом сказала что-то человеку, стоявшему в соседней комнате. Это был тот самый мужчина, который читал книгу «Я знаю твои номера, Кехель».

Она сделала свое дело.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятница, 11 июля

Женщина с сомнительной репутацией пытается снять напряжение, но она устроена так, что часто размышляет о том, что ей хорошо платят за то, чтобы она выполняла свои обязанности.

В тот же день, когда имели место события, описанные в предыдущей главе, ближе к вечеру, в своей квартире в одиночестве сидела женщина. Это была однокомнатная квартира на верхнем этаже, с ванной комнатой и кухней, в доме, расположенном на одной из улиц к югу от Ричмонд-Роуд. С тех нор как она вышла из метро на станции «Ист-Патни», прошло лишь полчаса, и она чувствовала себя усталой. Как часто проделывала она это утомительное путешествие! От «Площади Пиккадилли» до «Олс Корг», пересадка и через Темзу до «Патни». Было бы гораздо удобнее и проще жить в Сохо. Она вполне могла бы пойти на это! Но ей нравилась ее двойная жизнь, две практически не пересекающиеся сферы существования. Здесь, в респектабельном буржуазном районе, она была для всех женщиной среднего возраста, которая работала где-то в городе. Здесь она жила в основном только для себя, тихо, комфортно, с удовольствием. Она выплачивала арендную плату и налоги, оформляла квартирные счета и обставляла свою квартиру с расточительной роскошью. Кроме того, ей действительно нравилось, что она живет здесь уединенной жизнью и что здесь никто никогда не бывает, кроме женщины, которая приходит убираться на два часа в неделю. И еще конечно же не считая того мужчины, который был здесь четыре дня назад.

Женщина, о которой идет речь, выглядела лет на сорок, хотя на самом деле ей было около пятидесяти, что, впрочем, не бросалось в глаза. У нее была красивая пышная грудь, а бедра немного раздались лишь в последние несколько лет. Кроме того, у нее были по-прежнему стройные ноги с тонкими щиколотками. Конечно, можно было наметить несколько предательских морщинок вокруг губ и в уголках глаз, но сам рот не утратил еще своей прелестной чувственности, и сами глаза тоже были чистыми и ясными, как летний полдень в предгорных районах Швеции.

И все же в тот вечер в ее глазах отражались лишь грусть и печаль. Она устроилась в кресле и долго сидела совершенно неподвижно, вытянув ноги и уронив светловолосую голову набок, глядя застывшим взглядом на уилтонский ковер, богато украшенный узорами. Чувство удовлетворения и даже триумфа все еще не покидало ее, но одновременно к этому примешивалось какое-то напряжение и ощущение подавленности. Это состояние в последние несколько часов начало неумолимо перерастать в раскаяние, вызванное ощущением собственной вины.

Вся эта история началась ранним утром в прошлый понедельник, почти сразу после того, как сауна на Бруэр-Стрит открыла свои двери для мужчин, столь часто посещавших это заведение. Впрочем, справедливости ради нужно сказать, что в этом не было ничего необычного и непорядочного. Просто все джентльмены и леди понимали, что после некоторого приятного возбуждения за хорошую плату им станет доступна вся полнота утонченных эротических наслаждений.

Среди постоянных, но не самых желанных гостей встречались мужчины среднего и даже совсем, если можно так выразиться, зрелого возраста. Некоторые из них были окончательно и безнадежно стары, однако могли компенсировать это своим богатством, что, собственно, было самым важным. Благодаря щедрости этих клиентов дирекция могла позволить себе выплачивать своим очаровательным дамам столь сказочное жалованье, о чем хозяйка квартиры часто напоминала себе. Ведь здесь она действительно получала гораздо больше, чем прежде, когда она занималась стриптизом в одном из клубов Сохо, кочуя от одного помоста к другому с огромным чемоданом костюмов. Было около половины одиннадцатого, когда тот самый мужчина пришел к ним в сауну. Он сказал, что его интересует только сауна, и — ничего больше. Она прекрасно знала, что сначала так говорили все, но впоследствии влажность и жар постепенно начинали оказывать на них расслабляющее действие, которое почти всегда вело к другим желаниям. Что же касается мужчины, о котором идет речь, то он в течение нескольких минут смущенно и в то же время придирчиво разглядывал их фигуры, внешность, глаза и после тщательного осмотра остановил свой выбор на ней. Его проводили сначала в парную, а оттуда в один из отдельных массажных кабинетов, где за дополнительную плату в размере двадцати фунтов полуголые девочки с опытными пальчиками демонстрировали свое мастерство.

Сидя на диване, он обильно потел, укутанный в белую махровую простыню, доходившую ему до бедер. Она же, прохладная и элегантная, была одета в обыкновенный белый халатик в виде туники, под которым был лишь тоненький прозрачный бюстгальтер и легкие трусики.

— Думаю, вам будет приятнее, сэр, если вы ляжете на диван. Ложитесь на спину, — произнесла она.

Не сказав ни слова, он машинально подчинился ей, лег на спину и закрыл глаза, а она встала позади него и принялась нежно массировать его грудь и шею.

— Так хорошо? — спросила она.

— Прекрасно.

— Расслабьтесь немного, — снова сказала она и, просунув руки под полотенце, нежно и чувственно стала массировать его плечи своими сильными ухоженными пальцами с маникюром, двигаясь от шеи к подмышкам. Затем она подошла к дивану сбоку, как делала это уже тысячи раз, и наклонилась к нему. Две верхние пуговицы на ее тунике были уже расстегнуты. — Если хотите, я могу раздеться, пока массирую вас.

