Мы поехали навестить ее на 125-кубовой «ямахе». Товарищ вел мотоцикл туда, я – обратно. Сам я ехать не хотел, но он попросил меня составить компанию – не знал, о чем с ней говорить один на один. До тех пор ни я, ни он в больнице не были ни разу и с трудом представляли, что это за заведение.
Он хотел сказать еще что-то, но неожиданно раздался тихий, чуть слышный хлопок, и Дрозда резко развернуло, будто он столкнулся с несущимся на большой скорости невидимым автомобилем.
Пользуясь моментом, Андрей, который уже пришел в себя от столь неожиданной новости, гибким движением освободился от захвата Дрозда и отскочил в сторону.
По пути он завернул в кондитерскую и купил коробку шоколада. Я одной рукой держался за его ремень, другой прижимал к себе эту коробку. Стоял жаркий день, наши майки несколько раз промокли от пота, а затем высохли на ветру, так что от нас несло, как от скотоводов. По пути туда он пел какие-то жуткие песенки. На заднем сиденье мне едва не делалось дурно от запаха его пота.
Дрозд выронил пистолет и с недоумением глянул на свою левую руку, которая была раздроблена пулей большого калибра. Похоже, боль еще не пришла, и вид крови, льющейся из раны, удивил его.
– Здорово, Анубис! – послышался чей-то веселый голос.
Прежде чем нырнуть в ворота больницы, мы съехали к берегу моря, решив передохнуть под деревьями. Море в ту пору было грязным, лето близилось к концу, поэтому купались немногие. Мы просидели на берегу четверть часа, курили и болтали. Я представил, во что превратился шоколад, но кому какое дело.
Андрей обернулся и видел высокого, хорошо сложенного мужчину, который приближался к ним широким размашистым шагом. В руках он держал пистолет с глушителем.
Отец рассмеялся. Он уже полностью пришел в себя и на его лице вновь появился румянец. Вернее, кожа приняла свой обычный смуглый оттенок, чем отличалась вся наша семья.
– Тебе не кажется странным? – спросил он. – Что мы сейчас здесь вот так, вдвоем?
– Что-то ты побледнел, друг ситцевый, – продолжал говорить мужчина, подойдя к Дрозду вплотную. – Аль не можется? Ну, извини, ситуация… Ты чего это на пацана набросился? Стволом размахиваешь…
Нехорошо мальцов пугать.
– Волкодав… – Дрозд пытался зажать рану другой рукой.
– А чего странного?
– Правильно сделали, – ответил он. – Иначе пошел бы ты в науку, а там лентяям и лежебокам делать нечего. И мучился бы я с тобой, продвигая тебя, благодаря своим связям, по служебной лестнице.
Глаза у него были, как у загнанного зверя.
– Я и сам понимаю, что ничего. Но все-таки странно как-то.
– Вот блин, узнал все-таки… Чай, в картотеке \"конторы\" рылся? Ушлый ты тип, Анубис. И скользкий, словно угорь. Как твои уши, уже не болят?
– А это, конечно, противоречит твоим жизненным принципам, – подхватил я с иронией.
– В каком смысле? Он покачал головой:
– Так это был ты!?
– Не знаю… Ну, например, место, время. Восемь лет прошло. Этого товарища уже нет – он умер.
– А кто еще может надавать по мордам знаменитому Анубису? Только Волкодав. – Мужчина раскатисто хохотнул. – Фирма веников не вяжет…
Отодвинув стул, я купил у кассирши талон на кофе, отдал его официантке и вернулся за стол наблюдать за морем. Принесли вторую кружку кофе, а с ней – пластмассовый стаканчик с сахаром и сливками в пакетиках. Сначала я взял сахар, высыпал его в пепельницу, сдобрил сливками и перемешивал окурком до однородной кашицы. Зачем это сделал, сам не знал. Даже не так – некоторое время я просто не замечал, что делаю. А поймал себя на этой мысли, только увидев жуткую смесь пепла, сахара и сливок. Иногда бывает. Когда не в силах сдержаться.
– Скажем так – противоречило. Нынче мы все здорово изменились. Даже академики и профессора. Деньги, деньги – вот самое страшное зло в мире. Диссертации покупаются, должности – тоже… До чего дошло – студенты должны платить за сдачу экзаменов! Мерзость…
– Ты пришел сюда… с группой захвата?
