— И что, все на Багамы?
— Большинство на континент, сэр, и в Грецию.
— Небось, на эти самые пляжи, где женщины загорают с обнаженной грудью?
В течение нескольких секунд молодой привратник смотрел на него хитрым взглядом, как если бы он собирался вытащить из одной из многочисленных ячеек для писем, что занимали пространство за его спиной, пошлую открытку. Но он быстро совладал с собой и с достоинством ответил:
— Об этом мне ничего не известно, сэр.
— А доктор Брауни-Смит? Он все еще отсутствует?
— Я не видел его в колледже с тех пор, как получил от него записку... а после этого... подождите минутку.
Он отошел к своему столу и снова вернулся к окошечку с вывеской «Справочная», держа в руках пачку писем.
Несмотря на то, что читать пришлось вверх ногами, Морсу удалось кое-что разглядеть. Сначала его взгляд скользнул по конверту, что лежал сверху: «Проф. М. Либерманн — вернется 6 августа. Всю корреспонденцию пересылать в пансион «Хаймштадт», Фридрихштрассе, 14, Цюрих». Следующее, что бросилось ему в глаза: «Г-н Дж. Вэстерби — уехал в Грецию до конца августа. Всю почту сохранить в Лонсдейле». И наконец: «Д-р Брауни-Смит...»
— Вот оно, сэр.
Морс взял написанную от руки короткую записку и прочитал:
Отсутствует до поступления дальнейших сведений адрес не указан.
Он мысленно поставил запятую перед словом «адрес», а затем вернул листок назад.
— А телефонные звонки были?
— Да, сэр. Вчера, мне кажется, был или, может быть, во вторник.
— Вы сами разговаривали?
Привратник кивнул головой:
— Тот, кто звонил, действительно был доктор Брауни-Смит?
— Думаю, да.
— А вы хорошо его знаете?
Молодой человек пожал плечами:
— Да, довольно хорошо.
— Вы бы могли узнать его голос?
— Ну...
— Как давно вы здесь работаете?
— Теперь уже больше трех месяцев.
— Дайте-ка мне ключ от его комнаты. — Морс бесцеремонно показал на связку ключей, что висела сбоку от ячеек для писем, и привратник передал ему ключ.
Уставленная книгами комната, в которую вошел Морс, была темной и тихой, словно могила. Повсюду были видны следы академических занятий, которым Брауни-Смит посвятил свою жизнь: на письменном столе лежала огромная кипа машинописных листов — это оказался опус о Филиппе, отце Александра Великого, рядом масса фотографий, слайдов, почтовых открыток. На шкафу, что стоял около письменного стола, красовался мраморный бюст мрачного Цицерона; на стенах, в промежутках между книжными шкафами, висело множество черно-белых фотографий соборов, ваз и скульптур. Но не было ничего из ряда вон выходящего, все как будто находилось строго на своих местах.
Из этой главной комнаты можно было пройти в два других помещения: в распахнутый настежь довольно грязный туалет и в маленькую спальню. Там стояла единственная кровать, было еще несколько сот книг, белый умывальник и большой шкаф красною дерева. Дверца шкафа пронзительно заскрипела, когда Морс открыл ее. Его взгляд скользнул вдоль ряда рубашек и брюк. Ему пришло в голову, что нужно было прихватить с собой рулетку, и единственное, что его извиняло, была мысль о том, что планирование своих будущих действий было в целом нехарактерно дня него. Кроме проверки карманов одежды в шкафу, он очень заинтересовался огромной коллекцией носков, откуда вытащил совершенно новую пару с биркой, которую и сунул себе в карман.
Вернувшись в главную комнату, он бросил взгляд на полки, заглянул в стенную нишу, не обратив внимания на маленькую электрическую плитку, но и этот осмотр, кажется, вполне удовлетворил его. Он взял чистый лист бумаги, вставил его в портативную машинку, которая стояла на столе, и, невпопад тыкая пальцами по клавишам, напечатал что-то про ленивую бурую лису, которая через что-то там прыгает
[12]. Морс не помнил как следует все слова, но он знал, что это выражение включает в себя все буквы английского алфавита.
