Когда мы собираемся уходить, голова у меня горит, а сама я мокрая от пота. Я чувствую запах собственных подмышек и надеюсь, что больше его не чувствует никто.
– Извини за это все, – говорю я, вывозя Лили из зала. – Мы сюда больше не пойдем.
– А я бы не возражала, – к моему удивлению, отвечает она, – очень приятный мужчина этот Грегори. У его жены деменция. Она нисколько не сердилась. Сидела, улыбалась, можно подумать, знала, что делает, хотя ясно было, что ни черта не понимает. Маффины бесплатно давали?
– Ммм… да, по-моему.
– Вот и хорошо, – довольно квохчет она из-под капюшона.
– Элис! – окликает меня сзади запыхавшийся Дейв. Кристофера рядом с ним сейчас нет. Без брата у него совсем другой вид. Как у учителя за стенами школы, у полицейского без формы, у какого-нибудь знакомого в купальном костюме.
– Извини, не успел поговорить с тобой.
– Ничего страшного, – отвечаю я, хотя мне кажется, что мы говорили. – Это ты извини, что с объятиями так получилось. Не люблю я этого.
– Ну и ладно, – беззаботно произносит он, как будто сегодня ему встретился уже десятый человек, который боится обниматься.
Я смотрю на Лили, потом снова в сторону, и очень хочу, чтобы ко мне никто не приставал.
– Я тут подумал, может, встретимся еще раз? Только ты и я? По четвергам у Кристофера центр дневного посещения. Он ходит в двенадцать, два часа в неделю, так, может, пересечемся в это время, хочешь?
Лицо у него пылает, он весь такой яркий, порывистый. Я не могу заставить себя посмотреть в сторону Лили, хотя она сидит ко мне спиной. Я могу только представить, какое у нее сейчас лицо. Если сейчас я отпущу кресло, оно покатится по пандусу, потом по аллее, потом выкатится на дорогу.
– Ну… – я опускаю глаза, смотрю Лили в затылок и робко заканчиваю: – Надо подумать…
– Да, конечно! Никаких проблем. Мой номер у тебя есть, так что, если надумаешь, пришли сообщение, хорошо?
– Хорошо.
Он широко улыбается, на его щеках появляются ямочки, и говорит:
– Круто!
* * *
Не люблю прикасаться к людям. Не люблю, когда люди прикасаются ко мне. Это затрудняет секс, но не делает его невозможным.
Если меня хотят, хотят по-настоящему, я могу раствориться в страсти другого человека, могу даже принять его страсть за свою, и тогда касаться очень даже приятно. Но если страсть надрывна, как у Дейва, если она жалка, уныла, голодна, жадна, охвачена паникой и помнит о времени, во мне не зажигается искра радости. Он похож на человека, который, нарушив диету, набрасывается на кусок торта. Его жалкое, унылое желание проникает в меня, да так, что я начинаю ощущать каждую его крупицу. Это не афродизиак; это я делаю одолжение, позволяя себя желать.
И это важно.
Когда ты оказываешься голышом с незнакомым тебе человеком и разрешаешь ему трогать только те места, которые разрешаешь, это важно.
Он несколько раз целует меня – жадно, точно голодный. Я позволяю ему несколько раз себя потрогать. Он хватает, тянет, щиплет, жмет, тискает, торопится, как будто опаздывает. Когда прикосновения доходят до границы дозволенного, я объясняю правила. Все, потрогал и хватит.
Он кивает и ложится на спину, вытянув руки вдоль тела. Наступает моя очередь.
* * *
– Хочу пройти курс реабилитации, – ни с того ни сего заявляет Лили на следующий день.
У меня куча вопросов, но я молчу. В самом начале болезни она проходила самую минимальную реабилитацию, только чтобы научиться ползать. По-моему, это был настоящий подвиг, но, хотя врачи и говорили, что ходить она все равно не будет, физиотерапевт уговаривал не бросать занятия. Он был молодой, на позитиве, убежденный, что ничего невозможного нет – как оказалось, кроме того, чтобы заставить продолжить курс реабилитации. Я очень рада, что она так решила, потому что, если она хочет ходить, значит, она хочет и жить.
* * *
Я получаю письмо от Лоуренса Миткафа, старшего садовника парков Ормсби-Истейт и Прайвет-Гарденз. Он благодарит меня за то, что я сообщила ему о деревьях. Он пишет, что их осмотрели еще раз и обнаружили суховершинность, очень страшную болезнь ясеневых деревьев, которую вызывает грибок Hymenoscyphus fraxineus. Он сообщает, что саду утвердили план борьбы с ней и уже началась расчистка почвы – убирают весь лиственный мусор, сажают новые породы на месте ясеня. Он благодарит меня за то, что я заметила болезнь деревьев, и удивляется: как это у меня получилось так рано, еще до профессионалов? К письму в знак самой искренней признательности он прикладывает карту члена клуба Ормсби-Истейт и Прайвет-Гарден, по которой можно пять лет бесплатно ходить в эти парки. От благодарных деревьев, как он выражается.
Зеленые растения в горшках занимают все подоконники в доме. Я не убила ни одного. Вера живет себе и живет, смотрит, как разрастается эта империя, как я потихоньку совершенствуюсь в искусстве ухода за своим садиком на заднем дворе.
– Как в джунглях живем, – не раз слышу я от Лили.
Она никогда не забывает дней рождения. Несмотря на все, что она вытворяла в эти годы, на периоды мрачного настроения, исчезновения, она всегда помнила наши дни рождения. Обычно она отделывалась открыткой со вложенной пятеркой. Но в день, когда мне исполняется двадцать четыре года, она меня удивляет.
Когда я схожу вниз, она, уже умытая и прибранная, сидит в своем кресле-каталке, нараспашку открыв входную дверь.
– Ты чего? Ну и холодина здесь! – говорю я.
– Иэна жду. Он уже час как должен приехать, – отвечает она, кипя от гнева.
– Ты куда-то собираешься?
Я бросаю взгляд на кухонный стол: нет конверта, который обычно предназначается для виновника торжества. Я думаю, что она и правда позабыла о моем дне рождения, и напоминаю себе, что уже слишком взрослая, чтобы такое меня волновало.
– Нет. А, вот и он!
Дядя Иэн останавливает перед домом свой минивэн.
– Опаздываешь, как всегда! – кричит она ему, пока он суетливо выбирается из машины.
– Извини, извини, – отвечает он. – Куда их девать? Здесь оставить?
– Нет, заноси.
– Домой?
– Да, чего стоишь? Я же сказала тебе – в восемь.
– Лили, машин на улицах – жуть просто! – отвечает он, открывая задние дверцы минивэна. Он идет к нам с ящиком цветов, замечает меня и говорит:
– Привет, дорогая!