Словно проверяя баланс тела, я взял кружку обеими руками, прильнул губами и неспешно отпил. Удостоверился, как горячий кофе заструился изо рта в горло, оттуда дальше по пищеводу. Затем ощутил, как целиком помещаюсь в собственном теле. Распластал руки по всей ширине стола, убрал их. Проследил, как секунды ручных электронных часов меняются от 01 до 60.
– Пап, не растекайся мыслию по древу. Давай про деда.
– На кой она мне? Как видишь, я и без \"торпед\" справился. Чего проще – попасть в такую крупную неподвижную мишень с \"вальтера\" твоей любимой Рафы. Машинка – что надо.
Не понимаю.
– Он как увидел эту монету, так сразу и схватил ее. Где взял? – спрашивает. И вижу, что очень волнуется. С чего бы? Я объяснил. Он немного успокоился, положил ее в карман и ушел, пообещав вернуть. Даже не сказав, по какому делу приходил. С той поры я больше монету не видел. А затем через какое-то время он сказал мне, что монета тю-тю. Вот и вся история. Но самое главное: перед тем, как забрать этот талер, он положил его на стол и попросил, чтобы я передал ему монету из рук в руки. Странный у нас был дед…
– Значит, ты и Рафу…
Что бы я ни извлекал из памяти, стоящих фрагментов не оказалось. Ничего особенного. Товарищ просто поехал в больницу навестить подругу, а я составил ему компанию. Больше никаких происшествий. Как память ни напрягай.
Еще какой странный, подумал я. Похоже, дед сразу определил, что от этого талера за версту тянет колдовством. Уж в чем, чем, а в этом дед разбирался почище всяких там шаманов и экстрасенсов.
Она была в голубой пижаме. Новой свободной голубой пижаме. На нагрудном кармане инициалы JC. Что это за JC, задумался я. В голову приходило только Junior College или Jesus Christ. Но то было название фирмы-производителя.
– Конечно. Нашел кого посылать… У твои волчар на меня зубы еще не выросли. А уж с бабой справиться – плевое дело.
Но как монета попала к Жовтобрюху? Это был вопрос…
Мы втроем расположились в столовой. Курили, пили колу, ели мороженое. Она была голодна и съела два сладких пончика, запивая какао, сдобренным густой пеной. Но все равно не наелась.
– Не очень заносись…
– Эдак ты до выписки растолстеешь как поросенок, – изумился товарищ.
– Я всего лишь занимаюсь констатацией фактов.
– Да ладно! Надо поправляться! – ответила она.
Глава 14
– Ты меня арестуешь?
Пока они разговаривали, я смотрел в окно на олеандр. Офомный олеандр – он сам по себе походил на небольшую рощицу. Слышался шум волн. Оконные ручки проржавели от соленого морского ветра. Подвешенный к потолку древний вентилятор гонял теплый воздух. В столовой витал запах больницы. Он чувствовался и в еде, и в напитках, словно все они между собой сговорились. Я оказался в больнице впервые в жизни, и от этого запаха мне стало тоскливо.
Я переночевал у родителей. Мать не отпустила меня, на ночь глядя. Да я и сам не хотел. Хорошо, когда есть кому голову положить на плечо… Я любил своих стариков, хотя сыном был, мне кажется, никудышным.
– Размечтался… – Волкодав хищно осклабился. – А потом меня по следователям затаскают. Почему, да отчего… Нет, Анубис, я не могу так рисковать. Для некоторых и тюрьма – проходной двор. А мне лишних врагов не нужно. Я теперь на пенсии и хочу жить спокойно.
На пижаме подруги было два нагрудных кармана, из одного торчала маленькая ручка. Такие продают в киосках на вокзалах. Когда подруга наклонялась вперед, в разрезе пижамной куртки виднелась плоская незагорелая грудь. От одной мысли, что под грудью или где-то в ее глубине сдвинулась кость, становилось не по себе.
Видимо, Дрозда не держали ноги, и он со стоном сел.
Родные пенаты действовали на меня как патентованное снотворное. Я уснул, едва голова коснулась подушки. И проспал до девяти утра. Отец давно уехал на работу – за ним приезжала шикарная черная «ауди» – а мать гремела посудой на кухне. Она, как обычно, стряпала что-то вкусненькое.
Пытаюсь вспомнить, что же было дальше? Пил колу, смотрел на олеандр, думал о ее груди. А потом?
– Я перевяжу! – бросился к нему Андрей.
Только приняв душ, я вспомнил, что вчера вечером хотел позвонить матери Лизаветы. Ругая себя последними словами за душевную черствость, я набрал уже хорошо запомнившийся номер.