И только он вышел на лестничную площадку и притворил дверь, забыв запереть ее, как вдруг почувствовал острый толчок в нижней части щеки. И хотя этот нескладный июль стал, наконец, жарким и солнечным, Морс снова обмотал свой шарф вокруг шеи, стоя на широкой, обшитой деревом лестничной площадке. Он огляделся. Сначала его внимание привлекла лестница, идущая вверх, затем он заглянул вниз, потом посмотрел на дверь напротив, на которой было написано «Дж. Д. Вэстерби». Да! Именно это имя он видел несколько минут назад на проходной у привратника. Разумеется, обладатель этого имени сейчас греется на солнышке где-нибудь на островах Эгейского моря. Поскольку дверь была приоткрыта, Морс тихо пересек площадку и прислушался.
В комнате кто-то был. Морса внезапно охватила дрожь, какая бывает в детстве от страха, но, как он объяснил себе сам, это из-за того, что он только что вышел из тихой и безмолвной комнаты Брауни-Смита. Наконец ему пришла в голову мысль, что это был, наверное, какой-нибудь уборщик, который просто наводил порядок и вытирал пыль...
Шорох вдруг прекратился, и вместо этого из комнаты донеслись звонкие удары молотка. Морс почувствовал себя значительно лучше. Толчком распахнув дверь, он вошел и увидел комнату, очень похожую на ту, из которой только что вышел, с единственной разницей, что почти все пространство пола, покрытого ковром, здесь было заставлено коробками из-под чая и ящиками, на большинстве которых уже красовались этикетки с адресом.
Посреди всею этого разора стоял молодой человек с виду лет шестнадцати-семнадцати, одетый в рабочую одежду цвета хаки, который неумело пытался закрыть крышку одного из деревянных ящиков. Когда Морс вошел, молодой человек поднял голову, но только из минутного любопытства, потому что он тут же опустил ее и снова занялся своим нелегким делом.
— Простите... мистер Вэстерби дома?
— В отпуске, я думаю, — ответил молодой человек.
Морс заметил, что лицо у него было какое-то рябое.
— Я... м-м-м... один из его коллег. Я так надеялся застать его до отъезда!
Видимо, молодому человеку показалось, что это объяснение не нуждается и дальнейших комментариях, потому что он слегка кивнул и начал косо забивать следующий гвоздь в очередную деревянную рейку.
Обстановка в комнате была практически такая же, как в комнате напротив, даже письменный стол стоял на том же месте, так же лежала пачка отпечатанных листов, и на столе стояла пишущая машинка точно такой же марки.
Внезапно Морс понял, что ему нужно делать, хотя ему трудно было бы объяснить, зачем он это делает.
— Я только оставлю ему записку, если вы меня пропустите. Он вынул из кармана лист бумаги, на котором только что печатал в комнате напротив, и неверным аллюром запечатлел на бумаге ту же самую ленивую бурую лису еще раз.
— Я вижу, юноша, вы работаете в фирме по грузовым перевозкам?
— Ну, да.
— Боже мой, сколько же туг барахла! У него всегда была куча всякого барахла.
— Тут один книги!
Морсу стало ясно, что у парнишки не было никакого уважения к литературе.
Ящик, который парень безуспешно пытался заколотить, был, без сомнения, набит какими-то хрупкими вещами, потому что три четверти его пространства было заполнено скомканным газетами. Рядом с ним стоял другой ящик, по всей вероятности предназначенный для такого же груза. В нем должна была поместиться целая куча предметов из стекла, которые еще не были завернуты и стояли вокруг ящика на ковре. Но внутри его уже лежала какая-то более крупная вещь, обернутая в старый выпуск «Таймс» и аккуратно поставленная в самую середину. Они имела форму шара среднего размера
, почти величиной с — да! — почти величиной с голову.
— Приятно видеть, что вы так аккуратно обращаетесь с вещами нашего старика, — произнес Морс, опускаясь на колени возле этого ящика и дрожащей рукой прикасаясь к упакованному предмету. Его неуверенные пальцы скоро нащупали человеческий нос и рот.
— Что это такое? — выдавил он из себя.
Молодой человек обернулся и посмотрел в его строну.
— Мистер Гилберт велел мне обращаться с ним очень осторожно.