– Отдай Элис, – командует она. – Это ей на день рождения. Так, я чайник ставлю, чайку выпьешь?
– Ага, давай. С днем рождения, Элис!
– Это не от него! – кричит она из кухни. – Иэн, будь добр, подойди, в чайник воды набери!
Он делает мне большие глаза и спешит в кухню.
– Думал, ты меня чаем угостишь, а мне, оказывается, самому его нужно сделать!
– А что, если я не достаю?
– Значит, столешницы пониже надо сделать.
– А платить кто будет? Ты, что ли?
Они продолжают беззлобно препираться, а стою в гостиной с ящиком красивейших красных и розовых цветов в руках.
– Герань, – вдруг произносит она, я поднимаю голову и вижу, как она смотрит на меня. – Тебе в сад.
– Спасибо, – отвечаю я и чувствую комок в горле.
* * *
По воскресеньям мы навещаем Олли.
Он отбывает срок в тюрьме Маунтджой, где вместе с ним сидят еще пятьсот человек. С возрастом он окреп, из неуклюжего подростка превратился в молодого человека, подтянутого и мускулистого, потому что его любимым занятием стали тренировки в тюремном спортзале. Вот с угрями у него дела плохи: еда казенная, и тут уже ничего не поделаешь. Он мог бы пойти учиться, но с тех пор, как его перевели в мужскую тюрьму, он ни о чем таком и слышать не желает, твердя, что хуже, чем школа в тюрьме, просто ничего быть не может. Для него теперь тюрьма – дом родной, и это меня беспокоит.
Он рассказывает, что работает в прачечной.
– Опытный будешь, когда домой вернешься, – замечает Лили.
– Трусы ваши грязные стирать? Перебьетесь! – отвечает он, и оба они как бы улыбаются, как всегда хорошо понимая свой загадочный, непостижимый для посторонних юмор.
Он спрашивает ее о кресле и о спине.
Куки-монстр
Она жалуется ему, как все ужасно.
Ну что, детка, нравится тебе новая работа?… Дикси Мей оторвалась от клавиатуры и с неудовольствием посмотрела на узкий прыщеватый лоб, взошедший над перегородкой ее рабочей кабинки, как больная луна.
— Все лучше, чем фасовать гамбургеры, — сухо ответила она. Виктор привстал на цыпочки, и его лицо появилось над перегородкой целиком.
Они говорят о том, какая дурная погода – серая, холодная.
— В самом деле?… Мне ужасно жаль огорчать тебя, детка, но, боюсь, тебе быстро надоест, — заметил он, криво ухмыляясь.
По совести сказать, Дикси Мей была с ним совершенно согласна. И все же она считала, что место оператора «горячей линии» технической поддержки клиентов «ЛотсаТеха» — это настоящая работа, которая позволит ей сделать первый шаг к новой жизни и, может быть, — чем черт не шутит? — даже подняться выше по служебной лестнице крупнейшей в мире электронной компании.
Она ни слова не говорит о наших чудесных прогулках, о том, что мы делаем каждый день, о новых встречах и новых знакомых, о том, что после каждого нового сеанса физиотерапии ей становится лучше, что она теперь может передвигаться на костылях, без помощи стула. Ничего светлого она ему не приносит. Своими словами она как бы дает ему понять: тебе и здесь неплохо, ничего такого особенного там, на воле, ты не пропускаешь. Можно было бы сказать, что она делает это для него; может, она и сама сказала бы именно так, если бы я спросила, да только я так не думаю. А думаю я, что их навсегда соединило все, что есть мерзкого и темного в этом мире.
— Отстань, а? — просительно сказала она. — В конце концов, сегодня наш первый рабочий день…
Мне приходит в голову рассказать ему только об одном: о Госпеле. Как он играет и какое место в лиге занимает его команда. Я, правда, не разговариваю с Госпелом, не разговариваю с тех пор, как мы распрощались навсегда, а просто пересказываю все, что сумела узнать из газет, журналов, телевизора, то, что слышу от комментаторов, других игроков, наставников, менеджеров.
Сегодня действительно был их первый настоящий рабочий день, которому предшествовала довольно тяжелая неделя, когда будущие операторы службы технической поддержки знакомились с продукцией компании.
— …Словом, Виктор, если тебе уже надоело, значит, внимания и усидчивости у тебя не больше, чем у кузнечика.
Олли не хочет книг, учиться ему неинтересно, он считает дни до освобождения. Я вспоминаю, как в первые недели после вынесения приговора мы навещали его в тюрьме для несовершеннолетних; сначала он считал время до середины своего срока, трех лет и четырех месяцев, а потом собирался начать обратный отсчет.
— Дело не в усидчивости, Дикси Мей. Просто я достаточно умен и хорошо понимаю, что заслуживает, а что не заслуживает внимания настоящего творческого ума.
«Чтоб тебе провалиться!..»
– А он вроде бы ничего, – говорит Лили каждый раз, когда мы уходим, и в этом она права.
— В таком случае, боюсь, уже к осени чей-то настоящий творческий ум окончательно прокиснет.
Виктор самодовольно ухмыльнулся.
Он действительно вроде бы ничего. Тюремная жизнь вроде бы как раз по нему. У него своя компания, которую поддерживает он и которая поддерживает его. Он вроде бы получает удовольствие, выстраивая схемы и планы просто так, без всякой цели, увязает в ничтожных мелочах, вместо того чтобы смотреть на весь большой мир целиком или видеть в нем для себя большее, чем сейчас, место.
— В чем-то ты права, детка. — Он немного подумал и добавил, заговорщически понизив голос: — Но ведь ты знаешь, какова разница между мной и тобой. Я нанялся сюда только для того, чтобы раздобыть сенсационный материал для моей колонки в «Брюн». «Новая потогонная система или смерть от скуки» — примерно под таким заголовком появится моя статья. Я, правда, еще не решил, в каком ключе все это подать — сатирическом или, наоборот, рассмотреть проблему с точки зрения возможных изменений в общественном сознании. Как бы там ни было, — Виктор заговорил еще тише, — через неделю меня здесь не окажется, так что никакого ущерба мой могучий ум не понесет.
После первых же посещений я сказала ей, что он на чем-то сидит, но она не желала ничего слышать и обрывала меня: «Перестань, Элис!»
— Значит, ты не собираешься напрягаться в пользу клиентов «ЛотсаТеха»? И что же они получат от тебя вместо помощи? Набор общих рекомендаций, которые еще больше их запутают?!
Виктор вздернул брови.
— Смею тебя уверить: я буду отвечать на все вопросы тщательно и подробно… по крайней мере, в ближайшие два-три дня. — На его лице снова появилась хитрая ухмылка. — Можешь не сомневаться: пока я не уволюсь, ни один клиент не сможет назвать меня «этим чертовым консультантом»…
«Логично», — подумала Дикси Мей.