Я устраиваюсь удобнее на пластиковом стуле и, подпирая рукой щеку, перебираю слои своих заурядных воспоминаний. Словно ковыряю в пробке кончиком острого ножа.
– Слушаю! – раздался на другом конце провода почти крик.
– Постой! – придержал его за рукав мужчина, которого Дрозд называл Волкодавом. – К этой гадюке нельзя близко приближаться. На последнем вздохе укусит.
Но как бы я ни думал, память обрывалась на «кости ее незагорелой груди». Дальше – ни-че-го. Видимо, впечатление оказалось настолько глубоким, что время остановилось именно на нем.
Андрею было жалко Дрозда, но он послушался.
В ту пору я внутренне никак не мог понять, зачем нужно вскрывать плоть ради какой-то кости. Ну, то есть, врачи сделали надрез и, засунув внутрь пальцы в перчатках, сдвинули кость, затем наложили шов, и находившаяся там мышца заработала вновь.
Я сокрушенно вздохнул – это была не Бет.
Волкодав обернулся к дворнику, который все это время не сводил глаз с Андрея.
– Ерш, ты чего такой смурной? Здорово, дружище! Сколько лет не виделись… Я думал, что тебя уже нет в живых.
Разумеется, лифчика под пижамой не было. С чего бы его надевать? Поэтому когда подруга нагибалась, в разрезе проглядывала ложбинка меж ее грудей. Я сразу же отвел глаза. О чем думать, я не знал.
– Здравствуйте. Никита…
– Волкодав…
Незагорелая плоская грудь.
– Я узнала…
Андрей от неожиданности вздрогнул – это заговорил дворник. Нет, не дворник – его отец! Голос у него был сильный и в то же время несколько глуховатый.
Вспомнил! Потом мы говорили о сексе. Рассказывал товарищ. Весьма щекотливую историю о моем фиаско: как я прибалтывал одну девчонку, повез ее на море и пытался раздеть. Так, пустячок, но он рассказывал с прикрасами и так интересно, что мы покатывались со смеху.
– Узнал… – Волкодав расплылся в широкой улыбке. – Значит, будем жить. Слушай, а что ты делаешь в этой печальной обители?
Голос матери моей подружки мгновенно стал невыразительным и безжизненным. Все понятно. Можно и не спрашивать. Елизавета еще не объявилась. Но я все-таки продолжил разговор:
– Не смеши, – говорила она через силу, – а то у меня грудь до сих пор болит.
Он подошел к дворнику совсем близко и заглянул ему в глаза.
– Вам… никто не звонил?
– В каком месте? – спросил он.
– Вот те раз… Ты никак плакать собрался? Брось… Но, если честно, я и сам рад нашей встрече до слез.
– Нет. Извините…
Она надавила пальцем поверх пижамы над сердцем чуть правее левой груди. Товарищ что-то сострил, и она опять рассмеялась. Я тоже не выдержал и прыснул, потом закурил и разглядывал дальше пейзаж за окном.
И в это время раздался хриплый, каркающий голос Дрозда-Анубиса:
И телефонная трубка забибикала «отбой».
– Умри, сволочь!
Неужели отец не ошибся в своем предсказании, думал я, холодея, и Лизавету убили? Но ведь она не живет в нашем подъезде… Значит, ее всего лишь похитили. Как ее спасти? И возможно ли это в принципе? Ведь она сейчас неизвестно где и с кем.
Смотрю на часы – без четверти двенадцать. Брата еще нет. Подходит время обеда, и столовая заполняется народом. Некоторые в пижамах и с бинтами на голове. Мешаются запахи кофе, обеденных бургеров и жареных стейков, подобно дыму, они окутывают все помещение. Маленькая девочка что-то настойчиво требует у мамаши.
Нож летел Волкодаву прямо в сердце. Он уже не успевал ни отклониться, ни вообще что-либо предпринять.
Мне захотелось закричать, и я стиснул зубы до скрежета. Какая сволочь ее умыкнула!? А что это так, у меня уже не было ни малейших сомнений.
Моя память окончательно погружается в небытие. И лишь на уровне глаз плавает гул, похожий на стелющийся дым.
И тут случилось невероятное. Рука Ерша метнулась вперед стремительней атакующей змеи, и нож словно прилип к его заскорузлой мозолистой ладони. А затем он полетел обратно.