Это был беспроигрышный вопрос: почти всегда такого рода предложения принимались, даже тогда, когда стоимость этой необязательной услуги называлась заранее.

Женщина была чрезвычайно удивлена, обнаружив, что ее покладистый и уступчивый клиент медленно сел, протянул к ней руки и спокойно застегнул пуговицы на ее тунике. Потом он снова натянул свою белую простыню на плечи и сказал;

— Нет, не надо.

Но то, что он произнес дальше, удивило ее еще больше.

— Думается мне, что мы с вами когда-то встречались. Во всяком случае, я знал вашего отца. Мы можем поговорить здесь?

Ее отца! Да, она еще помнила его. Помнила те бесконечные скандалы, которые она слышала из своей спальни, когда этот пьяница приходил домой из местного трактира, скандалы, забывавшиеся по утрам, как только начинались обычные хозяйственные дела.

Наступил 1939 год, и отца призвали в армию. Ей было тогда всего восемь лет. Когда спустя три года в их дом пришло известие о его смерти, она восприняла это как продолжение его и без того длительного отсутствия. Конечно, у нее сохранилось много воспоминаний о нем: фотографии, письма, одежда и даже обувь. И все же смерть отца не стала для нее трагедией. Что же касается ее матери, которая долго горевала и плакала в разлуке с мужем, его смерть потрясла ее. Пытаясь облегчить, насколько это было возможно, горе матери, девочка прилагала огромные усилия, чтобы лучше учиться, и регулярно помогала по дому. Она никогда не позволяла себе быть грубой с матерью и сознательно гасила в себе все проявления подросткового упрямства.

Прошло несколько лет, и она постепенно взяла все хозяйство в свои руки, избавив свою невротичную и беспомощную мать от всех забот. А та в свои пятьдесят с небольшим лет преждевременно состарилась и спустя еще несколько лет, не дожив даже до шестидесяти, сошла в могилу.

Пока мужчина застегивал пуговицы на ее халатике, все эти воспоминания пронеслись перед ее мысленным взором, ей стало не по себе, и она почувствовала себя маленькой и несчастной. Но, в то же время, она была заинтригована.

— Да, здесь вполне можно поговорить, — ответила, наконец, она.

— Никаких микрофонов или двухсторонних зеркал?

Она отрицательно покачала головой:

— Вы говорили что-то о моем отце...

— Вы, должно быть, не помните меня? Она внимательно посмотрела на него. Ему было, скорее всего, за шестьдесят, однако для своих лет он выглядел довольно молодо. В то же время темя у него облысело, зубы были прокуренные, на шее торчал голубой кадык, а подбородок был немного скошен. Зато в твердой еще линии рта проступала одновременно и некоторая чувственность. Нет, она совершенно не помнила его.

— Я заходил однажды к вам домой, через год после окончания войны, впрочем, с тех пор прошло столько лет! Вам было тогда пятнадцать или шестнадцать, не больше, во всяком случае, вы еще учились в школе, потому что ваша мать попросила вас в тот раз пойти делать уроки на кухню. Я знал вашею отца — мы воевали вместе. Собственно говоря, я как раз был с ним, когда он погиб.

Внезапно она напряглась и спросила:

— Чего вы хотите?

— Я хочу попросить вас кое-что сделать, за это вам заплатят, причем заплатят очень хорошо.

— Что же я должна делать?

Но тут он поднял обе руки вверх.

— Нет, не сейчас! Вы живете на Колборн-Роуд, в доме 23. А, верно?

—Да.

— Нам было бы лучше встретиться там, если вы не против.

Он пришел на следующий день под вечер и долго уговаривал ее. Когда она наконец согласилась, сделка была заключена, и ей выплатили часть денег вперед. А сегодня она сыграла ту самую роль, которую он предложил ей, и получила остальное. Теперь у нее была куча денег, заработанных достаточно легко, и все же...

Да, было маленькое «все же», которое беспокоило ее и заставляло мучиться угрызениями совести все время, пока она сидела и пила маленькими глотками китайский чай. Конечно, ей было довольно много известно теперь об этом деле, причем она сама настояла на том, чтобы знать все подробности. Но, вероятно, ей следовало спросить еще о чем-то, выяснить, какие последствия будет иметь драма, разыгранная с ее участием. А что, если все же не надо было... убивать его? Она вдруг почувствовала, что губы у нее пересохли, взяла свою сумочку, расстегнула ее и вынула из нее круглую баночку — второй раз за сегодняшний день.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Среда, 16 июля

В которой ректор Лонсдейл-колледжа ведет себя несколько неосмотрительно с инспектором полиции, а также рассказывает ему о своих подозрениях в связи с исчезновением одного из своих коллег и обсуждает с ним тонкости английской грамматики.

Пять дней спустя после описываемых событий детектив из управления полиции «Темз-Вэлли» главный инспектор Морс сидел в своем офисе в Кидлингтоне. Душа его была неспокойна, он испытывал некоторую раздвоенность. С одной стороны, он был не вполне доволен своим нынешним состоянием, с другой стороны, он почти впал в депрессию. Дело в том, что как раз сегодня утром он дал себе торжественную клятву начать новую жизнь и провести день совершенно иначе. Его потребление пищи, табака и алкоголя в последнее время отличалось только все большей степенью неумеренности — вот почему в возрасте пятидесяти двух лет он еще раз пришел к заключению, что несколько дней добродетельного, причем полного воздержания не повредят ни его желудку, ни легким, ни печени.