— О\'кей, Виктор. А теперь будь так добр, оставь меня в покое и не мешай делать работу, за которую мне платят деньги, ладно?
Ответом было молчание. Сначала Дикси Мей решила, что Виктор рассердился, обиделся, но нет… Он молчал насмешливо, высокомерно и, ко всему прочему, довольно нахально раздевал ее взглядом. Но она так и не подняла головы. Такое молчание Дикси Мей могла выносить сколько угодно… или, по крайней мере, до тех пор, пока насмешник находился вне досягаемости ее крепких кулачков.
Прошло еще несколько секунд, и она услышала, как Виктор с размаху сел на стул в своей рабочей кабинке.
Если говорить честно, то Виктор с самого начала не пришелся Дикси по душе. Он умел ловко жонглировать словами и — если ему хотелось — мог довольно толково разъяснить ту или иную проблему, однако это не мешало ему быть ужасным занудой. Казалось, он открывает рот только для того, чтобы лишний раз напомнить окружающим о своем образовании и порассуждать о том, что для настоящей творческой личности работа в службе технической поддержки означает деградацию. Мистер Джонсон, который вел у них курс специальной подготовки, был терпелив, как хороший школьный учитель, готовый снова и снова объяснять желающим все, что казалось непонятным или сложным, однако Виктор чуть ли не каждый день изводил его вопросами, которые считал ужасно умными (хотя все остальные находили их просто дурацкими). Похоже, работа в службе технической поддержки «ЛотсаТеха» действительно была не для Виктора, но вовсе не потому, что он получил хорошее образование и имел так называемый «творческий склад ума».
Дикси Мей понадобился почти час, чтобы обработать и отправить клиентам семь ответов. Один из них потребовал серьезных поисков в справочной системе, ибо касался настройки программы «Воксалот» для норвежского языка. Заканчивая работать над этим действительно непростым вопросом, Дикси Мей не без грусти подумала о том, что, быть может, пройдет еще несколько дней, и работа на «горячей линии» в самом деле начнет ей приедаться, но пока ей казалось, что любая деятельность, связанная с оказанием помощи людям, несет отпечаток благородного самопожертвования. Мистер Джонсон говорил, что по принятым в компании правилам оператор «горячей линии» должен стараться ответить на вопрос клиента до конца рабочего дня, и Дикси Мей действительно готова была приложить все силы, чтобы выяснить, как научить программу «Воксалот» различать норвежские гласные.
Дикси никогда раньше не работала в службе технической поддержки. До того, как на прошлой неделе она успешно прошла разработанные профессором Рейхом тесты, ее самой высокооплачиваемой работой была упаковка гамбургеров. Но, как и всему остальному миру, ей не раз приходилось оказываться в роли жертвы разного рода «горячих линий» и отделов по работе с клиентами. Каждый раз, когда Дикси Мей покупала новую книгу или прелестное новое платье, а те по каким-то причинам ей не подходили, она обращалась в соответствующую службу компании-продавца, однако отделы по работе с покупателями либо хранили гробовое молчание, либо присылали стандартный и совершенно безличный отказ, либо (эту логику Дикси так и не смогла постичь!) предлагали дополнительно приобрести какой-то другой, совершенно не нужный ей товар — и все это сопровождалось болтовней о том, что-де единственной целью службы поддержки является удовлетворение нужд уважаемого потребителя.
«ЛотсаТех» подошел к проблеме совершенно иначе. Очевидно, кто-то в руководстве компании в конце концов понял всю важность того, чтобы каждому, кто обратился за помощью, отвечал конкретный, живой человек, а не безличная «служба». «ЛотсаТех» объявил о массовом наборе операторов «горячей линии», среди которых оказалась и Дикси Мей. Платили, правда, не слишком много, да и первая подготовительная неделя далась ей нелегко, поскольку все это время Дикси и другим будущим операторам пришлось прожить в городке компании, однако она не возражала. «ЛотсаТех» — это море техники!» Поначалу этот девиз казался ей дурацким, однако «ЛотсаТех» действительно был большой компанией. Огромной. По сравнению с ней, «Ай-Би-Эм» и «Майкрософт» мелко плавали. Дикси Мей даже немного нервничала по этому поводу, боясь, что ей придется работать в зале размером с хорошее футбольное поле, разделенном на сотни и даже тысячи операторских кабинок. И она не ошиблась в своих предположениях, однако на деле все оказалось не так уж страшно. Корпус за номером 0994 действительно напоминал перенаселенные пчелиные соты, зато команда Мей состояла из пятнадцати очень милых людей (не считая, естественно, Виктора), с которыми было приятно работать и общаться. Кроме того, из огромных окон рабочего зала открывалась впечатляющая панорама гор Санта-Моника и долины Лос-Анджелеса, а рабочая кабинка крошки Дикси Мей Лей оказалась как раз возле такого окна! Это была просто сказочная удача — в глубине души Дикси была уверена, что далеко не каждый руководитель компании мог похвастаться столь живописным видом из окна.
Именно глядя в окно, Дикси Мей своими глазами увидела, что было в «ЛотсаТехе» помимо техники. Совсем рядом с корпусом № 0994 располагались теннисные корты и плавательный бассейн. Чуть дальше, на склоне пологого холма, виднелись другие корпуса. Следующий холм был целиком занят полем для гольфа; участок за ним тоже принадлежал компании. По всему было ясно, что «ЛотсаТех» не испытывает недостатка в средствах, коль скоро компания сумела выкупить и застроить изрядный кусок каньона Рэньон, а ведь это было только лос-анджелесское отделение!
Сама Дикси Мей выросла в Тарзане. В ясные, погожие деньки она часто любовалась бесконечной грядой гор Санта-Моника, которые словно плыли в легкой голубоватой дымке. Тогда они казались недосягаемыми, сказочными, готовыми каждую секунду исчезнуть, и теперь Дикси с трудом верилось, что она находится на одном из отрогов этой горной гряды. На следующей неделе, решила она, надо будет захватить с собой бинокль и как следует рассмотреть северный склон. Быть может, ей даже удастся увидеть Тарзану — поселок, в котором и по сей день живет ее отец.
Ну а пока ей предстояло вернуться к работе. Следующие шесть запросов оказались довольно простыми — они поступили от людей, которые не потрудились даже заглянуть в инструкцию (на одном листе), которая поставлялась вместе с «Воксалотом». Дикси было ясно, что вежливо отвечать на подобные вопросы — особенно в тысяча первый раз! — будет нелегко, но она твердо решила, что постарается держать себя в руках. Как бы то ни было, сегодня ей вполне удалось сохранить доброжелательный тон, хотя она и растолковывала этим тупицам элементарнейшие вещи.