Надо что-то делать, надо делать, надо…
Иногда в моей голове начинается неразбериха из-за самых простых вещей. Например, почему люди болеют. Едва сдвигается кость. Или что-то не ладится в ухе. Или некоторые воспоминания беспорядочно забивают голову. Болеют люди. Болезнь поражает тело, между нервов затирается маленький камешек, плоть тает, и кости выпирают наружу. И еще – дешевая ручка в кармане ее пижамы.
Анубис умер, так и не поняв, как вышло, что клинок резко изменил траекторию и воткнулся ему в горло.
Шариковая ручка.
– Ника!
Захрипев, он конвульсивно дернулся несколько раз и затих.
Я опять закрыл глаза и глубоко вдохнул. Взял пальцами кофейную ложку. Прежний гул отчасти приутих. Она что-то рисовала этой ручкой на обратной стороне бумажной салфетки. Стоило ей наклониться, и моему взгляду открылась белая ложбинка меж ее грудей.
– Да, мама.
– Ерш… Братишка… Я перед тобой в долгу. – Волкодав был ошеломлен. – Ни фига себе… Анубис, сукин сын! Чтоб ему гореть в аду! Я тебе говорил, парень, – сказал он, обращаясь к Андрею, – что он опасней змеи.
Она рисовала картинку. Бумажная салфетка оказалась слишком мягкой для рисования, и кончик стержня постоянно цеплялся за волокна. Но она продолжала увлеченно рисовать. Когда она забывала порядок линий, то давала руке отдохнуть и грызла зубами колпачок. Правда, грызла мягко, не оставляя на пластмассе следов.
– Иди завтракать.
Кстати, что у вас тут за разборка была? И как тебя угораздило примкнуть к компании этого христопродавца?
Она рисовала холм. Сложной формы холм. Такие встречаются на иллюстрациях в учебниках по древней истории. На холме стоит маленький дом. В доме одиноко спит девушка. Вокруг дома – заросли слепой ивы. Это слепая ива усыпила девушку.
– Уже иду…
По-моему, ты еще чересчур молод для той работы, которой занимался Анубис. Или я не прав?
– Слепая ива? – спросил товарищ.
Позавтракав, я ушел. Предостережение отца не выходило из головы. Мне казалось, что за мной по-прежнему следят, но как я ни проверялся, а топтуна все равно не заметил. Может, его и не было. Однако, нервы мои уже были не то, что раньше. Они едва не звенели от напряга, как металлические струны.
– Есть такой вид ивы.
– Волкодав! – окликнул его Ерш. – Это… это мой сын. Сын!
Я начал бояться. Чего? А фиг его знает. Наверное, своей тени.
– Ни разу не слышал.
– Что-о-о!? – У Волкодава глаза полезли на лоб. – Ты что несешь, дружище? Сын… – Он всмотрелся в лицо Андрея. – А и правда, сходство есть… И брови твои, и овал лица, и разрез глаз… а подбородок? Как же я это сразу не заметил, а, Ерш?
Ничто вокруг меня не предвещало каких-либо мрачных коллизий. Ярко светило солнышко, клумбы радовали цветочными коврами, а скверы – молодой зеленью, юные мамаши катали своих детишек в колясках, толстый мужик в шляпе, похожий на бульдога, выгуливал крохотную болонку с розовым бантом на ошейнике (надо было видеть эту идеалистическую картину), чирикали воробьи, хлопотливо подбирая с тротуара хлебные крошки…
– Я сама придумала, – улыбнулась она. – Маленькая муха, окунувшись в ее пыльцу, влетает в ухо девушки и… усыпляет ее.
Он обернулся – и смущенно застыл, старательно пряча мгновенно повлажневшие глаза.
И нарисовала слепую иву на другой салфетке. Ива была размером с азалию. Зелень толстых листьев плотно окружает распустившиеся цветки. Эти листья зеленые и похожи на скопление хвостов ящериц. За исключением мелких листьев, слепая ива ничем не походила на иву обычную.
Ерш, закрыв лицо, руками, плакал навзрыд. Он присел на корточки и выл, как раненый зверь, кусая губы и руки.
В общем, все было как обычно. Нормальная городская жизнь. Если зло где-то и таилось, то о нем обыватель обычно узнавал в последнюю минуту, о наступлении которой он не имел ни малейшего представления.
– Есть закурить? – спросил меня товарищ. Я положил на край стола промокшую от пота пачку «Шорт Хоуп» и спички и отправил ему щелчком. Он взял одну, подкурил и тем же способом отправил остальное назад.