Таким образом, он явился к себе в офис, не имея с вечера и маковой росинки во рту. Утром он выбросил полпачки сигарет, а также оставил свой полупустой бумажник на столике возле кровати, сказав про себя: «Изыди, сатана!» Сначала все шло на удивление хорошо, но примерно в половине двенадцатого в управление полиции позвонил ректор Лонсдейл-колледжа и пригласил Морса к себе на ленч.

— Встретимся у меня в половине первого, согласны? Выпьем сначала чего-нибудь, а потом пойдем подкрепимся.

— С удовольствием, — ответил Морс, вслушиваясь в свои слова.

Направляясь к первому дворику, где находилась квартира ректора, Морс прошел мимо двух молоденьких студенток, которые стояли и оживленно болтали о чем-то.

— Первое место, скорее всего, займет Розмари, как ты считаешь? Если она не...

— Что ты! Она сказала мне, что жутко напутала в своей письменной работе.

— И я тоже написала там, Бог знает что!

— И я!

— Она будет страшно разочарована, хотя...

Да, жизнь, без сомнения, была полна разочарований. Морсу это было известно лучше многих других. Он обернулся: две юные очаровательные леди входили в домик привратника. Должно быть, они были студентками Лонсдейл-колледжа — два существа, олицетворявшие собой коренные изменения, благодаря которым женщинам было позволено войти и этот до сей поры исключительно мужской мир. Да, вот когда он учился и Сент-Джон-колледже... Но он не позволил себе углубиться в воспоминания о тех печальных днях.

— Так, посмотрим, что же у нас тут есть в наличии. Пива, к сожалению, нет. Морс. Зато можно выпить джин с тоником или джин с «Френчем». Что вам предложить?

— Джин с «Френчем» — это как раз то, что нужно! — Морс наклонился к столу и взял сигарету из открытой пачки, что лежала на столе.

Ректор, сияя благодушием, опытной рукой налил смесь в его стакан. Морс подумал, как мало он изменился за те десять или немногим более лет, что они знали друг друга. Разве что немного пополнел. В целом же этот высокий представительный мужчина в свои пятьдесят с лишним лет выглядел почти так же, как в сорок с небольшим. Пышные седые волосы по-прежнему красиво о6рамляли его массивную голову. Одежда (известная во всем университете) была, как и прежде, цветастой. А сегодня она привлекала взгляд зеленым цветом вельветового жилета. Можно было смело сказать, что он выглядел как преуспевший и вполне довольный собой человек. Глава колледжа.

— Я заметил, что у вас теперь учатся и женщины, — сказал Морс.

— Да, старина, мы были одним из последних мужских колледжей, теперь с этим покончено. Я думаю, что это было правильное решение. Девушки показали себя совсем неплохо, особенно некоторые из них.

— Вы имеете в виду хорошеньких?

Ректор рассмеялся:

— Да, попадаются и хорошенькие.

— И они, конечно, согласны на постель?

— Есть и такие. В общем-то, всегда были такие, кто шел на это, не правда ли?

— Видимо, да, — ответил Морс.

Его мысли перенеслись в те далекие послевоенные дни, когда он вместе с одной из средних школ Мидленда приехал в Оксфорд на конкурс по классическим языкам.

— Я думаю, пара первых мест и этом году по праву достанется девушкам. Одно по классической филологии, другое по географии. Неплохо, а? Собственно говоря, одна из этих девушек, которая специализируется на классических языках, Джейн... — Ректор вдруг резко оборвал себя на полуслове, неловко теребя на мизинце левой руки большое красивое кольцо с ониксом. — Видите ли, Морс, мне не следовало говорить вам то, что я сейчас сказал. Собственно, дело вот в чем... Списки по результатам экзаменов должны быть вывешены не позднее чем через неделю, самое большее, через десять дней...

Морс взмахнул рукой перед глазами, словно отогнал какое-то досадное воспоминание.

— Простите, господин ректор, я отвлекся и не слышал, что вы сказали.

— Да?

— Стало быть, ей будет присуждено первое место по университету и вслед за этим ее торжественно пригласят на устный экзамен... Я правильно понял?

Ректор молча кивнул:

— Это потрясающая девушка! К тому же обладает немалым обаянием. Знаете, Морс, она бы вам понравилась, не сомневаюсь.

— Что же, я не стал бы с этим спорить.

В глазах ректора зажглись озорные искорки, ему доставляло удовольствие беседовать с Морсом.

— Скорее всего, выйдет потом замуж за какого-нибудь дебильного гомика, — продолжал Морс, — и обзаведется, в конце концов, пятью-шестью орущими младенцами.

— Вы что-то слишком мрачно смотрите, на вещи, Морс.

— Просто завидую. Но вообще в жизни существует множество более важных вещей, чем первое место в университете.

— Например?

Морс в течение нескольких секунд обдумывал этот вопрос и, наконец, покачал головой:

— Ну, не знаю...

— Скажу вам больше! Для нас, похоже, действительно нет ничего более важного. Мы, скорее всего, предложим ей место ассистента в нашем колледже.

— Вы хотите сказать, что она уже знает об этом?