— Кто это — мистер Гилберт?
— Мистер Гилберт — это я!
У Морса в панике забилось сердце, когда он, повернув голову к двери, увидел, что там стоит мужчина примерно лет шестидесяти. На носу у него поблескивали очки в золотой оправе, a сквозь стекла смотрели глаза, выражение которых внушало уважение. Но было еще нечто необычное в его облике — его нижняя челюсть была, как и у Морса, обвязана шарфом.
— Здравствуйте, господин Гилберт. Я... м мм... коллега мистера Вэстерби. Он попросил меня время от времени заглядывать сюда, поскольку, как вы сами понимаете, вещи должны быть упакованы очень аккуратно.
— Мы все делаем исключительно аккуратно, сэр.
— У него здесь есть кое-какие ценные вещи...
— Не беспокойтесь. Мы пакуем все очень осторожно.
Он проворно пробрался между коробками и остановился прямо над Морсом, который все еще стоял на коленях.
— Знаете, у нас такой бизнес, иной раз хлопот не оберешься, особенно когда мы перевозим женщин...
— Но кое-какие из этих вещей... ну, я хочу сказать... вам ведь не всегда удается доставить их в целости и сохранности?
— Ну, разумеется! — В голосе господина Гилберта прозвучала такая убежденность, что Морсу было уже не с руки продолжать дальнейшие расспросы. — Я скажу вам одну вещь, сэр. Почти все мои клиенты предпочитают получать свою страховку.
— Что ж, возможно, это действительно так, — ответил Морс, поднимаясь с пола.
Когда он выпрямился, Гилберт измерил его сверху донизу таким взглядом, словно хотел соразмерить его рост с ящиком. Это было похоже на то, как гробовщик автоматически прикидывает на глаз, какой длины гроб понадобится для лежащего перед ним трупа.
— Он просто попросил меня...
— Вы только посмотрите вокруг, сэр, и вы сами все поймете! Мы озабочены только тем, чтобы всемерно удовлетворить нашего клиента, не правда ли, Чарли?
Молодой человек кивнул:
— Да, господин Гилберт.
Почти непроизвольно взгляд Морса снова скользнул вниз, его так и притягивала эта голова, что находилась в еще незакрытом ящике. Гилберт проследил за его взглядом.
— С ним все в порядке. Не беспокойтесь о нем, сэр. Нам понадобилось добрых десять минут, чтобы устроить его поудобнее.
— Что это такое? — спросил Морс слабеющим голосом.
— Вы хотите, чтобы я?.. — На лице Гилберта отразилась досада.
Морс кивнул.
Если для того, чтобы запаковать эту особенно ценную вещь, им понадобилось десять минут, то распаковали они ее менее чем за десять секунд. И это действительно была голова, мраморная голова Герардуса Меркатора, фламандского географа, — голова, отсеченная от шеи в том же самом месте, где была отсечена и голова того самого мужчины, которого выловили из канала возле Траппа. После всего этого Морс почувствовал себя как-то особенно глупо, смутился и заторопился было уходить, но сначала решил хоть немного сгладить неловкость этого небольшого эпизода, а потому обратился к Гилберту:
— Я вижу, вы тоже страдалец...
Секунду или две Гилберг смотрел на Морса озадаченно и даже несколько подозрительно.
— Ах, мой шарф! Да-да! Абсцесс, знаете ли. Но зубной врач не стал его трогать. А что с вашим зубом, сэр?
Морс рассказал. Таким образом, они поболтали довольно добродушно несколько минут. Затем Морс ушел.
Стоя у окна, Гилберт наблюдал за тем, как Морс идет в сторону привратницкой.
— Черт возьми, как он сюда попал?
— Видите ли, мне все время приходится держать дверь открытой.
— Ну что ж, тебе придется научиться держать дверь закрытой, если ты хочешь работать у нас, понятно? Это одна из важнейших заповедей нашей профессии. Впрочем, ты ведь работаешь у нас совсем недавно, не так ли?
— Месяц, сэр.
Молодой человек смотрел исподлобья, и Гилберт продолжил уже мягче:
— Ну, ладно, ничего страшного, в общем-то не случилось. А ты не знаешь, кто он?