Но это были слезы облегчения, раскаяния и радости – всего понемногу. Ерша покинуло тяжкое бремя, которое он носил в своей душе столько лет, бремя, превратившее его в зверя и надолго замкнувшее уста.
Но я-то знал… Я не мог не поверить отцу. Что-то должно случиться… Должно случиться! В нашем доме… Когда? Неизвестно. Скоро… Скоро – это понятие растяжимое.
– С виду ива маленькая, но корни уходят очень глубоко, – пояснила подруга. – Вообще-то, достигнув определенного возраста, она перестает расти вверх, и начинает расти только вниз и вниз. Будто питается темнотой.
– Ну, эта муха влетает в ухо девушки и усыпляет ее пыльцой? – сказал товарищ. – А что она делает дальше… эта муха?
Нет ничего хуже ожидания!
– Ест плоть… в ее теле… конечно же… – сказала она.
Эпилог
Возле дома меня уже встречали. Я только вздохнул – опять этот опер, Ляхов. И он был не один, а с сотрудником, судя по юному лицу, рангом пониже. Неподалеку стояла милицейская машина, откуда на меня настороженно смотрели водитель и мужик в роговых очках. Интересно, кто он? На мента вроде не похож…
– Фу-у!
Не могу без волнения вспоминать картину, которую увидел, когда привез Ерша – или Андрея Карасева – в больницу, где лежала его выздоравливающая жена. Он приехал вместе с сыном, который не сводил с него сияющих и одновременно встревоженных глаз – словно боялся, что его отец вот-вот исчезнет или превратится в призрак.
– Мы вас заждались, – довольно неприветливо сказал майор. – Пойдемте…
Я не в состоянии описать все перипетии встречи любящих сердец. Для этого нужно быть гением от литературы. А я всего лишь бывший служака, волею случая ставший бизнесменом.
– Куда?
Точно… Она по заданию на летние каникулы сочиняла стихи о слепой иве и просто пересказала нам их фабулу. Историю придумала, взяв за основу свой же сон. И, валяясь целую неделю в больнице, написала нечто вроде поэмы. Товарищ хотел прочесть поэму, но она отказала, объяснив, что нужно доработать мелочи, и вместо этого нарисовала рисунок и рассказала сюжет.
Короче говоря, я потихоньку закрыл за собой дверь палаты, чтобы не мешать людям, и вернулся в свою холостяцкую квартиру.
– К вам домой.
На холм взбирался юноша спасти уснувшую от пыльцы слепой ивы девушку.
В тот вечер я напился до чертиков. А как же – я праздновал очередной день рождения. Ведь Ерш спас мне жизнь.
– Зачем?
– Это я, да? – прервал ее товарищ.
Сколько у меня было дней, похожих на этот… Не счесть. Тот, кто выбирает военную профессию, должен быть всегда готов к таким \"именинам\".
– У вас будет обыск.
Она только слегка улыбнулась и продолжила.
– Вы… вы что? Зачем… С какой стати!? А у вас есть ордер?
Но это радостные мгновения. Лучше бы их не испытывать никогда, но коль пришлось – веселись на всю катушку. И благодари Бога.
– Конечно, – ответил Ляхов. – Вот…
Юноша медленно взбирался на холм, раздвигая заросли слепой ивы, мешавшей ему пройти. Он оказался здесь первым человеком с тех пор, как слепая ива начала буйно разрастаться по холму. Натянув глубже шляпу и отгоняя одной рукой рой мух, юноша шел по тропе. И так далее.
На следующий день, чтобы не мучиться до обеда, я опохмелился прямо с утра и поехал на работу в такси.
Он ткнул мне под нос официальную бумагу с печатью, но я все равно не смог разобрать, что там написано – буквы расплывались. Словно у меня начали слезиться глаза.
– Но пока он добрался до вершины холма, тело девушки уже изъели мухи? – спросил товарищ.
– В каком-то смысле, – ответила она.
– Что ж, коли так, никуда не денешься, – сказал я покорно, все еще пребывая в ступоре, и поплелся впереди неприятной компашки во главе с Ляховым.
Мне больше не хотелось встречать со знакомым инспектором ГАИ, который так ревностно исполняет свой долг.
– В каком-то смысле – печальная история: быть в каком-то смысле съеденным мухами.
Я пришел в себя и начал кое-что соображать только тогда, когда мы вошли в квартиру, и обыск начался. Катализатором моего душевного возрождения послужил Лукич, которого менты пригласили в качестве одного из понятых.
– Ну да, – сказала она и засмеялась.