Ректор деликатно откашлялся:

— Морс, вы не должны забывать, что я... э-э-э... не имею права говорить обо всем этом. Обычно я очень осторожен в этих вопросах.

— Может, это из-за того, что мы немного выпили? — сказал Морс, многозначительно разглядывая свой пустой стакан.

— Повторим? — спросил ректор. — В той же пропорции?

— Пожалуй, можно побольше джина.

Морс взял еще одну сигарету, в то время как ректор снова наполнял стаканы.

— Я думаю, она выберет кого-нибудь подходящего из студентов старших курсов, — задумчиво произнес Морс.

— Или из преподавателей!

— Вы ведь, кажется, никогда не были женаты, господин ректор?

— Так же как и вы.

Они выпили еще и в течение некоторого времени сидели молча. Потом Морс вдруг спросил:

— У нее есть мать?

— У Джейн Саммерс, вы имеете в виду?

— Вы прежде не называли ее фамилию.

— Странный вопрос. Я не знаю. Думаю, есть. Ей всего... Сколько же ей?.. Ну, двадцать два, может, двадцать три года. А почему вы спрашиваете?

Но Морс уже не слышал его вопроса.

Там, внизу, во дворе, было гораздо легче отогнать печальные образы прошлого. Но здесь? Здесь это было значительно труднее! Он снова погрузился в воспоминания о тех днях, которые пережил здесь, в Оксфорде, и ему показалось, что прямо в джин скатилась его скупая мужская слеза...

— Но вы меня не слушаете? — донесся до его слуха голос ректора.

— Простите, — отозвался Морс.

— Похоже, вас не слишком интересует, что я говорю.

— Простите! Это, наверное, алкоголь, — сказал Морс, поднимая свой опустевший стакан.

— Я бы хотел, чтобы вы немного помогли мне, я имею в виду, как профессионал. Видите ли, я, по всей вероятности, уеду в эти выходные на какое-то время, и в связи с этим я хотел попросить вас кое-что выяснить.

— Вы уезжаете на несколько недель?

— Точно еще не могу вам сказать. Но если бы вы могли в мое отсутствие проконтролировать... Одним словом, тогда я уехал бы со спокойной душой.

— А что именно я должен проконтролировать?

— Да как вам сказать... Речь идет о нашем преподавателе Брауни-Смите, вернее, о его исчезновении. Можно сказать, что он самый педантичный и ответственный преподаватель во всем университете. Все получилось как-то странно, все это так не похоже на него! Он никого заранее не предупредил... Потом в привратницкой обнаружили вот эту записку. Никаких извинений за свое отсутствие. Ни слова о тех двух студентах, с которыми он договорился о встрече.

— Записка у вас?

Ректор вынул сложенный вчетверо листок бумаги из кармана своего серого пиджака и протянул Морсу. Там было написано:

Пожалуйста, сохраните всю почту, которая придет на мое имя. Меня не будет в течение нескольких дней — совершенно внезапно появились неотложеные дела. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы прислуга продолжала выполнять свои обязанности, то есть вытирала в комнатах пыль, а также сдала белье в прачечную. Сообщите в столовую, чтобы питание на меня не отпускали до последующих моих распоряжений.

Брауни-Смит.

Морс почувствовал дрожь в жилах, прочитав эту короткую, отпечатанную на машинке записку, по вслух ничего не сказал.

— Видите ли, — произнес ректор, — я думаю, что это писал не он.

— Не он?

— Вот именно.

— Когда дежурный в привратницкой обнаружил эту записку?

— В понедельник утром, то есть позавчера.

— А когда Брауни-Смита видели здесь в последний раз?

— В прошлую пятницу, утром. Он как раз выходил из колледжа примерно в четверть девятого, чтобы успеть на лондонский поезд. Один из наших преподавателей видел его на станции.

— Эта записка пришла по почте?

— Нет. Дежурный сказал, что ее просто оставили в привратницкой.

— А почему вы так уверены, что это писал не он?

— Он просто не мог написать такое. Я знаю его двадцать с лишним лет. Практически нет другого такого человека, кроме, может быть, Хаусмана, который был бы столь нетерпим к любым нарушениям правил английского языка. У него была какая-то, я бы сказал, почти параноидальная озабоченность этой стороной дела. Он, как правило, всегда сам вел протоколы всех заседаний колледжа и был так педантичен при проверке отпечатанного протокола, что какая-нибудь запятая, поставленная не там, где надо, навлекала его неудержимый гнев на секретаря колледжа.

Морс снова посмотрел на записку.

—Хм.

— Кажется, это не произвело на вас большого впечатления.

— О нет. Напротив. Я думаю, что вы правы.

— Правда?

— Как вы думаете, может, у него есть где-нибудь милашка?

— У него никогда не было «милашек», как вы выразились.

— А Джейн Саммерс на месте?

Ректор от души рассмеялся:

— Я видел ее сегодня утром, Морс, если хотите знать.

— А вы сказали ей, что она заняла первое место?

На губах Морса заиграла тонкая улыбка, и ректор снопа пристально посмотрел на него.

— От вас ничего не скроешь! Но нег! Нет, я ничего ей не говорил. Впрочем, я намекнул ей, что, возможно, у нее будут основания, скажем... э э-э... более оптимистично смотреть... м-м-м... на свое будущее. Ну что же, пойдемте завтракать?

— Можно мне оставить это у себя? — Морс поднял в руке записку, ректор кивнул.