Потом один за другим пришли два запроса, над которыми необходимо было поломать голову. Проклятье, подумала Дикси Мей. Ей так хотелось отработать первый день без замечаний, но она была почти уверена, что сегодня ей ни за что не успеть. Может, мистер Джонсон разрешит отослать ответы в понедельник утром? Кроме того, Дикси и сама была не прочь разобраться во всех технических подробностях, чтобы ответить на сложные вопросы как можно толковее. Она знала, что в будущем ей придется каждый день отвечать на одни и те же идиотские просьбы, но иногда среди них будут попадаться и настоящие головоломки. И разыскивая ответы, она не только в совершенстве овладеет «Воксалотом», но и приобретет обширные познания в области управления и организации. Ну и что с того, что последние семь лет своей жизни она потратила совершенно бездарно, даже не закончив колледж? Еще не все потеряно. Со временем она наверстает упущенное, к тому же спустя каких-нибудь несколько лет совершенные когда-то глупые, опрометчивые поступки больше не будут иметь никакого значения. Правда, Дикси приходилось слышать, будто по нынешним временам человеку без диплома сложно рассчитывать на что-то серьезное, однако она верила: тот, кто будет трудиться не покладая рук, рано ли поздно добьется своего. Ведь еще в двадцатом веке бывали случаи, когда простым стенографисткам или машинисткам удавалось пробиться на самый верх и встать у руля корпорации. Почему же у нее ничего не выйдет? В конце концов, отдел по работе с клиентами — это современный эквивалент того же машинописного бюро.
Вот я и перестала. А он – нет.
За перегородкой рабочей кабинки кто-то удивленно присвистнул. Виктор. Дикси Мей не отреагировала.
— Эй, Дикси, посмотри-ка на это!..
Я была бы только рада не навещать Олли, а он явно был бы рад меня не видеть, но без меня Лили не может добраться до него. В кресле-каталке совершать это путешествие нелегко, сама она его ни за что не осилила бы. Я сдерживаю дыхание, насколько могу. Здесь спертый воздух. Здесь плохо пахнет. Все тела притиснуты друг к другу, все унылые, перепуганные, – худшие, самые низкосортные варианты людей.
«Не обращай внимания, работай!» — приказала себе Дикси Мей, крепко стискивая зубы.
— Честное слово, ничего подобного мне еще не попадалось. Как ты это сделала? Ко мне пришел запрос, адресованный тебе! На нем стоит твое имя… то есть имя и еще кое-что.
Я рада, что могу физически дистанцироваться ото всех, но страх и безысходность висят в воздухе: у кого-то выдалась плохая ночь, у кого-то – неделя, кто-то содрогается при мысли о том, что нужно идти обратно в камеру, слышать за собой грохот двери и лязг замка. Бывает, ощущается радостное волнение при виде папочки, бывает, в комнате столько любви, что почти забываешь, где находишься. Но я не забываю. Оранжево-коричневый туман над тюрьмой несет не только энергию людей, которые сейчас сидят в ней, но и тех, кто был заточен много веков назад. Это здание с плохим светом и плохим воздухом, с ржавчиной, с гнилью.
— Перешли его ко мне.
— Нет, лучше подойди сюда и посмотри. Запрос на экране передо мной.
Дикси Мей не хватало роста, поэтому заглянуть в кабинку Виктора через перегородку она не могла. Придется в самом деле идти. О, Господи!..
Олли притягивает окружающую его безнадегу. Он прямо впитывает ее в себя. В комнате для свиданий она надвигается на него, как грозовое облако. Он, конечно, не один такой, но я сосредоточиваюсь только на нем. По-моему, он принимает антидепрессанты. Во всем его теле, в лице, в глазах заметно какое-то оцепенение. Цвета его теперь грязно-синие, серые, окруженные неестественно зеленым туманом. Не таким зеленым, который успокаивает, а неоново-зеленым. Оттенка чистящего средства для туалетов. Не знаю, что за таблетки ему дают, но уж, наверное, что-нибудь низкосортное. Это синтетическое, химическое спокойствие; настоящие, подлинные чувства никуда не делись, их только прикрыл химически окрашенный нейлон, от которого все зудит и чешется. Мне бы хотелось принести ему клочок травы, на котором можно было бы постоять, который он мог бы впустить в свои клетки, зарыться пальцами ног в землю, как он, бывало, делал, и успокоиться, пустить корни, увидеть перспективу, вспомнить, что не все поверхности твердые, жесткие, не пористые.
Когда Дикси Мей появилась в проходе, из кабинки с другой стороны выглянула Улисс Грин. На ее лице был написан немой вопрос, но Дикси только пожала плечами и закатила глаза, и Улисс вернулась к работе. Стук ее пальцев по клавишам напоминал звук редких дождевых капель (в рабочих кабинках пользоваться «Воксалотом» не разрешалось). Мистер Джонсон побывал в зале некоторое время назад — он ответил на вопросы, убедился, что все идет как надо, и теперь, наверное, сидел в своем кабинете в другом крыле здания. Первый рабочий день — он мог не беспокоиться, что кто-то станет сачковать. Дикси Мей и не сачковала, и все же ей было немного не по себе.
Войдя в кабинку Виктора, она села на свободный стул и наклонилась к экрану.
Горести других посетителей комнаты для свиданий надвигаются на него, как армия, зависают вокруг, мобилизуются, часть их прорывается и атакует его энергию, но неоново-зеленые таблетки делают свое дело и отражают вторжение. Если после того, как он принял таблетку, прошло какое-то время, можно увидеть, как отрицательная энергия начинает пробивать силовое поле и искать, как попасть внутрь. Может, им дают эти таблетки перед свиданием, чтобы всем было легче. Иногда из своей камеры к нам он идет дольше, чем обычно, его задерживает какая-нибудь стычка или драма, и, когда добирается до нас, таблетки уже почти перестают действовать.
— Ну, что у тебя? — раздраженно спросила она. — Смотри, если ты придумал все это только для того, чтобы не работать…
– На что смотришь? – спрашивает он меня, оглядываясь через плечо; наверное, думает, что за ним кто-то стоит.
— Не суди по себе, — обиженно отозвался Виктор. — Вот, смотри… — Он поглядел на экран. — Где же оно?… Черт, опять у меня окошко убежало. Минутку… — Виктор лихорадочно защелкал кнопками мыши. — Скажи, Дикси, ты что, подписываешь ответы своим настоящим именем? Потому что только так я могу объяснить…
– Она всегда так, не обращай внимания, – произносит Лили.
— Нет, я не подписываюсь своим настоящим именем, — перебила Дикси Мей. — С утра я ответила уже на двадцать два запроса, и все двадцать два раза я была Аннеттой Г.
– Перестань, чокнутая, – говорит Олли.