— Нет. Но я видел, как он входил в комнату напротив, потом я слышал, как он вышел оттуда.
— Напротив, правда? — Гилберт открыл дверь и выглянул наружу.
— М-м-м, тогда он, наверное, доктор Брауни-Смит.
— Он сказал, что он друг этого господина, что живет здесь.
— Ну и ты ему поверил, не так ли?
— Ну да, конечно.
— Как я уже сказал, излишняя осторожность в нашем деле никогда не повредит, Чарли. Вокруг столько ценных вещей! В этих случаях все всегда кончается одним и тем же.
— Он ничего не взял, сэр.
— Нет, разумеется, я уверен, что он ничего не взял. Мне кажется, он из тех, кто любит повсюду совать свой нос, как ты думаешь?
— Да, он тут все осмотрел, сказал, что хочет только оставить записку хозяину этой комнаты, и все.
— И где же эта записка? — Голос Гилберта сделался вдруг напряженным.
— Понятия не имею. Он только что тут печатал...
— Что он делал?
Бедный Чарли неопределенно махнул рукой в сторону портативной машинки:
— Он тут напечатал вот на этой штуке какую-то коротенькую записку, вот и все.
— Так, понятно. Ну что ж, если это все... — Лицо Гилберта, казалось, несколько смягчилось, и его голос снова стал доброжелательным. — Но учти, мой мальчик, если ты хочешь добиться успеха в нашем деле, ты должен более уклончиво отвечать на вопросы. Бери пример с меня. Видишь ли, когда пакуешь вещи для переезда, то ни для кого не составит труда проникнуть туда, где лежат ценные вещи, и прикинуться родственником или кем-нибудь еще. Придет такой вот тип, умыкнет все серебро — а нам что потом делать? Ты понял?
— Понял.
— Ну, вот. Так что давай будем осмотрительными уже сейчас, о\'кей? Ты хороший парень, давай-ка сходи в привратницкую и спроси, знают ли они, что это за человек. Это послужит тебе хорошим уроком.
Чарли без всякого энтузиазма вышел. Гилберт туг же подошел к окну, уже второй раз за этот день, и дождался, пока его юный помощник скрылся из виду. Затем он надел рабочие перчатки, взял пишущую машинку и вышел из комнаты. Он знал, что дверь напротив была не заперта, потому что попробовал открыть ее, когда шел сюда, и она подалась. Он вошел в комнату очень тихо и осторожно и поставил машинку Вэстерби на место машинки доктора Брауни-Смита.
Гилберт стоял на коленях около одного из ящиков, заново упаковывая голову Герардуса Меркатора, когда вернулся Чарли. Вид у него был встревоженный.
— Он был из полиции.
—В самом деле? — переспросил Гилберт, не отрывая глаз от своей работы. — Ну, тогда хорошо. Должно быть, кто-то увидел тебя здесь и решил, что в комнату забрался вор. Вот все и разъяснилось. Конечно, сейчас в колледже мало людей... Почти все разъехались. Очень удобное время дня ограблений, согласен?
Чарли кивнул и вскоре уже прикреплял наклейку с адресом на только что забитый ящик: «Дж. Д. Вэстерби, эсквайр, кв. 6, Кембридж-Вей, 29, Лондон WO I».
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Четверг, 24 июля
Предварительное расследование идет полным ходом, но Морс проявляет беспечность в отношении одного противоречивого факта.
Возможно, исходя из только что прочитанного, читатель сделает заключение, что расследование Морса в опасности. Сам же Морс после ленча в пабе вернулся около часу дня к себе в офис, чрезвычайно довольный своими утренними успехами. Новые идеи так и роились у него в голове.
Он все еще сидел, погруженный в раздумья, когда спустя три четверти часа зазвонил телефон. Это был его приятель, патологоанатом.
— Видишь ли, я тут выяснил техническую сторону дела! Ты сможешь прочитать все подробности в моем отчете, но все же на твоем месте я не стал бы полностью доверять ему. Взрослый, мужчина, европеоид; шестидесяти лет, может, немного старше; хорошо упитанный; никаких признаков физических увечий; довольно здоровый, если не считать, легких, впрочем, в них нет опухоли — в общем то, опухоль, или неоплазм, отсутствует также и в других органах. Мы теперь не называем это раком, как ты знаешь. Между прочим, ты все еще куришь, Морс?