— В самом деле, я несколько озабочен. Так вы считаете, что я прав, Брауни-Смит не писал этой записки?

—Да, вы правы. Я думаю, что в конечном счете вы совершенно правы в отношении того, что печатал записку не он. Но он мог, разумеется, продиктовать ее кому-нибудь.

— Почему вы так думаете?

— Ну, видите ли, — ответил Морс, пока ректор запирал за ними дверь, — он был педантом в языке за много лет до того, как вы его узнали. Он был одним из моих самых взыскательных преподавателей. И уже тогда он относился к орфографическим ошибкам как к самому страшному греху. В то время это, конечно, не производило на нас особого впечатления, но тем не менее это повлияло на меня, я стал уважать его взгляды и продолжаю делать это до сих пор. Я никогда не позволяю своим секретарям допускать орфографические ошибки, в том случае, конечно, когда я могу это проверить.

— Никогда?

— Никогда, — ответил Морс, при этом его серо-голубые глаза были трезвыми и серьезными. — Но вы можете быть абсолютно уверены в одном, господин ректор. Брауни-Смит скорее бы умер, чем не проверил бы, как напечатано «неотложные».

— Но вы конечно же не думаете, вы ведь не думаете, что он мертв? — разволновался ректор.

— Конечно, нет! — ответил Морс, и двое старых друзей стали спускаться вниз по лестнице.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Среда, 16 июля

Которая не разочарует читателей, жаждущих появления первого трупа, а также прольет свет на некоторые странности в характере главного инспектора Морса.

Морс уехал из Лонсдейла только в половине третьего, не преминув заглянуть в табачную лавку на Хай-Стрит, так что в свой офис в Кидлингоне он попал только к трем часам. Там в его отсутствие, казалось, ничего не произошло.

Уезжая из Лонсдейла, он пообещал ректору «проконтролировать ситуацию», хотя, но правде говоря, Морсу эти слова казались лишенными всякого смысла. Но, тем не менее, он пообещал ректору выяснить, не связан ли внезапный отъезд Брауни-Смита с какими-нибудь более серьезными обстоятельствами.

Морс пребывал в глубокой задумчивости — его охватило меланхолически сентиментальное настроение. И пока он сидел, воображение унесло его в те далекие, но очень значимые для его судьбы дни, когда он сам учился в Оксфорде...

После того как Морс отслужил свой срок в Национальном Королевском полку связи, он поступил в Сент-Джон-колледж. Первые два года, которые он провел здесь, были, пожалуй, самыми счастливыми и плодотворными годами в его жизни. Он отличался прилежанием — регулярно посещал лекции и работал над текстами, не жалея сил, демонстрируя отличные результаты в переводах с листа и написании сочинений. Поэтому никого не удивило, когда этот начитанный и интеллектуальный молодой человек занял первое место по отделению классических языков. В течение двух последующих лет, когда ему предстояло готовиться к завершающему экзамену на степень бакалавра по гуманитарным наукам, будущее представало перед ним столь же ясным, как солнечный день после розовой зари. И в немалой степени это происходило потому, что способности Морса идеально подходили для постижения истории, логики и философии.

Но совершенно неожиданно в середине третьего года обучения он встретил девушку, которая была воплощением его самых смелых мечтаний. Она училась в Лестерском университете, где получила массу восторженных отзывов о своей работе, и теперь претендовала на степень доктора философии в Оксфорде, рассчитывая продолжить свое образование в колледже Сент-Хилда. В первом семестре ее поселили очень далеко от колледжа, и она чувствовала себя несчастной среди диванов, набитых конским волосом, и мрачной темно-коричневой мебели. Как только появилась возможность, она перебралась в более скромную, но приличную и светлую квартирку в доме номер 22 на Сент-Джон-Стрит. Ее перевод состоялся в самом начале зимнего семестра. На новом месте она чувствовала себя вполне счастливой, тем более что здесь она оказалась в самой гуще университетской жизни и совсем недалеко от библиотеки «Бодли», где она проводила так много времени. Жизнь казалась ей прекрасной.

Морс, в свою очередь, в конце сентября переехал на Сент-Джон-Стрит и поселился в доме номер 24. Это было вполне закономерно, поскольку декан факультета, где учился Морс, имел обыкновение переселять своих студентов, закончивших два первых курса, поближе к колледжу.

Впервые они встретились однажды вечером в конце февраля на университетском спектакле «Доктор Фауст» в Новом театре неподалеку от Бьюмонт-Стрит. Во время антракта Морс отправился в переполненный бар, чтобы выпить пива. Он только что сделал заказ и еще стоял у стойки, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то легкую руку. Он обернулся и увидел бледное личико, светлые волосы, забранные на затылке, и робкие карие глаза.

— Вы уже заказали?

— Да, я сейчас отойду и не буду вам мешать.

— Вы не могли бы сделать заказ и для меня?

— С удовольствием.

— Два джина с тоником, пожалуйста. — Она протянула ему деньги и ушла.

Она сидела в дальнем углу бара радом с невзрачной брюнеткой. Морс взял бокалы и стал медленно пробираться сквозь толпу. Справившись со своей трудной задачей, он аккуратно поставил бокалы на стол.

— Ничего, что я вас побеспокоила?

Ее широко раскрытые глаза казались такими трогательными и невинными! Морс пристально посмотрел на нее, заметив и ее маленький носик с тонкими ноздрями, и крошечные ямочки на щеках, и губы, которые под его взглядом начали раздвигаться в озорной улыбке, обнажая довольно крупные, но правильной формы зубы.