После наших свиданий я долго моюсь под душем. Вода смывает все. Все убожество, всю потраченную впустую жизнь. Я провожу много времени в саду. Я ем сырую морковь и сельдерей, жую семена чиа, воображаю, как тыквенные семечки чистят мой желудок и прямую кишку, пью зеленые смузи; я хочу основательно себя вычистить. Ей нравится усесться на диван с пакетом чипсов, который мы покупаем по пути домой, и, когда она смотрит сериал «Улица Коронации», меланхолия капает с нее, как старый жир, в котором их жарят.
Операторский псевдоним был встроен в кнопку «Отправить». Как сказал мистер Джонсон, это все для того, чтобы защитить служащих от возможных попыток вторжения в их частную жизнь. К тому же использование одного и того же набора операторских псевдонимов создавало у клиентов ощущение прочной связи с компанией, продукцию которой они приобрели, хотя даже повторные, уточняющие запросы редко попадали к тому же оператору. И, разумеется, мистеру Джонсону не было нужды говорить, что подобная практика обеспечивала полную взаимозаменяемость операторов «горячей линии» — вне зависимости от того, работали ли они в филиалах, расположенных в Лахоре, Лондондерри или Лос-Анджелесе. На данном этапе это последнее обстоятельство было, пожалуй, единственным, что серьезно огорчало Дикси Мей, которая надеялась со временем установить с кем-нибудь из клиентов длительные, дружески-деловые отношения.
* * *
Черт побери, что еще придумал этот бездельник Виктор?…
– Скоро дома будешь, – говорит Лили.
— Ага, нашел… Ф-фух! — Виктор указал на экран. — Ну, что скажешь?
Послание, пришедшее на адрес службы технической поддержки, имело вид стандартного электронного бланка, обработанного анализатором входящих запросов. Но вот в поле «Предыдущий респондент» вместо одного из принятых в компании псевдонимов стояло «Подстилка Дикси Мей».
– Угу.
— Когда же ты наконец подрастешь, Виктор?
– Комната твоя уже готова. Покрывалом со «Звездными войнами» кровать застелили.
В ответ Виктор насмешливо поднял руки, словно защищался, но увидев выражение ее лица, сразу стал серьезен.
— Только не убивай гонца, доставившего неприятную весть. Именно в таком виде это поступило на мой терминал.
– Можешь сжечь все это на фиг, – с широкой улыбкой говорит он. Я вижу, что у него недостает одного зуба, сбоку, ближе к коренному. – У меня друг вчера освободился. Десять лет просидел. Из Корка сам. Так он нас спрашивал: когда его выпустят и он на улицу выйдет, куда ему идти – налево или направо.
— Вот и врешь. Рабочий скрипт сервера не пропустил бы послание с неправильным именем отправления. Признайся, ты подделал запрос!
На какой-то миг мне кажется, что он философствует, но оба они начинают смеяться. Она даже фыркает.
На мгновение лицо Виктора отразило неуверенность, и Дикси Мей мысленно возликовала, убежденная, что он попался. В свое время она очень внимательно слушала лекции мистера Джонсона и разбиралась в принципах организации «горячей линии» гораздо лучше, чем Виктор с его «могучим творческим умом». Вот почему ей не составило особого труда разоблачить шутника.
– Придурок! – говорит он.
Хоть я и хвалюсь тем, что с первого взгляда могу понять, что передо мной за человек, по-хорошему на это нужен не один год. Я, может, и знаю, что не люблю их, что не доверяю им, но вот почему – никогда не пойму. Бывает, я вижу какой-нибудь новый цвет и не могу прочесть его, не могу понять, что он означает. А чтобы понять, мне нужен человек, у которого есть такие цвета, нужно понаблюдать за его характером. Есть цвета, которые я видела всего у одного человека, и больше ни у кого, и в тот момент, когда я вижу этот цвет еще раз, тот первый человек становится совершенно понятным, ясным, четко очерчивается у меня в голове.
Впрочем, Виктор тоже что-то сообразил и выдавил из себя слабую улыбку.
Вот это и происходит, когда раздается звонок в дверь, я открываю и вижу мужчину в окружении яркого фуксиевого цвета – цвет красивый и идет этому красавцу, но я точно знаю, кто он такой.
— Это не я, честное благородное слово! Во-первых, я даже не знал, что у тебя такое, гм-м… прозвище.
— Возможно, я как-то упоминала об этом в твоем присутствии, и ты…
Его цвет я раньше видела.
— Ничего подобного! — с горячностью возразил Виктор. — Черт побери, ведь я не знаю, как использовать редактор форм. Я не смог бы ввести в заголовок твое имя, даже если бы захотел!
* * *
Дикси Мей задумалась. Это утверждение походило на правду.
— Эй, что у вас тут случилось?
Я уже стараюсь держаться подальше от Эсме, инструктора по рэйки в спецшколе «Новый взгляд», эта женщина глубоко мне противна, но она тоже обладает способностью притягивать к себе. Мне кажется, я ощущаю ее даже раньше, чем вижу: подхожу, например, к какому-нибудь углу и знаю, что она за ним. А когда она с очаровательной улыбкой проходит мимо, то высасывает из комнаты весь кислород и оставляет во мне чувство полной пустоты. Никогда столько времени и энергии у меня не уходило на то, чтобы так невзлюбить человека. Нелюбовь к ней, одержимость ею стала моим хобби.
Они обернулись и увидели Улисс, стоявшую у входа в кабинку.
Виктор пожал плечами.
Я разрабатываю план, как бы Госпелу сходить к ней на занятие.
— Похоже, кто-то из «ЛотсаТеха» пытается подкатить к нашей Под… к Дикси Мей.
– Твой заклятый враг, – зловещим шепотом произносит он, зная, что я одержима ею.
Улисс наклонилась к экрану.
Но оба мы хохочем и вообще-то не думаем, что это так.
— Гм-м… Ну а что в самом сообщении?
Понятно, что она одна, а нас сотни, что лист ожидания большой, а работать она может лишь несколько часов в день, потому что занятия изнуряют. Но лист листом, а прежде всего школа обращает внимание на самых плохих, поэтому довольно скоро первым на очереди оказывается Госпел. Я уже заметила, что когда у него стресс или сильное переживание, например экзамен, то тик усиливается. Госпел объяснял, что его тики – это нечто вроде привязавшейся мелодии: приходится дергаться до тех пор, пока он не почувствует, что в этом больше нет необходимости. Чем больше кто-нибудь говорит об этом состоянии и чем больше внимания привлекает к нему, тем сильнее у него потребность делать это и дальше.
