— Должно быть, вам дали неверную информацию, — начала было миссис Прайс. Но женщина в белом халатике перебила ее:

— Мы сами разберемся, Анжела. Возможно, я смогу помочь вам, инспектор. Пожалуйста, проходите.

Морс поднялся по узким ступенькам, обратив внимание на тонкие щиколотки женщины, за которой он шел.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Э-э-э, пожалуй, нет.

— Вы хотите сказать, что вам уже достаточно?

— А что, разве заметно?

Она кивнула, легкая улыбка тронула ее изящные не накрашенные губы.

— В таких случаях становится трудно произносить букву «c», не так ли? Ну, когда слишком много выпьешь, я имею виду, или еще когда у тебя вставные зубы.

Морс посмотрел на ее красивые, здоровые зубы.

— Откуда вам все это известно?

— Иногда я пью слишком много.

Море предоставил вещам идти своим чередом, потому что все складывалось очень мило, и разговор шел на некотором уровне приятной фамильярности, но в то же время не переходил определенных границ.

— А что вы хотели узнать, инспектор? — спросила она довольно серьезно.

Морс рассказал ей. Она слушала молча, время от времени клала ногу на ногу и нервно поддергивала полу халатика, чтобы прикрыть колено. И почти сразу, с самою начала, Морс почувствовал, что нашел Ивонну, что вот она сидит перед ним, слегка склонив голову набок, поднимая свои светлые волосы левой рукой наверх, а правой рукой закалывая их бесконечным количеством шпилек.

Когда Морс закончил рассказывать первую часть своей истории, она потянулась за сумочкой.

— Вы курите, инспектор?

Морс похлопал себя по карманам пиджака, и его подозрения, что он оставил недавно купленную пачку сигарет в пабе, подтвердились.

— Вот, возьмите отсюда, — предложили она.

Ее сумочка была открыта и повернута крышкой в его сторону. И тут он увидел на внутренней стороне крышки позолоченные инициалы и понял, что его глупая надежда окончательно погасла.

— Вы очень добры, — услышал он свой голос.

Возможно, этот странный инспектор показался ей в чем-то очень незащищенным и ранимым. Может быть, она заметила это в его манере держаться, в его глазах или в его губах? Во всяком случае, скорее всего, она что-то и в самом доме заметила, потому что голое ее стал более мягким. Она поднялась с кресла и поднесла огонь к его сигарете, не замечая (или не заботясь об этом), что ее халатик немного распахнулся на груди, когда она наклонилась к нему. Затем она снова опустилась в кресло и рассказала ему свою часть той истории, опять положив ногу на ногу, но на этот раз уже не беспокоясь о том, чтобы прикрывать колено халатом.

Она познакомилась с Бертом Гилбертом всего несколько недель назад, когда он пришел как-то раз в сауну, где она работает. Он не позволил себе ничего лишнего и только спросил ее, сможет ли она встретиться с одним довольно специфическим клиентом, да, как раз по этому самому адресу, который назвал Морс, да, именно с теми самыми последствиями, как он описал их. Потом Гилберт совершенно определенно расположился к ней, потратил на нее приличное количество денег и хотел, чтобы они продолжали встречаться. Но теперь он был все время озабоченным и угрюмым и, наконец, сказал ей, что хочет, чтобы она бросила свою работу и стала бы жить с ним. По ее мнению, все это было давней, хорошо знакомой историей о стареющем мужчине, который вел себя как потерявший голову школьник, и она сказала ему об этом. Вот, собственно, и все.

— Как вас зовут? — спросил Морс.

Она опустила глаза:

— Винифред — Винифред Стюарт. Не слишком красивое имя, верно? Некоторым людям дают при крещении такие ужасные имена.

— М-м-м.

Она подняла глаза:

— А как вас зовут?

— Меня зовут Морс, инспектор Морс.

— Да, но это ведь ваша фамилия?

— Да.

— А вы не хотите сказать мне свое имя?

— Нет.

— Что, тоже такое же? — Она засмеялась.

Морс кивнул.

— Как насчет того, чтобы выпить? Вы, кажется, уже немного протрезвели.

Но (что совершенно удивительно) Морс почти не слышал ее.

— У вас... у вас бывает много мужчин?

— Нет, не много. Я очень дорого стою.

— Вы зарабатываете много денег?

— Больше, чем вы. — Ее голос снова стал резким, и Морс расстроился.

— Вы получаете много удовольствия от...

— От секса со своими клиентами? Нет, не много. Ну, может быть, изредка, если уж вы хотите, чтобы я ответила честно.

— Да нет, я, собственно, ничего не хочу.

Она встала и налила себе стакан сухого вермута, не предложив на этот раз главному инспектору.

— Вы, должно быть, не слишком хорошо знаете жизнь?

— Нет, не слишком.

Он показался ей вдруг каким-то расстроенным и усталым. И она подумала, что у него, наверное, был сегодня трудный день. Если бы она знала, что его мозг работал в бешеном темпе! Было что-то (он знал это), что он никак не мог ухватить в течение всего сегодняшнего дня; что-то, что он едва ли мог узнать от этой волнующе привлекательной женщины; что-то, что она едва ли скажет ему, даже если перейдет (а он знал, что она сделает это) ко второй части своего повествования.

— Когда вы в последний раз видели мистера Гилберта?

— Я не очень хорошо помню...

— Вы говорите, что виделись еще несколько раз после того, как выполнили его просьбу и встретились с его клиентом?

Морса озадачивало, как легко (и внезапно) тон ее голоса мог меняться от мягкого к резкому. Вот и теперь она снова ответила ему довольно резко:

— Вы имеете в виду, была ли я с ним в постели?

Морс кивнул. Она в первый раз ощутила на себе взгляд этих холодных, почти безжалостных глаз, которые пристально смотрели на нее. И когда она ответила ему: «Да!», у нее появилось почти физическое ощущение, словно она разделась перед ним догола.

— Это было уже после того, как вы встретились со своим вторым, тоже необычным клиентом?

Она испуганно посмотрела сначала прямо в его глаза, потом снова вниз, на ковер, и прошептала:

— Да.

— Расскажите мне об этом, пожалуйста, — негромко проговорил Морс.

Некоторое время она молчала, потом подняла свой стакан и быстро осушила его.

— Прежде чем рассказывать, я хочу только спросить вас — вы пойдете со мной в постель?

— Нет.