Конечно же, на работу я опоздал. Пардон – задержался. Начальство ведь не опаздывает, а задерживается.
Он, как обычно, слонялся без дела по двору, не выпуская изо рта длинную сигарету, распространяющую окрест ароматы свободолюбивой Кубы. На моей памяти Лукич был понятым семь или восемь раз. По-моему, со временем это стало его хобби.
– Не думаю я, что эта жестокая мрачная история порадует твоих школьных сестер.
Впрочем, старика можно было понять – он жил один-одиношенек, что вредно сказывалось на его энергичной жизнелюбивой натуре. Поэтому Лукич успевал за день потрепать языком как минимум с двадцатью человеками, куда обязательно входил дворник, уборщица нашего подъезда, тоже большая любительница дискуссий, экипаж мусоровоза, почтальон и бездомный пес Жук, которого прикармливали всем двором.
Она училась в миссионерском женском лицее.
Марья встретила меня с несколько испуганным видом и прошептала на ухо:
– А я считаю, что очень интересно. – Я впервые раскрыл рот. – В смысле – сама сцена.
– В вашем кабинете какой-то высокий чин…
Это была ласковая и очень симпатичная псина неизвестной породы, черная, как смоль, и лохматая. Жук знал всех жильцов дома, а для детей, игравших в песочнице, был охранником.
Она повернулась ко мне и дружелюбно улыбнулась.
– Не понял… Какой чин? И почему ты впустила его в мой кабинет? Наконец, чем, черт побери, занимается наша охрана!? Я что, зря им бабки плачу!?
– Фу-у, – опять повторил товарищ.
Никто из чужаков не мог к ним даже приблизиться, потому что на его пути тут же появлялся злобный оскал Жука. За это пса любили все молодые мамаши, так как они могли болтать, сколько душе угодно, зная, что дети под присмотром такого бдительного и ответственного сторожа.
– Тиш-ше! – зашипела Марья, прикладывая палец к губам. – Это генерал. Говорит, что он ваш друг.
Удостоверение показал… И охрана его пропустила.
– Что они ищут? – шепотом спросил Лукич, приблизившись ко мне на расстояние шага.
– Генерал… – У меня вдруг появилось нехорошее предчувствие. – Добро, посмотрим на этого золотопогонника…
Брат вернулся в двадцать минут первого. С пакетом лекарств и таким лицом, словно не мог сфокусировать взгляд. Прошло некоторое время, пока он, стоя у входа в столовую, нашел глазами мой столик. Брат шагал неуклюже, будто не в силах держать равновесие. Усевшись напротив, он глубоко вздохнул.
Я так и знал! Радость и беда всегда ходят под руку. Единство и борьба противоположностей, или как там глаголет марксистская философия.
– Не знаю.
В кабинете, за моим столом, в моем кресле, сидел мой бывший шеф Кончак. В общем, все вокруг колхозное, все вокруг мое.
– Как это не знаешь!? Ну ты даешь. Спроси. Обязаны ответить. Ну!
– Ну как? – поинтересовался я.
– Проходи, садись, – сказал он с таким видом, словно мы только вчера расстались.
Я понимал Лукича. Ему очень хотелось знать все подробности происходящего. Он не мог себе простить, что не поучаствовал в обыске на квартире убитого Хамовича. Это для него стало трагедией.
– Да, это… – начал было он.
– Наше вам… – буркнул я неприязненно. – Явление святого Варфоломея мальчику-подпаску…
– А ты не изменился, – пытливо посмотрел на меня Кончак. – Все такая же балаболка.
Когда приехала милиция, Лукич был на рынке. Он ходил туда с утра пораньше, чтобы опередить спекулянтов, скупавших у крестьян все подряд, а потом повышавших цены раза в два. Лукич перехватывал деревенские машины, стоявшие в очереди на въезде в рынок, и, как ни странно, ему не отказывали, продавали все, что он просил.
Я ждал в надежде, что он заговорит, но разговор так и не начинался.
– А вот вы стали другим.
Короче говоря, когда он возвратился с покупками, поезд уже ушел. Команду понятых набрали с других подъездов.
– Есть хочешь?
– Это каким же?
– Помолодели, – брякнул я быстро, чтобы мой дурацкий язык не сморозил какую-нибудь дерзость.
И впрямь, подумал я, в чем меня обвиняют? Лукич прав, нужно узнать. Я подошел к майору, который в это время давал какие-то указания мужику в роговых очках (как оказалось, это был эксперт), и спросил каким-то деревянным голосом:
Брат молча кивнул.