— Ты продолжай!
— Смерть наступила до погружения в воду...
— Ты меня прямо-таки удивил.
— ...по всей вероятности, он был связан спустя какое-то время после смерти.
— Ты имеешь в виду, что его туда привезли?
— Я сказал, «по всей вероятности».
— В багажнике машины?
— Откуда я могу знать, черт побери!
— Что-нибудь еще?
— Расчленен после смерти — могу сказать это почти определенно.
— Великолепно, — пробормотал Морс.
— Ну, вот почти и все, старина.
Морс втайне был очень доволен всем услышанным, но решил изобразить разочарование.
— А разве ты не собираешься рассказать мне, как он умер? Ведь именно за это тебе платят, насколько я понимаю!
Как всегда, голос хирурга остался совершенно невозмутимым.
— Это сложный вопрос. Нет очевидных ран, никаких иных признаков насильственной смерти. Возможно, его стукнули чем-то тяжелым по голове, это довольно распространенный способ убийства, ты это отлично знаешь. Но у вас ведь как раз нет его головы, как ты помнишь.
— Его не могли отравить? — спросил Морс гораздо спокойнее.
— Не думаю. Но это не так уж легко определить, когда все потроха черт знает сколько полоскались в воде.
—Значит, ты даже не удосужился взглянуть на его кишки?
— Как же! Я обнаружил там немного скотча, Морс. А впрочем, в конце концов, где сейчас не встретишь немного скотча? Между прочим, Морс, ты все еще пьешь?
— Я, собственно, и не собирался бросать.
— Понятно. Значит, так: спиртное и немного копченой рыбы. Тебя интересует копченая рыба?
— На завтрак?
— Да, он съел немного копченой рыбы, но был ли это завтрак?..
— Ты что же думаешь, он выпил немного скотча на завтрак, а рыбу съел во время ленча?
— Знаешь, мы живем в странном мире...
— Больше ничего интересного?
— Я же сказал, это почти все.
С чувством огромного удовлетворения Морс теперь собирался выдать Максу последнюю пилюлю.
— Ну, что ж, огромное тебе спасибо, Макс. Я только хочу сказать, тебе еще кое-что. Я думаю, что если бы кто-то был на твоем месте — ну, разумеется, не ты, — то ему следовало бы дать хорошего пинка под зад. Ты прекрасно понимаешь, что я не претендую на то, чтобы лезть в дебри твоего ремесла, но...
— Я же сказал «почти» все, Морс! Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Я просто подумал, дай-ка я оставлю это под самый конец, просто хотел подшутить над тобой, старина!
—Да, я собирался спросить тебя именно об этой чертовой руке!
—Да-да, я знаю! Но погоди немного, не торопись! Я, конечно, заметил, как ты смотрел на эту руку. Впечатление было такое, как будто ты и впрямь думал, что сделал необыкновенное открытие. Да какое там открытие! Какое открытие тут может быть вообще! Согласись, что такую вещь не пропустил бы даже больничный дежурный, работающий на полставки.
Морс что-то невнятно прорычал в трубку, что, видимо, свидетельствовало о том, что он признает свое поражение, и тогда хирург стал спокойно рассказывать дальше:
— А вообще, все вышло очень забавно, Морс. Ты оказался почти прав, когда тебе пришло это в голову. Правда, я думаю, что ты ошибся относительно истинной причины. Этот ушиб на его левой руке не имеет ничего общего с донорством. Он, скорее всего, сам где-то ударился, или кто-то другой ударил его. И все же, старина, ты оказался прав в том, что он действительно сдавал кровь, то есть был донором. Трудно, конечно, сказать совершенно точно, но я исследовал его руку очень внимательно и насчитал на левой руке примерно двадцать иди даже двадцать пять отверстий от иглы, а на правой руке двенадцать — пятнадцать.
— М-м-м. — Морс замолчал, обдумывая что-то. — Передай-ка мне, пожалуйста, полный отчет, Макс.
— Он не слишком много тебе даст.