— Вы уверены? — Она не встала и распустила пояс, позволив полам своего купального халат распахнуться в разные стороны, прежде чем снова запахнуть их и туго завязать пояс вокруг талии.

— Вполне уверен, — солгал Морс.

Итак, уже перевалило за восемь, когда Винифред Стюарт начала рассказывать Морсу о своем втором необычном клиенте, некоем мистере Вэстерби, который также прибыл из Оксфорда. И Морс слушал крайне внимательно, кивая в паузах, и, казалось, был вполне удовлетворен. На самом деле он не был удовлетворен. Все это было, конечно, интересно — в этом не было никаких сомнений, но это только подтверждало то, о чем он уже знал или хотя бы догадывался.

— Так как насчет выпивки? — спросил он, наконец.



Услышав на лестничной площадке приглушенные голоса, миссис Анжела Прайс многозначительно посмотрела на своего мужа. Часы показывали без четверти двенадцать, и Би-би-си уже закончило свою трансляцию.

Льюис отправился в постель примерно за десять минут до того, как Морс нашел такси на Ричмонд-Роуд. Он надеялся, что Морс уже вернулся домой, и несколько раз в течение вечера пытался связаться с ним, звоня то в управление, то домой. Он хотел поделиться с Морсом теми замечательными новостями, которые получил днем от молодого привратника в Лонсдейле. Тот сообщил ему, что в Лонсдейл-колледж по почте пришла открытка, открытка эта была из Греции, от мистера Вэстерби.

В два часа ночи Винифред все еще лежала в постели, ей не спалось. Ночь была душной, и она не стала надевать ночную рубашку, а лишь укрылась легкой простыней. Она думала о Морсе и чувствовала себя невыразимо счастливой от того, что встретилась с ним, какой-то частью своего сознания страстно желая, чтобы он пришел к ней снова. Она знала совершенно точно, что, если он придет, она откроет ему свою душу и расскажет ему все, что она знала. Две трети трагической истории были уже рассказаны, но он не знал еще всей правды... В то же время другой частью своего сознания она не хотела, чтобы он приходил к ней снова, она вообще не хотела, чтобы он приходил к ней, потому что она была сильно напугана последними событиями.

В три часа ночи она пошла в ванную, чтобы принять снотворное.

В четыре часа она все еще не спала, но вдруг почувствовала, что ночь становится очень холодной.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Среда, 30 июля

В которой «Религия второй мили» находит свое объяснение, а Морса вызывают «на ковер».

Когда Морс удобно расположился и купе первого класса утреннего десятичасового поезда номер 125 из Паддингтона, он испытывал необъяснимое воодушевление, потому что завеса храма была разорвана надвое.

Прошлой ночью он опоздал на последний поезд до Оксфорда и потому вынужден был ночевать в этой крохотной комнате на верхнем этаже дешевого отеля, где с самого раннего утра рычали и булькали водопроводные трубы. Но именно в этой убогой комнатке, лежа на спине в темноте, подложив обе руки под голову, Морс наконец увидел удивительный свет истины. Его сознание, отчасти захваченное воспоминаниями об этой милой женщине, которую он покинул совсем недавно, а отчасти занятое решением прежних проблем, упорно отказывалось отдыхать. Ему казалось, что он уже почти у цели, и все факты этого дела снова и снова прокручивались в его голове, словно какой-то заколдованный механизм. Старые факты... и новые факты.

Нельзя сказать, что он узнал от миссис Эмили Гилберт что-то совершенно новое. То же самое, между прочим, относилось и к мисс Винифред Стюарт, кроме единственной, действительно новой информации, что она встречалась также с еще одним необычным гостем из Оксфорда по имени Вэстерби. Хотя было и еще кое-что. Она, например, рассказала ему, что к Эмили когда-то сватались одновременно оба брата; что из них двоих Альфред был гораздо более интересным и культурным человеком — в особенности из-за своей любви к музыке; тем не менее именно Альберт, обладая более грубым, но жизнеспособным характером, добился успеха, братья до сих пор были очень похожи друг на друга, сказала ему Винифред, внешнее сходство было просто необыкновенным; однако, если они вместе отравлялись в отпуск, например, в Зальцбург, то Альфред шел на концерт Моцарта, а Альберт на «Звуки музыки»... Да, эта информация, безусловно, была новой, но она не казалась Морсу уж очень важной. Гораздо более важным, на его взгляд, было то, что Винифред скрыла от него. Он чувствовал, что она испытывает какую-то неловкость, рассказывая ему о своей встрече с Вэстерби. Она нервничала, но не как женщина, которая говорила явную неправду, а, пожалуй, как, женщина, которая рассказала меньше, чем могла бы рассказать...

Когда Морс начал думать обо всем этом, он уже не мог спать. Он сел в постели, включил настольную лампу и взял в руки единственный предмет заботы о человеке, который эта угрюмая комната могла ему предложить: это была библия Гедеона, что лежала около лампы. В течение двух минут его пальцы лихорадочно перебирали страницы, и, наконец, он нашел то, что хотел найти, это было место из Евангелия от Матфея, глава пятая, стих сорок первый: «И кто принудит тебя идти с ним одну милю, иди с ним две». Он навсегда запомнил этот отрывок из яркой проповеди какого-то страстного священника из Уэльса «Религии второй мили», которую ему довелось слушать еще в дни своей юности. Сорока-ваттная лампочка пролила свой слабый свет на библию Гедеона — Морс улыбнулся про себя этой шутке. Он чувствовал невыразимую радость, как человек, который совершил долгое путешествие и прошел ту самую третью, и последнюю, милю...

Теперь он, наконец, знал истину.

—Поезд прибывает в Оксфорд через две минуты, — донесся голос из микрофона. — Пассажиров до Банбери, Бирмингема, Чарлбери...

Морс посмотрел на свои часы: было 10 часов 41 минута. Теперь уже можно было не спешить, можно было вообще не спешить.

Он прошел от станции к остановке автобуса в Корнмаркете; а в половине двенадцатого он снова был в управлении полиции в Кидлингтоне. Здесь его уже ждал Льюис, который облегченно вздохнул, увидев Морса.

— Хорошо провели время, сэр?

— Изумительно! — ответил Морс, усаживаясь в свое черное кожаное кресло, лицо его излучало добродушие.

— Мы ждали вас вчера.

— Мы? Кого это вы имеете в виду?

— Супер заходил вчера, сэр, и сегодня тоже.