– Леща кидаешь?
– В чем я провинился?
– Так ведь с начальством нужно быть вежливым и предупредительным. А вы теперь, насколько я зная, большая шишка.
– Здесь поедим или где-нибудь в городе? Немного поколебавшись, он окинул взглядом помещение.
Кончак хмыкнул, полез в свой дипломат и достал оттуда миниатюрный приборчик.
– Давай здесь.
– Вы обвиняетесь в убийстве гражданина Чарнецкого, – сухо ответил Ляхов.
– \"Клопов\" у тебя тут не наблюдается? – спросил он, включая свою суперсовременную \"глушилку\".
Я подозвал официантку и заказал два комплекса. Брат хотел пить и попросил себе колу. Пока несли еду, он молча разглядывал вид за окном: море и аллею дзелькв, теннисный корт и поливалки, козу и кроликов. Он направил левое ухо в мою сторону, но я так и не заговорил.
– Кого!?
– Кроме тараканов и долгов ничего нет. Но от первых еще можно избавиться, а вот что касается долговых обязательств… – Я сокрушенно развел руками. – Увы, сия зараза отравила мой здоровый организм напрочь.
Прошло немало времени, пока принесли обед. Я очень хотел пива, но в больничных столовых пиво не подают. Делать нечего – я вытащил из подставки зубочистку и привел в порядок заусенцы. За соседним столом приличного вида пара средних лет, поедая спагетти, разговаривала о раке легких у одного из своих знакомых. Как он проснулся однажды утром и стал отхаркивать кровью, как ему вставили в артерию трубку – вот такой разговор. Жена спрашивала, а муж пояснял ей, что рак в определенном смысле сконцентрировал цель жизни этого человека.
– Чарнецкого Вацлава Казимировича, – повторил майор, добавив имя-отчество.
Я вполне обоснованно опасался, что Кончак захочет подоить мою кассу, а потому решил соврать.
Я был сражен наповал. Меня обвиняют в убийстве! Да что же это такое творится!? С ума сойти…
Оказывается, я уже стал жадным, как настоящий бизнесмен…
Чарнецкий… Кто это? Я не знаю такого. Постой, постой… Вацлав Казимирович… Нет, не может быть!!! Не верю!!!
В комплекс входили шницель и жареная белая рыба, а вдобавок к ним – салат, булочка и суп в чашке. Сидя друг напротив друга, мы молча все это ели: пили суп, отщипывали хлеб, намазывали масло, накалывали вилкой салат, резали шницель ножом, накручивали и отправляли в рот гарнир из спагетти. Все это время соседи-супруги продолжали говорить о раке. Муж оживленно объяснял, почему в последнее время увеличилось число онкологических больных.
– Почему гостя не угощаешь? – спросил Кончак. – Или ты дошел до ручки, и у тебя нет денег даже на бутылку? Могу занять.
Это был Князь. По фамилии мы вообще его звали чрезвычайно редко (я узнал ее, только просмотрев – по случаю – списки членов городского общества нумизматов), а что касается имени-отчества, то они звучали лишь на наших торжествах, которые случались раз или два в год.
– Который час? – спросил брат.
– Я всегда знал, что вы добрый человек, – ответил я иронично. – Но на бутылку я как-нибудь наскребу.
Дед убит… Я тупо посмотрел на опера и, не удержавшись на ногах, буквально рухнул в кресло. Ляхов посмотрел на меня с каким-то странным выражением и отошел в сторону. Его место тут же занял Лукич.
Я согнул руку в локте и посмотрел на дисплей. Затем проглотил кусок булочки.
– Ну, чего? – спросил он нетерпеливо.
– Без двадцати час.
– И закуску не забудь. Да побольше.
– Уже без двадцати час, – повторил он.
– Похоже, они не понимают, в чем дело, – сказал брат. – В смысле, почему я не слышу. Говорят, видимых отклонений нет.
– Дану.
– Разумеется, сегодня первый прием – сделали только основные анализы. Подробные результаты будут позже… Сдается мне, лечение затянется.
Я кивнул.
– Врачи все одинаковы. В какую больницу ни приди. Как чего не знают – списывают на других людей. Осматривают ушную раковину, делают рентген, замеряют реакцию, считывают волны мозга, и если ничего не находят, валят все на меня. Мол, в ухе изъянов нет, изъяны во мне самом. Дурдом какой-то. В конце концов начинают еще меня упрекать.
– Но ты ведь на самом деле не слышишь?