Дикси Мей прокрутила текст в окне. В графе «Обратный адрес» значилось coitus925@freemail.sg. Тема запроса была определена как «Голосовое форматирование текста». Это как раз не удивительно: интерфейс форматирования в «Воксалоте» далеко не так прост, как утверждается в рекламе, поэтому этой теме была посвящена добрая половина поступавших запросов. Однако сам запрос не был — просто не мог быть — дополнительным запросом по поводу одного йз отправленных Дикси разъяснений.
На экзамене по истории у Госпела случается такой приступ тика, что шея то и дело отбрасывает его голову назад, и он бубнит свой ответ со скоростью пулемета. Его выводят из класса. Госпел очень расстроен, все время извиняется и просит дать ему позаниматься с Эсме.
Когда Госпел идет к Эсме, я украдкой перебегаю спортивные площадки и останавливаюсь у того домика, где она проводит свои занятия. Госпел знает, что я здесь и, когда Эсме оборачивается к нему спиной, подмигивает мне, явно получая удовольствие от моей шпионской миссии. Они начинают разговор о тике и его последствиях – переменах настроения; слушать мне неловко, я отодвигаюсь от окна, чтобы он не смущался. Она объясняет, что такое рэйки и что она хочет очистить его чакры. Он ложится на кушетку.
Привет, Подстилка! — писал неизвестный корреспондент. — Я был бы весьма признателен, если бы ты объяснила, как выделить курсивом следующие слова:
Помнишь детский домик на дереве, который назывался Тарзанарама? Тот самый, который ты спалила дотла вместе с деревом? Если хочешь разжечь еще больший пожар, догадайся, откуда я все это знаю. На всякий случай даю подсказку: 666 — это перевернутое 999.
Я перепробовал все, но так и не сумел преобразовать приведенный выше абзац в курсив с отступом — мне удалось сделать это только с помощью клавиатуры. Помоги, пожалуйста. Рассчитываю на пресловутую южную вежливость.
С олимпийским приветом (Cilius, altius, coitus![2]), твой друг.
Если бы мне нужно было описать цвет Госпела одним словом, я сказала бы – медовый. Он не совсем оранжевый, не совсем желтый, скорее, смесь этих цветов, но теплая, густая, похожая на сироп. Когда Госпел приходит в ярость, цвета у него становится сердитыми, как у всех, но его личный цвет – медовый. Этот цвет оживает, когда мы заняты чем-нибудь в школе. Он сообразительный; он очень любит всякую сложную технику. Он превосходно играет в футбол. В этой игре лучше его никого нет. Только там у него не бывает тика, и поэтому на поле он старается бывать как можно больше, совершенствуя свои навыки и способности, а оттого, что там тика у него не бывает, он перестает волноваться, а значит, не теряет головы. Это его убежище, и на поле он король.
— Значит, Виктор, ты все-таки научился редактировать входящие формы, — неприязненно заметила Улисс.
Оранжевый цвет яркий и теплый, желтый – чистый и резкий и, смешиваясь, они дают медовый, цвет сахара, растопленного на сковородке, когда он превращается в карамель. Смотреть на его цвета – это все равно что смотреть, как работает его мозг. Острый, сосредоточенный, напряженный ум превращает грубости в нечто мягкое. Решения обдумываются. Мысли текут неторопливо, тянутся, как сироп.
— Клянусь чем угодно — я здесь ни при чем!
Сейчас он не тревожится. Или тревожится не сильно. Я вижу, как иногда от тика у него дергаются плечи, но в общем он спокоен.
— Как бы не так. — Улисс коротко улыбнулась, сверкнув зубами, которые по контрасту с ее черной кожей казались ослепительно белыми. В ее улыбке не было, однако, ничего, кроме презрения.
Эсме делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Ее пурпурный цвет не такой яркий, как был, когда она занималась со мной: с Госпелом ей не нужно так же высокомерно обозначать свою территорию. В это время я наблюдаю за ее пурпурным, жду, что он станет ярче, сосредоточеннее, но происходит нечто странное. Появляется серый, даже, пожалуй, дымчато-белый. Ярко-пурпурный и дымчато-белый. Я наблюдаю за дымкой, размышляя, откуда она взялась и что означает.
— Да погодите вы!.. — Дикси Мей взмахнула рукой, призывая обоих к молчанию. — В этом послании действительно есть что-то очень странное. — Несколько секунд она неподвижно смотрела на экран, чувствуя, как холодеет у нее в груди. Когда ей было семь лет, отец и мать действительно построили ей прелестный домик в ветвях платана на заднем дворе. Домик очень понравился Дикси, и два года она была принцессой Тарзаной из Тарзаны. Но название домика — Тарзанарама — было ее самым большим секретом, который она не открывала никому. Когда Дикси Мей исполнилось девять, она сожгла свой чудный домик — сожгла намеренно, в сильнейшем приступе раздражения. К сожалению, она не подумала о том, что пламя может выйти из-под контроля. Дерево сгорело; больше того — едва не сгорел дом, в котором Дикси жила с родителями. На протяжении почти двух месяцев после этого случая она оставалась до отвращения послушной девочкой.
Она стоит у его головы, спиной ко мне, так что приходится подвинуться, чтобы лучше видеть. Она просит его глубоко дышать, считает до трех, когда он вдыхает, и до пяти, когда выдыхает. С цветами Госпела абсолютно ничего не происходит. Она стоит у его головы и плеч десять минут, закрыв глаза и протянув вперед руки. Я жду, что появится цвет жара, о котором она говорила, но между ее руками и его плечами ничего, совсем ничего нет. Она двигается к его грудной клетке, потом дальше, вдоль всего тела.
Улисс внимательно прочла послание.
Через двадцать сводящих с ума минут, за которые ничего не происходит, она мягко произносит: «А теперь я заблокирую энергию».
— Это какой-то сексуально озабоченный придурок, — изрекла она наконец и похлопала Дикси Мей по плечу. — Форменный псих. Во всяком случае, его тон мне не нравится.
Она сильно машет руками, как будто отгоняет муху. Его цвет начинает разбрызгиваться. Кое-что прилипает ей на руки. Она промокает их, цвет отскакивает и опять садится на Госпела. Она разделяет медовый на оранжевый и желтый. Дальше желтый делится на разные оттенки, становится светлым, резким, чистым, ясным, ярко-канареечным, и все это происходит, пока она стоит над ним, как шеф-повар из китайского ресторана, исполняющий искусный трюк с ножами. Раз-раз-раз – и цвета делятся, разлетаются по комнате. То же самое происходит с оранжевым; бледно-оранжевая капля висит у его колена. Это сбивает с толку. Сейчас она похожа на девочку, которая, балуясь, разбрызгивает краски. Капли летят по всей комнате. Я еле сдерживаюсь, чтобы не ворваться туда и остановить ее безумное шоу.
Дикси Мей кивнула.
Но вот ловля мух, рубка ножом и разбрызгивание красок заканчиваются. Она тихо произносит его имя, но он не шевелится.