— А, понятно.

— Я сказал ему, что вы позвоните, как только вернетесь.

Морс тут же набрал номер Стрейнджа, но у того было занято.

— А как ваши дела, Льюис? С пользой провели время?

— Даже не знаю, сэр. Вот здесь есть кое-что.

Он передал Морсу почтовую карточку, которую взял вчера в Лонсдейле. Морс внимательно посмотрел на глянцевую открытку, на которой были изображены древние развалины. Он перевернул открытку и узнал из надписи сзади, что раскрошившаяся кладка была не чем иным, как руинами королевского дворца Филиппа II Македонского (382-336 гг. до н. э.). Затем он перевел взгляд на большую греческую марку, на которой были изображены морские раковины на сине-зеленом фоне, и, наконец, прочитал аккуратно написанные и очень короткие строки: «Погода отличная. Всю почту — на Кембридж-Вей. Остаюсь еще на неделю. Привет ректору и всем вам. Дж. В.».

— Красивое место Греция, Льюис.

— Не знаю, мне трудно об этом судить.

— Возможно, Вэстерби тоже не знает, — медленно произнес Морс.

— Простите, сэр?

— Открытку, конечно, лучше сохранить, но она не из Греции. Это всего лишь подделка, да вы, конечно, сами сейчас поймете это!

— Но...

— Посмотрите, Льюис! Посмотрите на штемпель.

Льюис поднес открытку поближе к глазам, но на месте штемпеля смог разглядеть только черный круг с какими-то буквами, впрочем, настолько нечеткими, что разобрать было ничего не возможно. Правда, ему удалось разглядеть одну или две буквы: в начале одного слова была буква «O» (совершенно определенно) и буква «N» (предположительно), еще одно слово, похоже, кончалось буквой «Е». Но он не смог составить из этих букв никакого слова и, подняв глаза, увидел, что Морс улыбается.

— Я бы не стал обращать на это большого внимания, Льюис. Ведь не так уж трудно раздобыть греческую марку, не правда ли? И если у нас есть штамп, то можно приложить его только одной стороной вместо того, чтобы шлепнуть, как полагается, и тогда как раз и получится вот такое расплывшееся пятно. Скорее всего, кто-то принес эту открытку и оставил ее в привратницкой среди кучи другой корреспонденции. Это обыкновенная подделка! И если вы хотите, я могу вам даже сказать, где взяли этот самый штамп: его взяли в Лонсдейл-колледже.

Прежде чем Льюис успел ответить, зазвонил телефон, и строгий голос рявкнул прямо в трубку:

—Это инспектор Морс? Немедленно зайдите ко мне, и советую вам поторопиться!

— Кажется, вы попали в немилость, — сказал Льюис спокойно.

Но Морс, похоже, остался совершенно равнодушен к неожиданному повороту дела. Он встал, надел свой пиджак и сказал:

— Я потом расскажу вам кое-что еще об этой открытке, Льюис. Ведь нам с вами известен человек, который как раз пишет книгу о мистере Филиппе II Македонском — помните?

Да, Льюис помнил. Он вспомнил, что видел эту рукопись на письменном столе в комнате Брауни-Смита. Видел он и целую кучу разных почтовых открыток, которые лежали рядом. И когда Морс направился к дверям, он вдруг почувствовал себя раздосадованным и совершенно недовольным собой. Но об одной вещи Морс все-таки ничего не сказал.

— А почерк — тоже подделка, сэр?

— Понятия не имею, — ответил Морс. — Если у вас есть желание, можете пойти и выяснить это. Причем заранее предупреждаю вас, что времени у вас предостаточно. Я думаю, что у нас с супером будет долгий разговор.

— Садитесь, Морс! — проревел Стрейндж. Его длинное худое лицо было мрачным и злым. — Вчера вечером мне доложил обо всем уполномоченный из столицы. Сегодня утром мы еще раз разговаривали с ним, так что я в курсе всех ваших «подвигов», Морс.

Он в упор посмотрел на Морса и продолжил:

— Как вы, работник нашего управления, могли допустить столько просчетов, Морс! Вы оказываетесь свидетелем большого преступления в Лондоне и покидаете место преступления без соответствующих объяснений, пренебрегая всеми необходимыми полицейскими процедурами! Вы позволяете единственному, кроме вас, свидетелю спокойно уйти домой — на что это похоже?! А тот адрес, который он вам назвал, между прочим, вообще не существует! Вы отправляетесь на встречу с какой-то женщиной в северной части Лондона, чтобы сообщить ей о том, что ее муж только что был убит. Но вы даже не удосужились, черт бы вас побрал, — его лицо налилось кровью, — точно узнать имя убитого!

Морс кивнул, соглашаясь с предъявленными ему обвинениями, но не произнес ни слова и свое оправдание.

— Вы хоть понимаете, насколько все это серьезно? — Голос Стрейнджа стал немного спокойнее. — Кроме всего прочего, учтите, что это дело будет не в моем ведении и я едва ли чем-нибудь смогу вам помочь.

— Да, я понимаю. Вы совершенно правы, что это действительно очень серьезно. Единственное, что я хочу сказать, сэр, это что вы едва ли в полной мере представляете себе, насколько все это серьезно.

Стрейндж знал Морса очень давно, и этот неординарный и в какой-то мере раздражающий человек уже не один раз удивлял его своими поразительными открытиями при расследовании самых разных преступлений. И он знал, что тон, которым начал говорить Морс, является сигналом к тому, чтобы слушать.

И он стал слушать.

Два часа спустя секретарша Стрейнджа увидела, как открылась дверь кабинета ее начальника, и из нее вышел Морс, а следом за ним Стрейндж. Несколькими часами раньше ей сообщили, что шеф в бешенстве и что его лучше не беспокоить. Она конечно же знала, зачем Морса вызвали к начальнику. Однако, взглянув теперь на лицо Стрейнджа, она заметила, что он выглядит более усталым и напряженным, чем Морс. Она быстро опустила глаза к ключам, которые как раз держала в руках, словно боялась, как бы им не помешало ее присутствие. Ни тот, ни другой не произнесли больше ни слова. И только в самый последний момент, когда Стрейндж уже проводил Морса до двери, он глухо пробормотал: «Спасибо». Потом, когда шеф закрывал за собой дверь своего кабинета, она еще раз услышала его бормотанье: «Боже мой!»