— Это я уж сам решу, большое тебе спасибо.
— А что мне делать с трупом?
— Можешь, черт побери, положить его в глубокую заморозку.
Несколько минут спустя Морс позвонил в Лонсдейл-колледж и попросил к телефону секретаря колледжа.
— Я могу вам чем-нибудь помочь? — Голос у нее был очень приятный, но Морс почему-то не обратил на это никакого внимания.
— Да! — рявкнул он. — Мне нужно знать, давали ли в колледже на завтрак в пятницу одиннадцатого июля копченую рыбу?
— Этого я не знаю, но думаю, можно попытаться выяснить.
— Вот и выясните, — велел Морс.
— Может быть, я перезвоню вам, сэр? — Девушку просто потряс его тон, но Морс был абсолютно непреклонен.
— Нет! Сделайте это немедленно!
Морс тут же услышал на другом конце провода возбужденный шепот. Какой-то мужской голос тихо, но довольно твердо выговаривал что-то. Потом мужчина сам взял трубку.
— Меня зовут Эндрюс. Может быть, я могу чем-нибудь помочь вам, господин инспектор?
Выяснилось, что он действительно может помочь, потому что, как оказалось, он живет со своей семьей в Кидлингтоне и будет только рад заглянуть в полицию сегодня же, только чуть позже.
Льюис вошел в комнату, когда Морс как раз разговаривал с Лонсдейлом, и сразу же понял, что кто-то очень сильно расстроил шефа. Поэтому он не мог точно сказать, как шеф отнесется к той информации, которую он получил сегодня в двух местах, особенно во втором. Но Морс был на удивление доброжелателен и внимательно слушал рассказ Льюиса о посещении им университета.
— Итак, как видите, сэр, — заключил Льюис, — никто, даже председатель комиссии, не может заранее знать, каковы будут окончательные результаты, до тех пор, пока не будет составлен последний, окончательный вариант списков.
Морс только кивнул и удовлетворенно откинулся назад. Но, как только Льюис стал рассказывать о своем визите в больницу, Морс тут же напрягся, весь подался вперед и возмущенно выпалил:
— Вы что, не могли посмотреть повнимательнее, Льюис? Его имя должно быть там, иначе и быть не может!
— Но его там нет, сэр. Я проверил и перепроверил абсолютно все, а потом то же самое сделала девушка.
— А вам не пришло в голову, что они, может быть, засунули его куда-нибудь на букву «С», по второй части его фамилии как Смита, или еще куда-нибудь?
Льюис спокойно ответил:
— Да, сэр, я смотрел его и как Брауна, и как Брауни с буквой «и» на конце, и как Смита, и я просмотрел вообще все остальные карточки на буквы «Б» и «С» на случай, если его карточка оказалась не на своем месте. Но вы должны смириться с этим. Если только они не потеряли его документы... Но доктор Брауни-Смит не является донором.
— Так! — Какое-то время Морс сидел задумавшись, потом на его лице появилась улыбка. А почему же вы не посмотрели на букву «В»?
— Простите?
— Ладно, забудьте об этом! Во всяком случае, пока. А теперь моя очередь рассказать вам кое-что интересное.
И Морс поведал ему о своих утренних похождениях, а в заключение протянул Льюису лист бумаги, на котором были напечатаны два предложения.
— Посмотрите на второе предложение, Льюис.
Льюис кивнул, глядя на предложение, начинающееся словами: «Ленивая бурая лиса прыгает...»
— Одним словом, Льюис, это та самая машинка, на которой было напечатано найденное нами письмо!
Льюис присвистнул с искренним изумлением.
— Вы уверены, что не ошиблись, сэр?
— Лью-ис! — Морс угрожающе посмотрел па Льюиса. — И еще кое-что...
Он бросил на стол записку, которую дал ему ректор Лонсдейла, — записку, которая была оставлена в привратницкой предположительно Брауни-Смитом.
— Она была напечатана на той же самой машинке!
— Вот это да!
— Итак, следующее, что вам поручается...
— Минутку, сэр. Вы совершенно точно знаете, кому принадлежит эта машинка?
— Да-да, Льюис. Эта машинка принадлежит Вэстерби.