Не шевелится.
— Этот проныра бьет по самым слабым моим местам.
Глаза у него не открываются. У меня колотится сердце. Я несусь вдоль стены к двери домика и открываю ее чуть ли не ногой.
– Что вы с ним сделали? – ору я не своим голосом; распахнутая дверь ударяет о стену.
«Включая мое любопытство», — добавила она мысленно.
Она испуганно вскрикивает.
Ее отец был единственным на свете человеком, который знал или, по крайней мере, догадывался, отчего произошел тот пожар, однако у него уже давно (фактически — четыре года) не было адреса Дикси. К тому же он никогда бы не стал писать дочери в таком пренебрежительном, сексуально-агрессивном тоне.
Госпел садится на кушетке. Он видит меня, широко улыбается и говорит:
Виктор переводил взгляд с Дикси на Улисс и обратно. Казалось, тот факт, что все подозрения с него сняты, не на шутку задел его за живое.
– Я заснул.
Потом переводит взгляд на Эсме и спрашивает:
— Как вы думаете, кто это может быть? — спросил он.
– Заснул, да?
Эсме кивает, прижимая руки к груди. Я напугала ее.
— Что значит — кто? О ком вы, ребята? — Перегнувшись через загородку, в кабинку заглянул Дон Уилсон, и Дикси подумала, что еще немного, и в кабинке Виктора соберутся все, кто работает сегодня в большом зале.
– А что было-то? – спрашивает он, медленно спускает ноги с кушетки, смотрит то на меня, то на нее скорее весело, а не беспокойно, понятия не имея, какой опасности она его подвергала.
— Если у тебя все в порядке со слухом, — откликнулась Улисс, — ты должен сам знать, о ком мы, Дон. Кто-то пристает к нашей Дикси Мей.
Я свирепо взираю на нее, чувствуя физическое отвращение. Нас разделяет только воздух, но он не дает мне подойти к ней, как будто отталкиваются два магнитных полюса. Да я вовсе и не хочу подходить. Наоборот, хочу уйти из этой комнаты, подальше от нее.
— Доложите обо всем Джонсону, и дело с концом. Сегодня наш первый рабочий день, так что лучше не отвлекаться на пустяки.
– Пошли, – говорю я.
Эти слова вернули Улисс на землю. Как и Дикси Мей, она видела в своей нынешней работе последнюю реальную возможность получить нормальную профессию.
– Да я ничего и не почувствовал, – говорит Госпел, спрыгивает на пол и засовывает ноги в свои кроссовки. Он приземляется жестковато и, выпрямляясь, немножко прихрамывает.
— Послушайте, скоро обеденный перерыв, — сказал Дон, и Дикси Мей бросила взгляд на часы. В самом деле, до обеда оставалось всего ничего. — Мы можем поговорить об этом странном послании в столовой, а потом вернуться и доработать оставшиеся часы, как положено. Помните: сегодня кончается наша первая неделя здесь, впереди выходные. Или вы уже забыли, что вечером у нас мероприятие?…
Я беру его за руку и через все спортивные площадки тащу обратно в школу, а он старается не потерять кроссовки, которые не успел зашнуровать.
– Что такое? – весело, а вовсе не взволнованно спрашивает он. – Что случилось-то? Я думал, ты ее убьешь. Она что-то не то сделала?
Действительно, сегодня вечером Дон Уилсон устраивал для друзей вечеринку в доме своих родителей в Лос-Анджелесе, и Дикси Мей невольно подумала о том, что за всю неделю это первый раз, когда они покинут кампус «ЛотсаТеха».
Он моргает раз, другой. Голова у него откидывается назад, и он бормочет:
— И верно! — образованно подхватила Улисс. — Дикси Мей, у тебя будет целых два дня, чтобы догадаться, кто прислал тебе эту грязную записку, и подготовить достойный ответ.
– А член мой она случайно не трогала?
Дикси Мей снова взглянула на поле «Предыдущий респондент». Нет, это было просто невозможно. Никто здесь не мог знать, как прозвали ее подруги в колледже. Не то чтобы Дикси отличалась какой-то особой распущенностью, просто мужчины так и липли к ней… а ей не всегда хватало решимости отказать.
– Нет! Что ты! Ничего такого даже близко не было. Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.
— Я… я не знаю, — сказала она. — Если мейл пришел по внутренней сети, следовательно, автор — кто-то из сотрудников «ЛотсаТеха». Что ему нужно?…
– Да нормально. Как раньше, в общем. Заснул, и все. Расслабился. Слушай, мне очень нравится, что ты мой рыцарь в сверкающих доспехах и что ты держишь меня за руку, но только у меня сейчас футбол. Мне сюда.
В задумчивости она поглядела в окно. Кабинка Виктора была расположена так же, как и ее рабочее место, поэтому вид ничем не отличался от картины, которую она наблюдала из своего окна. Другим было только ее настроение. Теперь Дикси Мей знала, что там, в одном из белоснежных корпусов, больше похожих на загородный пансионат или роскошный кантри-клуб, а вовсе не на филиал крупнейшей в мире корпорации, скрывается мерзкий, похотливый ублюдок. Подонок, который затеял с ней игру в загадки.
– А… – Я стараюсь высвободить руку, но он прямо висит на ней и улыбается во весь рот. Он целует меня, но быстро, легко, наши губы лишь чуть касаются, потому что нам этого не разрешено. Он наконец отпускает меня, и я в одиночестве возвращаюсь в школу.
Несколько секунд все молчали, и это неожиданно помогло. Дикси Мей вдруг сообразила, на что она смотрит. Чуть ниже по склону стоял еще один корпус. Отсюда, из окна, ей была видна только верхняя часть третьего этажа, но это было не главное. Главным был четырехзначный номер, выведенный золотой краской на всех четырех углах здания. Этот корпус имел номер 0999.
– Потом поговорим, ладно? – кричит он мне вслед.
«666 — это перевернутое 999», — вспомнила Дикси Мей и даже подскочила на стуле.
– Ладно, – отвечаю я, не оборачиваясь.
— Господи, Улисс, смотри: номер 999! — Дикси Мей показала рукой за окно.
Но кровь во мне кипит, а сердце колотится, стоит вспомнить ярко-пурпурный и дымчато-белый этой самозванки. Я не могу сдерживать свою ярость. Я даже не пробую те дыхательные техники, которым она меня научила. В этот раз меня не собьешь. Я не хочу успокаиваться; чтобы усмирить гнев, есть только один способ. Я иду в туалет, беру рулон туалетной бумаги, отправляюсь на парковку и обматываю бумагой машину Эсме. Один слой, другой, третий; я расходую весь рулон, какие-то дети смотрят на меня и весело ржут.
— Может быть, это просто совпадение.
– Шпилька есть?