Конец второй мили

МИЛЯ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Пятница, 1 августа

В которой один из главных героев этого мрачного дела пытается избавиться от своего груза.

Через два дня после событий, описанных в предыдущей главе, к черному ходу дома на Кембридж-Вей подошел мужчина. Он подозрительно огляделся по сторонам и, только убедившись, что его никто не видит, вставил ключ в замочную скважину. Теперь он знал, что, кроме полицейского констебля в форме, стоящего со стороны парадного входа, за домом нет никакого наблюдения. Он тихо поднялся по лестнице, покрытой ковром, и вошел в дверь, что была расположена напротив лестницы на втором этаже. Войдя в квартиру, он тут же укрепил на правом ухе слуховой аппарат (точно так же, как он сделал это два дня назад), поставил замок на предохранитель (предосторожность, которой он пренебрег в прошлый раз) и вынул из кармана новую, только что купленную отвертку — блестящую и побольше размером. Она казалась более надежным инструментом, чем та, которая пробила позвоночник Гилберта.

Он, конечно, понял все еще в прошлый раз, когда только переступил порог гостиной комнаты, потому что, хотя все ящики на первый взгляд были по-прежнему закрыты, он заметил, что с каминной полки на него осуждающе смотрит голова Меркатора.

Сделав свое жуткое дело, которое заняло у него всего несколько минут, он снова вышел через черный ход на улицу, залитую дневным солнечным светом, и тут же остановил такси. Водитель мельком взглянул на него, когда его слуховой аппарат начал вибрировать. Он поймал этот взгляд и тут же убрал звук, а потом и вовсе выключил его. Маленькая машинка сослужила ему хорошую службу сегодня, и теперь ее можно было даже снять совсем. Пассажир такси попытался расслабиться, пока машина прокладывала свой путь по проезжей части, запруженной транспортом. Но его мысли не давали ему покоя... Если бы только в тот ужасный день... Но нет! С Гилбертом нельзя было иначе. Он получил свое. Это было как возмездие. Единственное, чего он хотел, так это денег! Как можно больше денег, потом еще и еще. Такая озабоченность казалась странной пассажиру такси, особенно когда он сравнивал ее с той мотивацией, которая доминировала в его собственной жизни. На мгновение он вспомнил, как лелеял свою глубоко укоренившуюся ненависть и почти маниакальную амбициозность, которую ему часто удавалось скрывать. И за всем этим стояла одна цель — достигнуть некоторого уровня мировой славы.

— Приехали, сэр: Паддингтон.

Ну, почему Паддингтон? Почему не Эйстоп, или Виктория, или Ливерпуль-Стрит? Почему не любой другой вокзал? Возможно, так было нужно, потому что именно здесь он мог незаметно оставить в каком-нибудь укромном уголке свою греховную ношу. Она тяжелым грузом лежала в хозяйственной сумке, которую он плотно прижимал к себе, когда прошел через вращающиеся двери и завернул в мужской туалет. Там никого не было, и он заперся в самой дальней кабинке, что находилась напротив открытого писсуара. Здесь он поднял пластмассовое сиденье, встал на унитаз и поднял крышку фарфорового сливного бачка. Однако, заполненное водой пространство бачка показалось ему довольно мелким, и он стал думать, что же ему теперь делать, как вдруг застыл в ужасе, услышав, как в соседней кабинке кто-то закрыл дверь на защелку. Нужно было на что-то решаться. Он опустил руку в хозяйственную сумку и вытащил оттуда плоский пакет, завернутый в газету. Судя по размерам, пакет мог содержать в себе пару бутербродов. Не мешкая больше ни минуты, мужчина быстро засунул пакет в воду, и тот тут же опустился на дно бачка.

Когда он вышел, его тяжелая ноша почти не стала легче. Он прошел на платформу главной железнодорожной линии и бесцельно брел вдоль нее до тех пор, пока не увидел в дальнем конце платформы доски и строительные леса. Тогда он медленно, но целеустремленно направился туда, время от времени поднимая глаза к великолепному арочному металлическому своду, который простирался над его головой.

Подойдя ближе, он сразу заметил яму, наполовину заполненную строительным мусором и прочим хламом... Поблизости никого не было, кроме одинокого рабочего в оранжевой одежде, который был довольно далеко. Сделав неожиданное, резкое движение, он бросил сумку в яму, а потом не спеша пошел по направлению к турникету, где обычно проверяли билеты, и где сейчас абсолютно никого не было.

У него было огромное желание выпить теперь обжигающего горячего чаю и съесть намазанную маслом лепешку в прохладной комнате отдыха привокзальной гостиницы, но он не решился, боясь выдать себя. Его всего трясло, на лбу выступил холодный пот. Лучше было вернуться к себе и затаиться, вот тогда можно будет сказать себе, что то самое дело, которого он так страшился, теперь выполнено и что, возможно, он справился со своей задачей блестяще.

Перейдя через Пред-Стрит, он направился вниз, до конца Спринг-Стрит, и вскоре уже оказался в маленькой гостинице. Место за конторкой было пустым, он подошел к доске, снял с крючка свой ключ от комнаты номер 16 и поднялся по лестнице. Несмотря на то, что он жил в этой гостинице уже много дней, ему, как всегда, не сразу удалось открыть дверь. Он долго орудовал ключом в замочной скважине, наконец тот повернулся, и он вошел в маленькую, но аккуратно обставленную комнатку. Тут он снял свой пиджак, повесил его на спинку единственной кровати, вытер лоб чистым белым платком, который достал из старинного гардероба, и почувствовал огромное облегчение от того, что теперь ему уже ничто не угрожает в этом временном убежище. Библия Гедеона в темном переплете по-прежнему лежала на столике около кровати; окно, как он и оставил его, было слегка приоткрыто. За ним виднелась пожарная лестница, которая вела вниз, во двор гостиницы. Вэстерби с удовлетворением посмотрел на нее, как на возможный путь к отступлению. Обернувшись, он увидел, что дверь ванной комнаты тоже открыта, и он с удовольствием подумал о том, что чуть позже пойдет и примет холодный, освежающий душ.

Он прилег ненадолго на кровать, прямо поверх покрывала, пребывая в каком-то удивительном, приподнятом настроении. Он был горд тем, что не спасовал перед лицом опасности, и радовался тому, что все уже позади. Такое же состояние он испытывал когда-то в детстве, и ему было странно и жалко, что он смог пережить его снова только теперь, когда жизнь его была уже на исходе... Он закрыл глаза, и ему почти удалось направить свои мысли в нейтральное, безопасное русло...

