– Возможно, ему – ничем. Он все-таки повар, такие люди ценят хорошую стряпню… Но он почти наверняка ответит на их вопросы. Расскажет, сколько нас, какое у нас оружие, и, вполне вероятно, поделится соображениями насчет того, кто из нас на что способен.

– В таком случае нам остается только одно: удивить наших врагов, – сказала Фарида, нехорошо улыбаясь. – Как по-вашему, насколько мы на такое способны?

Их новый лагерь был разбит в четырех верстах от прежнего места и в пяти – от лагеря браконьеров. С самого начала Штофреген настоял на полной определенности: браконьеры должны быть истреблены до последнего человека.

Супруги Волобаевы, воссоединившиеся после размолвки при столь экстремальных обстоятельствах, попытались возразить. Очень слабо. Катишь сказала:

– Но ведь это безнравственно: брать на себя роль судьи и палача.

Фарида, отвернувшись, гневно засмеялась.

– А что вы предлагаете, госпожа Волобаева? – поинтересовался Штофреген у Катишь и тронул себя пальцами за пояс. – Построить тюрьму и, переловив мерзавцев живыми, арестовать их?

Катишь опустила глаза.

– Но соображения гуманизма…

– Господин Волобаев, – Штофреген перевел взгляд на супруга Катишь, – позвольте поинтересоваться: какие книги вы дозволяли читать вашей жене?

Катишь вспыхнула:

– Я читаю книги, не спрашивая разрешения!

– Я обратил свой вопрос не к вам, а к вашему мужу! – перебил Штофреген.

Волобаев пожал плечами:

– Я не следил нарочно, но…

Катишь широко раскрыла глаза и уставилась на “Ласкаря” с испуганным изумлением.

– Ты ему отвечаешь? На подобный хамский… на такой вопрос!..

– В моем вопросе ничего не было хамского, – сказал Штофреген. – И я попрошу вас впредь выбирать выражения. А теперь помолчите, пока мы разговариваем.

– Ну, Екатерина много читает… – промямлил Волобаев.

– В таком случае потрудитесь сделать так, чтобы свои идеи ваша супруга впредь держала при себе, – сказал Штофреген. – Теперь о вашем арбалете. Сколько стрел вы сможете изготовить за ближайшие два-три дня?

– Сотню сделаю, – обещал Волобаев, расцветая. Метафизический “мамонт”, несомненно, возник перед его внутренним взором. Укрощенная Катишь, поразмыслив, прильнула к мужу и тихо вздохнула.

– Эх, – сказал Долгушин, – а ведь я когда-то довольно лихой был парень. Много всякого накуролесил, пока за ум не взялся; а теперь, похоже, судьба мне снова обернуться к тому, с чего начал. – Он помолчал и добавил, обращаясь больше к себе самому: – Может, эдак и молодость вернется.

И, сказав так, стремительно начал стареть.

А Семыкин какой был, такой и остался. На таких ни войны, ни космос, ни одиночество, ни тюрьма, ни женитьба, ни голод, ни пьянство – ничто не действует. По сорок лет пребывают в неизменности, а потом незаметно переселяются в гроб, и что с ними дальше происходит – неизвестно. Однако замечено также, что именно такие, как Семыкин, могут неожиданно вернуться с того света и подать дельный совет непутевому потомку или предостеречь от чего-либо.

А откуда конкретно они возвращаются – никогда не говорят. И выглядят точно так же, как всегда: неказистые, росточка невидного, с мятым личиком и понимающим взглядом.

Дело с питанием на первое время решилось просто: Колтубанова разыскала и разорила лемурьи запасы за зиму – эти зверьки умели заготавливать плоды и коренья, чтобы пережить дождливое и холодное время года, когда лазить по деревьям и вообще выходить из укрытий никому не хотелось. В кладовке нашлось целое море орехов, крупных вяленых фруктов, похожих на дыню, и белых, похожих на жирных червей, корешков, которые по вкусу напоминали сладкую булку с корицей.