— Это меня нисколько не затруднило. Сегодня здесь довольно много народу, не правда ли?

— Вам нравится пьеса?

— Да, а вам?

— Очень! Я вообще большая поклонница Марло. И Шейла тоже. Ах, простите, может быть, вы незнакомы друг с другом?

— Я и с вами тоже незнаком! — сказал Морс.

— Ну, вот! Что я тебе говорила? — воскликнула брюнетка, включаясь в разговор. Она улыбнулась Морсу и добавила: — А Венди сказала мне, что узнала вас, оказывается вы живете совсем недалеко от нее.

— Правда? — Морс стоял, растерянно глядя на девушек. Прозвенел звонок, возвещая о начале последнего акта, и Морс, собрав все свое мужество, пригласил девушек, если, конечно, они не возражают, выпить с ним после спектакля.

— Что ж, почему бы и нет? — ответила хмурая Шейла. — Мы не против, ведь правда, Венди?

Было условлено, что они встретятся в коктейль-баре в отеле «Рэндольф», что находился на той же улице неподалеку от театра.

Для Морса последний акт спектакли тянулся бесконечно, и он покинул театр задолго до его окончания. Имя Венди звучало в его мозгу снова и снова, словно музыка в честь Амариллис[7].

Он вошел в бар, когда там еще практически никого не было, сел и стал ждать. Прошло десять минут, потом пятнадцать... В баре тем временем стал скапливания народ, и Морсу дважды пришлось с некоторым смущением заверять посетителей, что да, оба места за его столиком заняты. Наконец он заметил Шейлу, но она была одна. Она нашла его глазами, пробралась через весь бар к его столику и благосклонно приняла его предложение выпить.

— А что будет пить... м-м-м... Венди?

— Боюсь, что она не сможет прийти. Она просила извиниться. Она сказала, что вдруг вспомнила...

Дальше Морс уже не слушал, вечер теперь казался ему печальным и пустым. Он купил девушке второй стакан, потом третий. Она ушла в половине десятого, чтобы не опоздать на автобус, и Морс с облегчением смотрел ей вслед, когда она нерешительно помахала ему рукой, стоя в дверях бара.

Время от времени принимался сыпать снег. Морс в задумчивости шел по Сент-Джон-Стрит и, наконец, остановился там, где он и должен был остановиться. Справа от двери дома номер 22 он обнаружил четыре пластиковые карточки с именами. Против каждого имени была своя кнопка. Сверху было написано: «Мисс В. Спенсер. Верхний этаж», но окна наверху были темными, и Морсу ничего не оставалось делать, как вернуться в свою холодную однокомнатную квартирку.

Три следующих дня Морс провел, шатаясь вокруг Сент-Джон-Стрит. Он пропускал лекции, почти ничего не ел и мечтал только об одном — еще раз увидеть эту девушку. Может быть, она куда-нибудь уехала? Или заболела? Трагические предчувствия роились и его мозгу, и он попусту терял время и силы, терзаемый пустыми и бесплодными фантазиями. На четвертый день он зашел в «Рэндольф», выпил два двойных скотча и вернулся на Сент-Джон-Стрит. С сильно бьющимся сердцем он нажал на верхний звонок. Когда дверь отворилась, она стояла прямо перед ним и нежно смотрела на него.

— Как долго тебя не было, — сказала она.

— Я, право, не был уверен...

— Но ведь ты знал, где меня найти, я тебе сказала.

— Я...

— Получается, что первый шаг сделал не ты...

— Я...

— Может быть, ты зайдешь?

Прямо тем же вечером Морс неожиданно признался ей в любви, а она в свою очередь поведала ему, как она счастлива, что они встретили друг друга. Потом началась долгая счастливая идиллия. Они объездили все окрестности Оксфордшира, ходили в театры, кино, на концерты и в музеи. Они проводили массу времени в барах и ресторанах и через некоторое время, конечно же, в постели друг с другом. Но это блаженное времяпрепровождение не могло не сказаться на их учебе.

Дело кончилось тем, что в конце летнего Триместра тьютор Морса деликатно намекнул ему, что он едва ли сможет получить высокий балл на предстоящем ему в следующем году экзамене. Единственная надежда была на то, что он вплотную займется Платоном во время наступающих каникул. Венди тоже была вызнана к инспектору, который поставил ее в известность, что если она не продемонстрирует в своих тезисах явного прогресса, то и ее грант и докторская степень окажутся под большим вопросом.

Оказалось, что Морс чувствовал большую ответственность за учебу, чем его подруга. Он старался что-то изменить, но из этого ничего не вышло. Накануне рождественских каникул заплаканная Венди объявила ему, что с докторской степенью ничего не получится, к тому же с первого января грант выплачиваться больше не будет. Но, несмотря ни на что, они продолжали жить прежней жизнью: Венди занимала все ту же квартиру и почти сразу же устроилась официанткой в «Рэндольф». Морс изо всех сил старался сократить расходы на пиво и время от времени прочитывал еще одну главу из «Государства» Платона.