Но не прошло и минуты, как он в панике подскочил на кровати. Прямо над ним кто-то стоял, и этот кто-то произнес: «Добрый день», — и ничего больше.

— Вы! Вы!

Не веря своим глазам, он смотрел перед собой в ужасе и изумлении, и если бы кто-то попытался определить, чего было больше, какая из этих эмоций преобладала, то, скорее, это было изумление. И в ту же минуту, несмотря на то, что он прямо-таки вжался в покрывало, упаковочный шпагат глубоко врезался в его шею, и вскоре его бессвязная речь и хрип начали становиться все тише и тише, пока не затихли совсем. Так умер Джордж Вэстерби, который еще недавно был ученым и старшим преподавателем Лонсдейл-колледжа Оксфордского университета.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Суббота, 2 августа

Британцам свойственно жаловаться на работу железных дорог. В данном случае для таких жалоб есть некоторое основание.

На следующий день без десяти десять утра хорошенькая служащая за конторкой привокзальной гостиницы подняла голову, чтобы взять ключ от комнаты.

— Доброе утро, мистер Смит!

Он кивнул и ответил своей особой кривоватой улыбкой. С тех пор как он поселился здесь, она почти всегда дежурила по утрам и приветствовала его, сидя на своем месте. Часто она дежурила и в вечерние часы, и тогда именно она принимала его заказ на ранний утренний чай и на газету «Таймс».

— Сегодня я уезжаю и хотел бы заплатить по счету. Пожалуйста, приготовьте мне его, если вам нетрудно.

Он сел в одно из кресел прямо напротив конторки и глубоко вздохнул. Сегодня он провел еще одну ужасную ночь, проваливаясь временами в забытье. Но спустя какое-то время он снова просыпался, поднимался и искал свою голубую пижаму, поскольку весь был в холодном поту. Всю ночь его терзала мучительная головная боль, словно какой-то дьявол заколачивал гвозди в его череп. Заснул он только после того, как выпил около семи часов чаю, да и то ненадолго. Он проснулся в начале десятого, голова у него болела тупой, но этот раз вполне терпимой болью. Несколько минут он лежал почти счастливый на синей смятой, влажной от пота подушке. Но вскоре новый поток мыслей хлынул в его голову, и его глазные яблоки нервно задвигались под закрытыми веками. Наконец одна мысль возобладала над всеми остальными, и он принял решение.

— Мистер Смит! Мистер Смит! — донесся до него голос служащей, и он поднялся, чтобы оплатить счет. Иногда (и он хорошо это знал) его сознание могло сыграть с ним злую шутку, поэтому он решил подстраховаться и теперь отсчитал заранее приготовленную сумму крупными купюрами.

Он покинул привокзальную гостиницу и направился к билетной кассе. Там в течение долгого времени он стоял перед расписанием на стене, но так ничего и не смог прочесть. Перед глазами у него все расплывалось, потом белые буквы на черном фоне и вовсе слились в какое-то неразборчивое пятно, вызвав головокружение.

В некоторой растерянности он подошел к ближайшей билетной кассе.

— Вы не могли бы мне сказать, когда отправляется ближайший поезд до Оксфорда?

— В половине одиннадцатого, поезд отходит с девятой платформы. Но вам придется...

— Спасибо.

Поезд был уже на платформе, и он вошел в пустое купе первого класса, аккуратно положил свой билет в бумажник и откинул голову назад...

Полчаса спустя поезд резко затормозил, и он выглянул в окно: Рединг. В купе по-прежнему никого не было, и он снова откинулся назад и закрыл свои усталые глаза. Уже недолго... скоро он будет на месте!

Через тридцать пять минут его снова разбудил какой-то толчок.

— Билеты, пожалуйста.

Он был горд тем, что без труда нашел свой билет, но голова у него снова раскалывалась от боли.

— Это ваш билет, сэр?

— Да. А что?

— Боюсь, что вы едете не в том направлении. Мы только что проехали Дидкот. Вы едете в сторону Свиндона.

— Что? Я что-то не пойму, как это может быть?

— Вам нужно было пересесть в Дидкоте на оксфордский поезд. Вы, должно быть, проспали.

— Но мне нужно именно в Оксфорд. Мне нужно в Оксфорд.

— Ничем не можем вам помочь, сэр. Теперь вам придется ехать до Свиндона, а оттуда обратным поездом...

— Но дело не терпит отлагательств!

— Я же вам уже объяснил, теперь вам придется ехать до самого Свиндона.

Кондуктор прокомпостировал билет и вернул его пассажиру.

— Никакой доплаты не нужно, сэр, не беспокойтесь. Совершенно ясно, что это просто ошибка.

Потом, как ему показалось, у него началась бесконечная, безумная агония. Низко опустив голову к коленям, он впился зубами в свои мизинцы, чтобы хоть как-то удержать власть над своим сознанием, которое бесконтрольно соскальзывало в пропасть.

Спустя некоторое время поезд остановился, на этот раз более мягко.

Он был рад, что смог подняться со своего места и теперь твердо стоит на ногах, и он почувствовал себя гораздо спокойнее. Он вынул из кармана брюк промокший от пота платок, взял из багажной сетки свой портфель, открыл дверь вагона и... шагнул в никуда. Он упал на острые камни небольшой насыпи сбоку от рельсов и теперь лежал, испытывая боль и глубокое недоумение. В то же время он вдруг почувствовал, что ему необыкновенно удобно лежать там, показалось даже, что можно наконец и поспать. Солнце ярко горело на чистом голубом небосводе, и его голова — слава Богу! — была свободна от боли.

— Что с вами, сэр?

Контролер нагнулся к нему, и ОН услышал вдалеке какие-то неясные голоса.

— Простите... Простите...

— Дайте-ка я помогу вам, сэр. Все будет в порядке.

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Мне действительно очень жаль, вот и все...

Он закрыл глаза. Но солнце пробивалось даже через его сомкнутые веки, пылая ярко-оранжевым светом, кружась и все больше приближаясь к нему.

Но боли по-прежнему не было.

— Я схожу и приведу кого-нибудь, сэр, мы вам поможем. Одну минуту.

Контролер проворно вспрыгнул на насыпь, но было уже слишком поздно.