— Вряд ли… — Дикси Мей бросила быстрый взгляд на Виктора.
Кто-то радостно протягивает мне ее.
Подстроить что-то в этом роде было вполне в его характере. Но нет, одернула она себя. Тот, кто прислал ей этот мейл, знал слишком много.
На ветровом стекле я царапаю: ВРУШКА. Четко, ясно, разборчиво.
— Пожалуй, — сказала Дикси Мей, — сегодня вместо обеда я немного прогуляюсь.
Потом я узнаю, что Госпел недолго играл тогда в футбол. У него разболелось колено, то самое, к которому она подвесила капельку бледно-оранжевой энергии.
* * *
— Это глупо, — возразил Дон. — Конечно, кампус «ЛотсаТеха» открыт для всех, но если мы будем ходить в соседние корпуса, да еще без достаточных оснований…
– Здравствуйте! – радостно произносит мужчина у моей двери. – Меня зовут Говард Хиггинс.
— В крайнем случае меня просто выставят вон.
Он протягивает мне листовку, и я улыбаюсь. Прислоняюсь к дверному косяку. Сейчас поприкалываемся.
— Прекрасное начало головокружительной карьеры, — едко заметил Дон. — По-моему, вы не понимаете, как нам всем повезло. Ведь никто из вас еще никогда не работал в отделе технической поддержки. — Он с вызовом посмотрел на Улисс и Дикси. — А вот я работал и должен сказать откровенно: по сравнению со всеми прежними мечтами, «ЛотсаТех» — это настоящий рай. У каждого из нас есть собственный кабинет; кроме того, на территории расположены теннисные корты, бассейн и клуб здоровья. Честное слово, здесь к нам относятся не хуже, чем к системным программистам, каждый из которых ценится буквально на вес золота. А главное, никто нас не торопит. Во всяком случае, мне кажется, что времени, чтобы подготовить квалифицированный и точный ответ на любой самый сложный вопрос, нам дают достаточно. — Он покачал головой. — Нет, что ни говори, а «ЛотсаТех» действительно поднял техническую поддержку на качественно новый уровень, просто вы не в состоянии этого понять. И даже готовы рискнуть всем ради какого-то глупого каприза. — Дон с упреком посмотрел на девушек и Виктора. — Словом, как хотите, а я пойду обедать, потому что существует определенный порядок… И от нас ждут, что мы будем придерживаться установленных правил.
– Это информация обо мне. Я работаю тут, у вашего соседа, только что закончил работу и заметил, что и вам на крыше нужно кое-что подлатать. А у нас как раз от прошлого заказа материалы остались, так что я могу сегодня же все сделать со скидкой, если вам это интересно. Я бы посоветовал не тянуть, а то потом только хуже будет, – произносит он и озабоченно смотрит наверх.
– А вы в каком доме работали?
Некоторое время все смущенно молчали. Улисс вышла в проход и смотрела, как Дон и остальные операторы один за другим потянулись к лестнице, чтобы спуститься в столовую. Потом она вернулась.
– В двадцать пятом.
— Я пойду с тобой, Дикси Мей, — сказала она. — Но… ты не думаешь, что Дон прав? Может, отложим наш поход хотя бы до будущей недели, а?
– Ага, значит, у Джонстонов.
– Вообще-то я их фамилию не запомнил. Там мой коллега всем командовал. А как вас зовут, кстати? – спрашивает он и широко улыбается.
Она считала, что предает подругу, и лицо у нее было виноватым. По характеру Улисс Грин была очень похожа на Дикси, только здравого смысла у нее побольше.
– Минни, – отвечаю я. – Что вы у них делали?
– Водосточные трубы чистил. Знаете, когда листья и всякий мусор забивают водосточные трубы так, что вода из них переливается, крыша может загнить, и у вас как раз такая беда. Пойдемте, покажу.
Дикси Мей упрямо тряхнула головой. Она чувствовала, что если промедлит хотя бы пятнадцать минут, ее собственный здравый смысл возьмет верх над желанием найти придурка, приславшего ей эту оскорбительную записку.
Я почти не сомневаюсь, что он выдумывает все это на ходу: и что работал у соседей, и что мою крышу нужно чинить.
— Я тоже пойду с тобой, Дикси Мей, — неожиданно сказал Виктор. — Чую, здесь наклевывается материал для отличной статьи.
Я выхожу вместе с ним из дома и смотрю на крышу.
Дикси улыбнулась Улисс и протянула ей руку.
– Лучше всего чистить два раза в год. Раз весной, раз осенью. Я знаю – вы на свои водосточные трубы внимание вряд ли обращаете, но мы для этого и работаем. Если сегодня будем чистить, то все сделаем со скидкой, а потом, осенью, еще раз заглянем. Тут тянуть не надо, это я вам точно говорю. Но дело хозяйское, дело хозяйское, дорогая.
— Знаешь, лучше иди на обед и ни о чем таком не думай. Ладно?
– Сколько?
Но Улисс все еще колебалась, и Дикси Мей поспешно добавила:
Он, надув щеки, произносит:
— …А если мистер Джонсон спросит, где я, ты расскажешь ему, какой я уравновешенный и надежный работник.
– Я бы сотенку взял. Наличными. Так-то раза в два дороже стоит.
— О\'кей, Дикси, я сделаю все, что будет в моих силах. — Предложение не обмануло Улисс, однако в такой формулировке оно не ущемляло ее достоинства.
– У меня наличных нет.
Когда Улисс ушла, Дикси Мей повернулась к Виктору.
– А я бы с вами до банкомата прогулялся. Я как раз кофейку иду попить.
— Так… — сказала она. — Если хочешь, чтобы от тебя тоже была польза, распечатай-ка мне этот долбаный мейл.
Я отвечаю с улыбкой:
* * *
– Спасибо, не надо.
Они вышли на улицу через боковую дверь. У крыльца стоял торговый автомат с газировкой и сластями, и Виктор набил карманы «провизией в дорогу», после чего оба зашагали по холму вниз.
— Жарко сегодня, — заметил он, жуя шоколадный батончик.
– Так я вас на следующий раз запишу. Минни, правильно?
— Да, — согласилась Дикси. Начало недели, как часто бывало в июне, выдалось пасмурным, но сегодня облака разошлись. Солнце палило вовсю, и Дикси невольно подумала о том, каким приятным и свежим был хорошо кондиционированный воздух в кабинках «ЛотсаТеха». Здравый смысл в ее душе еще не возобладал, но дело к тому шло.
– Да. Мин-ни. По-моему, вы к нам уже заходили, – отвечаю я. – С мамой разговаривали.
Время от времени я признаю ее официальную роль, что там говорить.
Виктор запил шоколад «Доктором Фризом» и забросил жестянку в подступавшие вплотную к дорожке заросли олеандров.