– Ага, – кивнул он. – Конечно, не слышу. Я не вру. Брат смотрел на меня, слегка склонив голову. Похоже, сомнения в нем его самого не трогали.
Мы сидели на лавке и ждали автобус. По расписанию он должен был прийти минут через пятнадцать. Дорога вела под горку, и я предложил пройти пешком пару остановок, но брат сказал, что будет ждать здесь. Мол, все равно садиться в один и тот же автобус. Что ж, резонно. Поблизости был алкогольный магазин, и я отправил брата за пивом. Тот опять купил себе колу. По-прежнему стояла хорошая погода, по-прежнему дул свежий майский ветер. У меня пронеслась мысль: что если закрыть глаза, хлопнуть в ладоши, открыть глаза – и все совершенно изменится. Причина тут – ветер, который, помимо разных ощущений на коже, еще и как-то странно шаркал по ней, будто напильником. Дело в том, что у меня такие ощущения бывали и раньше.
– А ты как считаешь? Что ухо то слышит, то не слышит – это на нервной почве? – спросил брат.
– Не знаю.
– Я тоже.
Пока брат теребил лежавший на коленях пакет с лекарствами, я потягивал пиво из поллитровой банки.
– А как это – когда перестаешь слышать? – поинтересовался я.
– Например, когда сбивается настройка радиостанции. Волны то вверх, то вниз. Звук слабеет, а затем пропадает вовсе. Спустя время волна возвращается и становится слышно, но все-таки не так, как у людей здоровых.
– Да, нелегко тебе.
– В смысле, что ухо перестает слышать?
– И это, и другое…
– Правда, я сам это не ощущаю. Нелегко там, или как. Куда больше хлопот от всяких неожиданностей, которые напрямую с глухотой не связаны. Поразительные вещи бывают.
– А-а.
– С такими ушами, как у меня, так или иначе начнешь всему удивляться.
– Ну.
– Не кажется тебе, что это уже смахивает на хвастовство? – спросил брат.
– С чего бы?
Брат опять задумался и потрепал бумажный пакет. Я вылил остаток пива в канаву.
– Ты видел фильм Джона Форда «Форт Апач»? – неожиданно спросил он.
– Нет, – ответил я.
– А я смотрел недавно по телевизору. Классный фильм!
– А-а.
Мы видели, как из ворот больницы выехала зеленая спортивная иномарка, повернула направо и покатила вниз по склону. Внутри сидел мужчина средних лет. Машина сияла под лучами солнца и походила на гигантское насекомое. Я курил, размышляя о раке. Затем – о сконцентрированной цели жизни.
– Кстати, о фильме… – начал брат.
– Ну?
– Там в начале фильма в форт на Диком Западе приезжает известный генерал. С инспекцией или чем-то еще. Его встречает бывалый штабс-капитан, которого играет Джон Уэйн. Генерал приехал с Востока и обстановку на Западе толком не знает. В смысле, про индейцев, что они подняли вокруг форта восстание.
– И что?
– Так вот, приезжает этот генерал. Джон Уэйн его встречает и говорит: «Добро пожаловать в Рио-Гранде».
А генерал ему: «По пути сюда я видел нескольких индейцев. Нужно быть внимательней». На что Джон Уэйн отвечает: «Все в порядке, сэр. Вы заметили индейцев? Считайте, что их там нет!» Я точно не помню его слов, но примерно так. Ты не знаешь, что это значит? Я поперхнулся дымом и закашлялся.
– Наверное, то, что видно обычным глазом, не столь важно…
– Думаешь? – переспросил брат. – Я толком не понимаю смысла этой фразы, но каждый раз, когда мне сочувствуют из-за уха, почему-то вспоминается этот кадр: «Заметили индейцев? Считайте, что их там нет».
Я засмеялся.
– Что, странно?
– Ага, – ответил я. Брат тоже засмеялся.
– Любишь кино?
– Люблю. Но когда ухо не слышит, почти не смотрю. Так что посмотреть удается немногое.
– Когда в следующий раз слух вернется, пошли в кино? – предложил я.
– Точно, – согласился брат, похоже – с облегчением.
Я посмотрел на часы. Семнадцать минут второго. Автобус придет через четыре. Задрав голову, я рассеянно смотрел на небо. Брат поднял мою руку и уточнил время. Когда, как мне показалось, четыре минуты истекли, я взглянул на часы, однако на самом деле прошло всего две.
– Ты не мог бы посмотреть мне ухо?
– Зачем?
– Ну просто так?