— Прежде чем вы уйдете, пожалуйста, сделайте для меня одну вещь. Я хочу передать кое-что инспектору Морсу — управление полиции «Темз-Вэлли». Пожалуйста, скажите... скажите ему, что я ехал к нему. Скажите ему, что это сделал я. Вы понимаете меня? Пожалуйста, скажите ему... что...

Но никто так и не услышал этих слов, потому что даже те пассажиры, которые с любопытством высунулись из окон близлежащих вагонов, не усмотрели в его бормотании никакого смысла.

Внезапно солнце взорвалось желтой вспышкой, и острая агонизирующая боль пронзила его мозг. Невероятным усилием он заставил себя еще раз открыть глаза, но теперь все вокруг было темно, по его лицу градом катился пот, затекая в открытый рот. Он помнил, что у него был платок, который лежал в кармане брюк. Но ему нужен был чистый платок. Конечно, у него было много чистых платков. Где же они, ведь он совсем недавно купил целую коробку ирландских носовых платков... в одном магазине... всего в нескольких ярдах от Лонсдейл-колледжа...

Возле тела опустился на колени еще один человек. Это был молодой нейрохирург, который ехал в городскую больницу в Свиндоне. Но он уже ничем не мог помочь, он только поднял глаза на кондуктора, а потом медленно покачал головой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Суббота, 2 августа

Чье тело было найдено в канале возле Траппа? Это проясняется все больше по мере того, как претендентов остается все меньше.

За последние годы Льюис, наверное, не провел и двух ночей вне Оксфорда, и ему на самом деле совершенно не хотелось ехать в Лондон. Но между тем он отлично поработал там, и ему действительно удалось многое узнать.

В прошлую среду днем Морс настоял на том, чтобы именно Льюис ехал в Лондон рано утром следующего дня на своей машине. Там предстояло многое сделать, как сказал Морс: связать кое-какие концы, кое-что проверить и не в последнюю очередь взять кое у кого показания. Так что Льюису были даны точные инструкции, которые он выполнил более чем тщательно, и теперь (отдавая дань своей единственной настоящей слабости и жизни) он на большой скорости вел машину назад, в сторону Оксфорда. Время шло к полудню.

Его лондонские коллеги были дружелюбны, большинство из них говорили на легкомысленном неудобоваримом кокни, хотя все они оказались очень проницательными и компетентными людьми. Разумеется, они охотно простили Морсу его прегрешения, но никто из них, похоже, так и не понял как следует всех его действий. Да и сам Льюис, который только наполовину был в курсе событий, не мог пролить много света на это дело. Однако некоторые факты были все же сейчас ясны.

Мужчина, найденный в квартире на последнем этаже дома на Кембридж-Вей, был Альфред Гилберт, агент по операциям с собственностью, холостяк, который проживал в одном из районов и центре Лондона. Орудием убийства (и это было для всех совершенно очевидно) была отвертка, сразу же, без всяких хлопот обнаруженная на месте преступления. На ее рукоятке были найдены грязные отпечатки пальцев, которые могли или (как надеялся Льюис) не могли быть идентифицированы в ближайшее время.

На данный момент следствие располагало еще несколькими фактами. Так, например, полиция не нашла и не надеялась найти никаких следов «мистера Хоскинса», потому что, как выяснилось, в дом на Кембридж-Вей в качестве консьержек всегда приглашали только женщин, которые работали здесь неполный день. Впрочем, столичные криминалисты несколько смягчились, когда Льюис смог описать этого человека со слов Морса — начиная от возраста до его роста, от размера грудной клетки до веса, от цвета глаз до размера обуви.

После этого Льюис сделал то, что велел ему Морс. Он нанес три визита, взял три интервью и неторопливо, но обстоятельно записал показания свидетелей. Сначала Льюис отправился в бар «Фламенко» и побеседовал там с управляющим, потом он побывал у мисс Винифред Стюарт, работавшей в сауне напротив бара, и, наконец, встретился с миссис Эмили Гилберт у нее дома на Берривуд-Корт. Но всех трех случаях Льюису показалось, что свидетели сильно нервничают, обороняются и чего-то недоговаривают, и он даже всерьез засомневался, стремится ли кто-нибудь из них троих к тому, чтобы выйти из этого дела абсолютно оправданным. По Морс заранее вежливо намекнул ему, что любые дальнейшие расспросы будут не только бесполезными, но даже совершенно ненужными, а потому Льюис не стал обращать внимание на некоторые совершенно уклончивые ответы и записал только то, что каждый из них заранее приготовился ему рассказать.

Потом без особого труда он смог наконец выяснить кое-что о братьях Гилбертах. Официально Альберт и покойный Альфред оба были партнерами в той самой фирме, которая производила операции с собственностью, а также занималась перевозками грузов. Но наряду с этим и, так сказать, незаконным образом, они были партнерами и в некой компании под названием «Сохо Энтерпрайсиз Лимитед», которая в дополнение к бару «Фламенко» недавно приобрела в свою собственность два сомнительных книжных магазинчика и маленький (только для членов клуба) зальчик для просмотра порнографических фильмов. Лондонская полиция знала довольно много об этой деятельности, и расследование продолжалось, но было уже совершенно ясно, что даже индустрия секса страдала от общего экономического спада. Этим обстоятельством Льюис был доволен, потому что он считал, что в районе Сохо не может быть ничего, кроме жестокости и грязи. Наконец Льюису было поручено выяснить, если это вообще возможно, местонахождение Альберта Гилберта, хотя сам Морс возлагал на это очень мало надежды и, как всегда, оказался прав.

Доехав до Хедингтона, Льюис стал подумывать, не заехать ли ему на несколько минут домой и не сказать ли жене, что он уже благополучно прибыл. Но он не стал этого делать. Он знал, что его ждет шеф.



Два дня подряд Морс работал на пределе своих сил, понимая, насколько он некомпетентен в таких делах, как поиск человека или надзор за поиском останков убитого в водах Траппа. Но он все-таки завершил оба этих дела, и каждый раз ему приходилось вновь проходить там, где уже побывал Льюис.

Во-первых, он посетил Центр по переливанию крови в больнице имени Черчилля, где попросил показать ему текущие документы. Не прошло и двух минут, как он коротко кивнул самому себе и тут же попросил показать ему документы за предыдущие пять лет. На этом втором этапе он задержался гораздо дольше, потом снова кивнул, задвинул все ящики шкафа, в котором хранилась картотека, поблагодарил служителя регистратуры и ушел.