Он выглядел совершенно счастливым, и на его лице было написано удовлетворение и сознание собственной правоты.
Таким образом, Льюис туг же получил задание конфисковать обе машинки и отправился в Лонсдейл, в то время как Морс принял две таблетки пенициллина и остался ждать господина Эндрюса, преподавателя Древней Истории из Лонсдейла.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Четверг, 24 июля
Два источника позволяют Морсу проникнуть в работу человеческого сознания и конкретно в работу сознания доктора Брауни-Смита из Лонсдейла.
Эндрюс, «приятный молодой человек», как до этого охарактеризовал его Брауни-Смит, оказался примерно того же возраста, что и Морс. Он был худощав, в очках, с умными, проницательными глазами, среднего роста и сразу же произвел на Морса приятное впечатление.
Он заявил Морсу, что, будучи официальным лицом в Лонсдейле, не слишком доволен тем, как Морс по телефону напал на секретаря колледжа. Но в ответ на вопрос Морса он может сообщить, что да, в пятницу одиннадцатого июля в колледже на завтрак действительно была копченая рыба. Таким образом, Морс получил на свой вопрос исчерпывающий ответ.
Морсу понравился этот человек, и вскоре он уже рассказывал ему о некоторых подозрениях ректора в отношении Брауни-Смита и сообщил о том, что именно он сейчас ведет это дело.
— Объясните мне поподробнее, инспектор. Мне известно об этом больше, чем вы думаете. Прежде чем уехать, ректор рассказал также и мне, что его беспокоит отсутствие Брауни-Смита.
— Я думаю, у него есть основания беспокоиться и сейчас.
— Но мы получили от него записку.
— Которую он не писал.
— И можете это доказать? — спросил Эндрюс так, словно поощрял слабо подготовленного студента во время текстологического анализа.
— Боюсь, что Брауни-Смита уже нет в живых, сэр.
Какое-то время Эндрюс сидел молча, казалось, он не был ни потрясен, ни удивлен.
— Скажите, а он случайно не был донором? — спросил Морс внезапно.
— Я не знаю. Такие вещи обычно не афишируют, как вам кажется?
— Некоторые люди даже делают наклейки на своих машинах: «Я сдаю кровь».
— Нет, не припомню.
— У него была машина?
— Громоздкий черный «Даймлер», который потреблял огромное количество бензина.
— Где же он сейчас?
— Понятия не имею.
— Вы никогда не замечали, что он пил в колледже из спиртного?
— Он любил выпить немного скотча, как и большинство из нас, но у него не было пристрастия к алкоголю. Он был поклонником Аристотеля, инспектор. Дня него расстояние на полпути к дому было чем-то между «слишком далеко» и «слишком близко», м-м-м... если вы понимаете, о чем я говорю.
— Да, думаю, что понимаю.
— Одним словом, могу вам сказать, что в Лонсдейле никогда не видели Брауни-Смита пьяным.
— Вы хотите сказать, что он был достаточно скучным человеком?
— Нет, я не это имел в виду. Я только хочу скатать, что он терпеть не мог умствований, позерства и беспечности.
— И он никогда не допускал ошибок в грамматике?
— Только через свой труп!
Эндрюс помолчал немного.
— Вы действительно в этом уверены?
— Он мертв, — бесцветным голосом произнес Морс. — Вчера его тело было найдено в канале около Траппа.
Эндрюс внимательно посмотрел на Морса и заметил:
— Но я только что читал об этом в «Оксфорд мейл» во время ленча. Там было сказано, что труп не смогли опознать.
— В самом деле? — Казалось, Морс был искренне удивлен. — Но вы ведь, конечно, не верите всему, что пишут в газетах, сэр?
— Нет, но я верю многому из того, что пишут, — ответил Эндрюс просто, но многозначительно.
И туг Морс внезапно ввернул свой вопрос:
— Скажите, а доктор Брауни-Смит... Его состояние соответствовало его возрасту, вы понимаете, что я имею в виду, сэр?
Впервые за весь разговор Эндрюс, казалось, был несколько обеспокоен.
— Вам что-нибудь известно об этом?
— Ну, как вам сказать, собственно, официально ничего, но...