По иронии судьбы, как раз накануне годовщины их первого чудесного вечера, проведенного вдвоем, Венди по­лучила телеграмму, в которой сообщалось, что ее овдовевшая мать тяжело больна и требует ухода. Венди пришлось срочно уехать домой. В течение долгих месяцев разлуки влюбленные постоянно писали друг другу письма. Два раза Морс даже приезжал к Венди, в Западную Англию. Но теперь он был крайне ограничен в средствах. К тому же он с горечью начал осознавать, что мать была для Венди гораздо дороже, чем он. Его успехи в учебе были теперь столь скромны, что его лишили стипендии, и перед ним встала унизительная необходимость выпрашивать у государства хоть какие-нибудь средства, на которые он мог бы жить и продолжать обучение.

За три недели до последнего экзамена на степень бакалавра он получил от нее последнее письмо. Она писала, что больше уже никогда не сможет увидеться с ним, что она уже и так виновата перед ним, поскольку почти сломала его жизнь, что ее долг — остаться с больной матерью и что это ее окончательное решение. Она писала, что всегда любила его, любила страстно и глубоко, но теперь все кончено. Она умоляла его не отвечать на ее письмо. Она настаивала на том, чтобы он сосредоточился теперь на сдаче экзаменов и попытался реабилитировать себя в глазах комиссии, потому что она всегда гордилась его успехами и хотела, чтобы его оценили по достоинству.

Морс тут же послал телеграмму, умоляя ее о последней встрече, но не получил никакого ответа. К сожалению, у него не было денег дня того, чтобы съездить к ней. Он был в отчаянии, но так ничего и не предпринял, ровным счетом ничего.

Спустя два месяца ему стало известно, что он провалил экзамен. И, хотя эта новость не была для него неожиданной, он покинул Оксфорд замкнутым и молчаливым молодым человеком, испытывая и глубине души горькое унижение, хотя дух его еще не был окончательно сломлен. Его отец, которому оставалось жить не более месяца, был глубоко разочарован неудачами сына и решил, что тот сможет найти себе применение где-нибудь в полиции.

В кабинет вошла молоденькая и хорошенькая секретарша Морса, которая принесли ему письма на подпись.

— Будете диктовать мне остальные письма сейчас?

— Нет, немного позже. Я вас вызову. После того как она ушла, он снова погрузился в воспоминания, но это не заняло у него мною времени. Как-то вдруг оказалось, что вспоминать больше не о чем. Что стало с Венди Спенсер, он так никогда и не узнал. Наверное, она была еще жива и именно в эту минуту, в эту самую секунду где-то находилась и что-то делала. Он вспомнил строки из Харди[8], что-то относительно времени, которое излечивает сердца от нежности... Конечно, это была ложь. Но, видимо, для Харди это было именно так.

Никогда также, с тех пор как он уехал из Оксфорда, не встречался Морс с теми преподавателями, которые были у него в комиссии на последнем экзамене на степень бакалавра. И, несмотря на то, что прошло столько лет, он с какой-то трагической ясностью помнил имена шести экзаменаторов, подписавших его экзаменационный лист в тот день. Это было примерно тридцать лет тому назад: Уэллс (председатель комиссии), Стилер, Стоктон, Шервин-Уайт, Остин, Брауни-Смит.

В течение всей следующей недели Морс не сделал ровным счетом ничего из того, что обещал ректору. Точнее, почти ничего. Он, конечно, позвонил в Лонсдейл рано утром в понедельник, но ни ректора, ни проректора, ни председателя совета колледжа, ни казначея не было на месте. Казалось, что после целого года напряженной работы, а также в преддверии нового учебного года для всего университета наступило время отдыха.

Морсу вдруг пришло на ум, что сейчас — самое подходящее, удобное время для убийства старых холостяков из числа преподавателей университета. У них не было жен, которые беспокоились бы о том, куда отправились их мужья. У них не было детей, которые звонили бы отцу семейства с железнодорожных станций во время своих путешествий. У них не было также и экономок, которые подняли бы шум по поводу квартирной платы, не внесенной в положенный срок. Собственно говоря, их бы вообще никто не хватился, да, именно так, никто не хватился бы их примерно до середины октября.

В среду, 23 июля, спустя два дня после его неудачного телефонного звонка в Лонсдейл, в середине дня Морс снял трубку телефона и услышал знакомый голос Льюиса, который сообщил ему последнюю новость:

— Мы нашли тело, сэр, или, но крайней мере, часть...

— Откуда вы звоните?

— Из Траппа, сэр. Вы ведь знаете...

— Ну, конечно, знаю!

— Я думаю, было бы лучше, если бы вы приехали, сэр.

— У меня тут куча корреспонденции, которую мне нужно обработать. Вы ведь можете сделать там все и без меня?

— Мы выловили этот труп из канала.

— Многие люди бросаются в...

— Я не думаю, что этот человек хотел утопиться, сэр, — сказал Льюис спокойно, но непреклонно.

Тогда Морс сел в свою машину, что стояла во дворе, и отправился в Трапп, расположенный в нескольких милях от Кидлингтона.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Среда, 23 июля

Морс, страдающий некрофобией, с неохотой осматривает труп и разговаривает со стареющим и циничным патологоанатомом.

И двух милях к северу от управления полиции в Кидлингоне, если ехать по главной дороге А423 а сторону Банбери, возле поворота направо, и трехстах ярдах от гостиницы при лодочной станции находится маленькая деревушка под названием Трапп. Она состоит из двадцати или что-то около этого коттеджей, фермы и склада Главного управления пароходства.