Во-вторых, он съездил в экзаменационный корпус университета, где более двух часов беседовал с куратором, тоже поблагодарил его в конце и ушел с довольным видом человека, который нашел наконец-то, что искал. Теперь, когда он снова уселся за свой письменный стол в субботу утром, он выглядел весьма довольным, но для этого была еще одна, более веская причина — звонок, который раздался в половине десятого. Он знал, что в канале возле Траппа что-то может быть найдено... Когда он увидел Льюиса, то обрадовался еще больше.

— Ну, что, Льюис, небось, пока были в Лондоне, сидели на одних яйцах и жареном картофеле?

Льюис улыбнулся:

— Было такое пару раз.

— Ну, давайте послушаем, что вы нам расскажете. Между прочим, я надеюсь, вы заметили: ведь в этом деле у нас нет теперь никаких затруднений, не так ли?



Через двадцать минут зазвонил телефон.

— Морс слушает. Чем могу вам помочь?

Льюис наблюдал за тем, как бледное, плохо побритое лицо главного инспектора вдруг осунулось за то время, пока он слушал. Только слушал. Потом он сказал:

— Я немедленно выезжаю, ждите, — и положил трубку. Льюис с удивлением заметил, что он сильно расстроен.

— Что там такое, сэр?

— Звонили из Лондона. Они нашли Вэстерби. Он убит. Они нашли его сегодня утром в комнате отеля недалеко от вокзала Паддингтон. Он был удушен упаковочным шпагатом.

Теперь пришла очередь Льюиса, и он в замешательстве посмотрел на Морса. Из того, что Море сказал ему несколько раньше, следовало, что дело уже близилось к концу и им оставалось только кое-кого арестовать. Но что же тогда, черт побери, значило все это? Однако Морс был уже на ногах и как раз заглядывал в свой кошелек.

— Знаете что, Льюис! Возьмите ваши отчеты, обработайте их и напечатайте, а потом идите домой к своей жене. На сегодня больше ничего.

— Вы уверены, что я больше ничего не должен сделать сегодня?

— У вас не найдется лишних десяти фунтов?

После того как Морс ушел, Льюис позвонил жене и сообщил ей, что будет к позднему ленчу. Потом он начал приводить в порядок свои бумаги, вооружившись на всякий случай словарем: Морс был фанатом правильной орфографии.

Через десять минут зазвонил телефон: звонил патологоанатом.

— Нет на месте? Где его черти носят?

— Боюсь, что в нашем деле возникли кое-какие осложнения.

— Ну, тогда передайте старику, что нога, которую он нашел, составляет в длину примерно пять футов десять дюймов, может, пять футов одиннадцать дюймов... Когда она была отсечена, там могло пропасть несколько дюймов...

— Какая нога? — Льюис был совершенно смущен.

— Как, он ничего вам не сказал? Потрясающе! До чего скрытный черт, а? Он тут за последние пару дней поднял на ноги человек шесть водолазов... И надо же, он оказался прав! Получилось довольно удачно! Ну, в общем, не забудьте ему передать, когда он вернется.

— Должно быть, он знал это давно, — спокойно ответил Льюис.

Телефон теперь звонил беспрерывно. Сначала телефонист соединил с Льюисом какую-то женщину, которая сказала, что нет, она будет разговаривать только с самим Морсом. Потом позвонил сам Стрейндж, который бросил трубку, как только узнал, что Морс уехал в Лондон. Потом в трубке раздался голос какой-то другой женщины, которая тоже отказалась иметь дело с мелким чиновником. Наконец позвонил Диксон. Его слова повергли Льюиса и полное изумление.

— Ты уверен?

— Ну да. Звонили из полиции Свиндона. Сказали, что он был уже мертв, когда приехала «скорая помощь».

— А они уверены, что это именно он?

— Так они сказали, никаких сомнений.

Льюис положил трубку. Связаться с Морсом было невозможно, потому что сейчас он был как раз в пути, а в машине не было переговорного устройства, потому что он не ездил ни на чем, кроме своей собственной «Ланчии». Будет ли Морс удивлен? Час назад он был совершенно потрясен, когда узнал о смерти Вэстерби. А как бы он повел себя в этом случае? Как бы он воспринял информацию Диксона? О том, что тело, обнаруженное на насыпи около железнодорожной ветки Дидкот — Свиндон, было совершенно определенно телом Брауни-Смита, преподавателя из Лонсдейл-колледжа в Оксфорде.

В то время, когда Льюис отвечал на последний в тот день звонок, Морс как раз сворачивал влево, на Северную окружную дорогу около Ханге-Лейн. Он знал, что ехать ему предстоит примерно еще полчаса, и он с такой скоростью гнал по совершенно пустому шоссе, что это вполне могло привести к аварии. И тем не менее, он все равно опоздал. Потому что четверть часа назад «скорая помощь» уже увезла разбитое тело, которое лежало на земле прямо под окном квартиры Гилбертов на Берривуд-Корт, около Сэвен-Систерс-Роуд.

В тот же день, только немного позже, в дальнюю кабинку мужского туалета на вокзале Паддингтон зашел бизнесмен, одетый в безукоризненный полосатый костюм. Когда он дернул за цепочку, то был несколько удивлен, что вытекло так мало воды. В принципе бачок был исправен, однако наличие внутри него пары человеческих рук несколько затрудняло работу спускового механизма.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Понедельник, 4 августа

В которой Морс и Льюис восстанавливают все события путешествия вдоль первой мили до последнего дорожного столба.

На следующий день в 8:15 утра Льюис уже сидел в офисе, с нетерпением ожидая продолжения событий. Морс вернулся в Оксфорд накануне поздно вечером и заехал прямо к нему домой, отнесясь очень благожелательно к предложению миссис Льюис приготовить ему что-нибудь, после чего прямо-таки с детской непосредственностью уселся смотреть телевизор. Он наотрез отказался отвечать на вопросы Льюиса, торжественно заявив при этом, что солнце непременно взойдет завтра, и что он будет у себя в кабинете рано.