Эндрюс уставился на потертый ковер:
— Видите ли, инспектор, единственная причина, по которой ректор упомянул при мне Брауни-Смита...
— Продолжайте!
— Ну... это получилось в связи с тем, что мне нужно будет взять на себя его обязанности и колледже, понимаете?
— После того как он уйдет на пенсию?
— О нет, боюсь, что раньше. Вы... вы ведь, наверное, знаете, что ему осталось жить всего несколько месяцев?
Морс кивнул вполне уверенно.
— Это трагедия, инспектор, рак мозга.
Морс сокрушенно покачал головой.
— Вот и вы туда же, так же как и ректор. «Рак». Забудьте это слово! «Опухоль», или, если вам угодно, «неоплазм». Это общее слово для обозначения всех тех отвратительных вещей, которые мы привыкли называть раком. — Он мысленно поздравил себя с тем, что запомнил то, что хирург сегодня рассказал ему.
— Я плохо знаком с медициной, инспектор.
— Я тоже. Но знаете, в нашей профессии приходится иногда кое в чем разбираться. Между прочим, вы, вероятно, стали бы получать больше, если бы доктор Брауни-Смит не стоял на вашем пути?
— Что, черт возьми, должен означать ваш вопрос?
— Я только хочу напомнить вам, что мы имеем дело с убийством, — сказал Морс, взглянув на него простодушно. — И мне платят здесь именно за то, сэр, чтобы я раскрывал преступления.
— Хорошо. Если вас это интересует, то я скажу вам. Я буду получать в год на две тысячи больше.
— Вы быстро поднимаетесь к вершине, сэр.
— На самом деле не так уж быстро. — В глазах Эндрюса отразились мысли о будущей карьере, и Морс вновь был поражен прямотой его ответа.
— Но ректор останется на должности, наверное, еще не менее десяти лег, — возразил Морс.
— На самом деле — восемь.
Они прекрасно понимали друг друга, а потому разговаривать им было легко.
— Стоять во главе колледжа! — задумчиво произнес Морс. — Большая честь, не правда ли?
— Мне всегда казалось, что это наивысшая честь.
— Наверное, большинство преподавателей думает так же?
— Да, большинство думает так же, если только они честны перед собой.
— А Брауни-Смит?
— О, в этом нет никаких сомнений, ему была близка эта мысль.
— Значит, выходит, он был разочарован?
— Жизнь полна разочарований, инспектор.
Морс кивнул:
— А вы не помните, у Брауни-Смита были какие-нибудь физические увечья?
— Нет, кажется, нет, кроме его пальца, разумеется. У него не хватало одной фаланги на указательном пальце — последствия войны. Но вы, вероятно, об этом и сами знаете.
Морс снова кивнул с полным знанием дела. Боже мой, он же совершенно об этом забыл! И внезапно мысли у него в голове закружились с такой страшной скоростью, что теперь он только и мечтал о том, как бы избавиться от этого достойного человека, который сидел перед ним. Тогда он встал, выразил свою благодарность и проводил преподавателя из Лонсдейла до двери.
— Я только должен сказать вам еще одну вещь, — произнес Эндрюс. — Я хотел упомянуть об этом раньше, но вы опередили меня. Брауни-Смит никогда не спускался к завтраку за все то время, что я работаю в Лонсдейле, а я работаю здесь уже пятнадцать лет.
— Ну что ж, это очень интересная информация, сэр, — произнес Морс беспечно, пытаясь скрыть свое жестокое разочарование. — Вы были исключительно любезны и очень помогли мне тем, что рассказали, сэр. Благодарю вас за то, что вы зашли. Да, вот еще что. Пожалуйста, если вас не затруднит, передайте мои извинения секретарю колледжа. Мне очень жаль, что я был так груб с ней. Я бы хотел, чтобы она знала, что я сожалею об этом.
— Я обязательно передам ей это. Уверен, что она примет ваши извинения. Она была расстроена, как я уже нам сказал, между тем она очень милая девушка.
— Правда? — сказал Морс.
Едва закрыв дверь за Эндрюсом, Морс бросился к телефону, набрал номер и задал вопрос куратору медицинской библиотеки «Бодли» при университете. Спустя несколько минут он уже внимательно слушал ответ.