Гостиница, расположенная на бepегy Оксфордского канала, всегда обслуживала и продолжает обслуживать речников. Но если прежде здесь останавливались те, кто доставлял сюда на баржах уголь из Мидленда, а также привозил пиво из оксфордских пивоварен, то теперь их место заняли те, кто работает на частных баркасах и на яхтах, которые безмятежно плавают по каналу.

Главный инспектор Морс проехал мимо гостиницы, а затем, свернул налево. Поехал по узкой дороге, тянувшейся между водой и маленькими коттеджами из серого камня, расположенными террасами, двери и окна которых были выкрашены в универсальный белый цвет. Обычно Трапп производил впечатление уютного уединенного местечка. Но теперь ощущение было другое: Морсу сразу же бросились в глаза две белые полицейские машины, стоявшие на бечевнике[9], напротив крепкого с виду подъемного моста, а также машина «скорой помощи» с синей сверкающей лампой наверху, которая была припаркована чуть дальше. Странно, что, будучи детективом, Морс вдобавок к неизлечимым формам акрофобии, арахнофобии, миофобии и орнитофобии страдал также и некрофобией. Знай он, что его ожидает, он, без сомнения, вообще не отважился бы взглянуть на жуткий, бесформенный, разложившийся труп.

На приличном расстоянии от того места, где лежало тело, стояло человек тридцать, в основном из ярко раскрашенных плавучих домиков, стоявших вдоль бepега. Морс, напустив на себя официальный вид, с деловой миной прокладывал путь через толпу зевак. Не успел он выйти на открытое пространство, как тут же столкнулся с мрачным Льюисом.

— Неприятное дело, сэр.

— Вы можете сказать, чей это труп?

— Мало шансов это выяснить.

— Что? Всегда можно узнать, чей труп, независимо от того, сколько он пробыл в воде. Вам ведь это известно, не так ли? Зубы, волосы, ногти на руках и ногах...

— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, сэр.

— Ха! Значит, уже известно, что это «он», так получается? Ну, что ж, отлично, это уже кое-что. Сокращает популяцию примерно на 50 процентов.

— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, — спокойно повторил Льюис.

Полицейский констебль в униформе и два санитара расступились, и Морс прошел к зеленому брезенту, покрывавшему тело, недавно выловленное из темной воды. В течение нескольких минут он боролся с собой, не решаясь поднять брезент. Его темные брови нахмурились, когда он окинул взглядом странную конфигурацию накрытого брезентом тела. Собственно говоря, это больше напоминало тело ребенка, в длину оно, казалось, было не более трех с половиной футов. Напрягшиеся ноздри Морса означали, что отвратительный запах разложения, долетевший до его нюха, вызвал у него спазм. Самоубийство взрослого человека было само по себе ужасно, но смерть ребенка... Несчастный случай? Убийство?

Морс попросил четырех полицейских, стоявших рядом, загородить его от притихших зрителей и приподнял брезент. Спустя всего несколько секунд он снова опустил его. Лицо его сильно побледнело, глаза словно застыли в ужасе. Он хрипло выдавил из себя всего два слова: «Боже мой!»

Морс все еще стоял на том же месте, потеряв дар речи, потрясенный увиденным, когда огромный старый «Форд» с грохотом подкатим к месту событий и резко затормозил около машины «скорой помощи». Из него вышел горбатый человек со скорбным лицом. Он выглядел лет на десять старше своего возраста. Подойдя к Морсу, он приветствовал его скрипучим голосом, который очень подходил к его печальной согбенной фигуре.

— Я думал, что встречу тебя в баре, Морс.

— Бары закрыты.

— Что-то я не вижу на твоем лице оптимизма, старина! Морс неопределенно махнул рукой в ту сторону, где лежал труп; и патологоанатом тут же опустился рядом с ним на колени.

— Ого! Весьма любопытно!

Морс, все еще стоявший лицом к трупу, пробормотал что-то нечленораздельное, что можно было расценить скорее как несогласие с таким заключением, и сразу же отошел, оставив своего коллегу в одиночестве.

Хирург не торопясь, очень внимательно осматривал тело, методично занося все данные в черную записную книжку. Многое из того, что он записал, может оказаться непонятно человеку, несведущему в судебной медицине. Однако первые несколько строк были сформулированы с убийственной простотой:

Первый осмотр: мужчина (60-65); европеоид; тело весьма упитанное (даже слишком упитанное); голова (отсутствует) грубо отделена от тела (работа дилетанта?) в районе четвертого позвонка; кисти рук, л. и п. отсутствуют, запястья обрублены по межкостной межзапястной связке; ноги, л. и п., также отсутствуют, отрублены в 5-6 дюймах ниже тазобедренного сустава (сделано более профессионально?), кожа — «эффект прачки»...

Наконец патологоанатом не без труда поднялся на ноги и встал перед Морсом, держась обеими руками за поясницу, словно его мучила ужасная боль.

— Ты не знаешь, как вылечиться от люмбаго, Морс?

— Я думал, что врачом работаешь ты.

— Я? Я всего-навсего плохо оплачиваемый хирург-патологоанатом из полиции.

— Как ты умудрился заполучить люмбаго в середине лета?

— Да его можно подхватить в любое время года, черт бы его побрал!

— Говорят, немного скотча хорошо помогает при любых заболеваниях.

— Мне показалось, будто ты сказал, что все закрыто.

— Сейчас бы не помешало, верно?

Морс начал потихоньку приходить в себя. Один из санитаров подошел к нему.

— Так что, можно забирать?