В девять часов утра от него по-прежнему не было ни слуху, ни духу, и тогда Льюис уже в сотый раз стал обдумывать тот удивительный факт, что из четверых, казалось бы, вполне подходящих на роль трупа мужчин, которые фигурировали в этом деле, ни один из них не мог теперь претендовать на то, чтобы именно его считали трупом, который все еще лежал у Макса в глубокой заморозке: Брауни-Смит умер от кровоизлияния в мозг около железнодорожного полотна; Вэстерби задушили в дешевой гостинице недалеко от Паддингтона; Альфред Гилберт был найден убитым в квартире, которая находилась двумя этажами выше квартиры Вэстерби на Кембридж-Вей, а Альберт Гилберт выбросился из окна седьмого этажа своей квартиры на Берривуд-Корт. Так что по-прежнему оставался неразрешенным все тот же старый вопрос: кому же принадлежал найденный в канале труп? Собственно говоря, они встали перед простым фактом, что все тела, потенциально могущие быть трупами, кончились.

Но было еще два момента, на которые Льюис сам обратил внимание. И в половине десятого утра он еще раз просмотрел свои аккуратно отпечатанные отчеты. Управляющий баром «Фламенко», например, рассказал ему, что реакция Брауни-Смита на пароль «Оказывается, уже ровно двенадцать часов», показалась ему странно заторможенной. И еще он признался (после того как Льюис надавил на него), что киноаппарат и все остальное не были возвращены в бар на следующий день. На самом деле прошло где-то около недели, прежде чем клиенты бара снова смогли предаваться фантазиям на темы половых извращений. Был еще также и третий интересный факт: ни управляющий, ни его официантки никогда прежде не видели того мужчину с рыжеватой бородой, который сидел возле стойки бара в ту злополучную пятницу, когда Брауни-Смит приехал в Лондон...

Когда Морс наконец появился на работе, было уже без четверти десять. Его нижняя губа была украшена запекшейся кровью.

— Извините за опоздание. Пришлось вскрывать. Ничего страшного, все уже в порядке. Правда, было очень больно. «Небольшое нагноение» — так сказал мой маленький спаситель.

Он рухнул на стул.

— Так откуда вы хотите, чтобы я начал?

— Может, сначала?

— Нет, давайте начнем с того, что было еще раньше, и попытаемся прояснить подоплеку всего этого дела. Пока вы там прохлаждались в своем Лондоне, Льюис, я съездил в экзаменационный корпус и побеседовал с вашим другом. Я задал ему только один вопрос: где во всем процессе подготовки окончательных вариантов списков может быть потенциальная возможность для обмана? И он рассказал мне любопытные вещи. Во-первых, всегда, разумеется, существует возможность получить сведения о результатах заранее, до того, как они будут официально объявлены. Это, в общем-то, не является одним из самых главных прегрешений; но, как вы сами мне сказали, все это ожидание стоит больших нервов: иногда этого может оказаться достаточным, чтобы кое-кто захотел заплатить — заплатить каким-нибудь способом — только для того, чтобы узнать результаты заранее. Но это только цветочки... Тут есть еще и другая сторона дела. Пред­ставьте себе, что какой-то студент очень близок к тому, чтобы попасть в верхнюю строку списка. Ему вполне могут дать рекомендацию на устный экзамен. Но ведь в то же время ему никогда заранее не сообщают, какую именно часть своей работы он будет защищать. Таким образом, если он не знает этого, то ему придется зубрить все подряд, поскольку он может ожидать любых дополнительных вопросов. Согласны? Но давайте сделаем еще один шаг в наших рассуждениях. Наш подающий надежды «номер один» сможет гораздо бы­стрее и легче достигнуть своей цели, если он хотя бы будет знать имя того человека, кому ему придется сдавать устный экзамен. Тогда у него возникает замечательная возможность узнать, какой любимый конек у этого преподаватели, кроме того, он может прочитать его статьи или книги и вообще настроиться на нужную волну. И это подводит нас к окон­чательному выводу. Если претендент на первое место может выяснить, от кого конкретно зависит его будущее, то именно это и создает потенциальную возможность для дачи взятки с единственной целью получить рекомендации на это самое первое место. Понимаете, Льюис? Во всем этом механизме полно таких лазеек! Я не утверждаю, что кто-то пользуется этими лазейками, я только утверждаю, что они там есть. И в зависимости от того, каким будет размер вознаграждения, вполне могут найтись такие податливые преподаватели, ко­торые соблазнятся подобным предложением, как вы думаете?

Льюис кивнул:

— Я думаю, наверное, могут найтись такие.

— И не «наверное», Льюис, а совершенно точно такие находятся!

Льюис снова кивнул, на этот раз довольно грустно, а Морс продолжал:

— Таким образом, мы находим труп с большим вопросительным знаком на шее.

— У него не было шеи, сэр.

— Это верно.

— А теперь что, этого вопросительного знака уже нет?

— Терпение, Льюис!

— Но у нас еще было письмо, благодаря которому мы могли двигаться вперед.

— Именно. Потому что если бы нам вообще не за что было зацепиться, то все это дело так бы и повисло в воздухе. Сами посудите, много бы вам удалось сделать, если бы не...

— Ну, самому мне вообще ничего не удалось бы сделать.

— Зря вы недооцениваете себя, Льюис, позвольте вам за­метить!

— А помните, что вышло тогда с этим делом относительно донорства?

— Ага! Вот если бы вы сами были донором на протяжении многих лет, то вы бы...

— Между прочим, в прошлом году я получил золотой значок — за то, что сдавал кровь пятьдесят раз, вот так — если вы не знали.

— Что вы говорите? Я действительно не знал.

— Так что мне не нужно много рассказывать об этом

— Нет, нужно. Вы ведь наверняка не знаете, когда вы должны закончить сдавать кровь? В каком возрасте, я имею в виду?

— Нет.

— Вот! А вы, черт возьми, должны это знать! Разве вы не читали об этом? До шестидесяти пяти.

Льюис переварил эту информацию и сказал:

— Вы имеете в виду, что имя Брауни-Смит не могло ока­заться в текущей картотеке...

— Вот именно! Так же, впрочем, как и имя Вэстерби. Им обоим было уже больше шестидесяти пяти.

— Ну, да, значит, мне нужно было смотреть в старых списках.

— Правильно. Но теперь я уже все выяснил. Брауни-Смит последний раз сдавал кровь всего два года назад. Вэстерби же никогда не был донором: у него была желтуха, и поэтому он оказывается вне подозрений, это не его труп.

— Но это и не труп Брауни-Смита.

— Нет? — Морс улыбнулся и аккуратно стер платком кровь с губы. — Чей же тогда это труп?