– Вы уверены, что у них нет поблизости хлебопекарни? – спросил Штофреген у Колтубановой, разламывая “булку” и протягивая ей половину.

Фарида качнула головой:

– Вам тоже кажется, что они обладают разумом? Когда долго наблюдаешь за животным, начинаешь так хорошо его понимать, что оно в конце концов представляется совершенно разумным существом. Здесь важно не совершить ошибку, – она подняла палец, – и не слишком одушевлять зверя. С другой стороны, мы имеем дело с приматами, обитающими на другой планете. Мы многого о них не знаем. Возможно, они все же обладают разумом. К тому же вопрос о душах животных…

– Звери, конечно, прекрасны, но они по своей ценности несопоставимы с людьми, – вмешалась Катишь.

Фарида даже не посмотрела в ее сторону. Штофреген тоже не сразу ответил, но наконец сказал:

– Из-за человека вся тварь мучается; а если человек еще и истребляет животных так варварски…

– Лично я, если вопрос стоит таким образом, сперва предпочту спасти животное, а уж потом человека, – перебила, не выдержав, Фарида.

Катишь хотела было что-то добавить, но сникла и ушла в шалаш. Штофреген сразу выбросил из головы ее грустный образ.

– Вот что я выяснила, – сказала Фарида. – Сейчас они разведывают новую стоянку лемуров. Действуют уверенно. Идут по тем же следам, что и я. Методы похожие. – Она скрипнула зубами. – Наверняка среди них есть биолог. Думаю, живые лемуры им не нужны. Как только они отыщут стоянку и поставят ловушку.

– Если бы этим биологом были вы, – начал Штофреген.

Фарида дернула уголком рта:

– Я уже думала над этим. Я бы выкопала яму и на дне разлила бы специальную эссенцию. Видите ли, женские особи, готовые к любви, вырабатывают особый запах…

К удивлению Штофрегена, Колтубанова покраснела. “Определенно менуэт, – подумал он. – Впервые встречаю. Редкий экземпляр, редчайший! Биолог – и застенчива…”

– Этот запах должен приманить доверчивых молодых зверей, – завершил Штофреген. – Очень просто.

– Предлагаю воспользоваться их же методом, – сказала Колтубанова, постепенно избавляясь от румянца. – В их яму следует посадить пару зверей, которые своими криками приманят наших браконьеров. А когда те провалятся, – сделать с ними то, что они собирались сделать с животными.

Из шалаша донесся тихий голос Катишь: она разговаривала сама с собой. Должно быть, она и прежде имела эту привычку, но до разгрома базы об этом не знали. Штофреген, впрочем, не считал беседы с самим собой признаком помешательства.

Фарида покосилась в сторону шалаша и заключила:

– Роль попавшегося лемура готова сыграть я. Я умею подражать их крикам.

– Не сомневаюсь, – ответил Штофреген, внимательно глядя на нее. – Вы отдаете себе отчет в том, что это опасно?

– А вы отдаете себе отчет в том, что́ именно вам предстоит сделать?

– Я буду думать о том, что они сделали бы в противном случае с вами, так что моя задача существенно облегчается.

Фарида вытянула свои полные губы и вдруг испустила негромкий курлыкающий звук. Затем, не меняя тембра голоса, пояснила:

– Вот так они нежничают между собой.

Неожиданно из-за кустов донесся похожий призыв. Фарида вскочила.

На маленькую поляну выбрался лемур – молодой самец, по человеческим меркам подросток, с мягкой палевой шерстью и розоватыми ладошками. А следом за ним шел, пригибаясь и пружиня… Аркадий Рындин.

Завидев лемура, Фарида перестала обращать внимание на Штофрегена. Она присела на корточки и, не переставая курлыкать, протянула к зверю руки. Он быстрыми прыжками переместился к ней и ткнулся головой в ее плечо, а она положила подбородок ему на макушку.

Штофреген встал.

– Здравствуйте, Аркадий.

Рындин глянул исподлобья и вдруг расцвел немного слезливой улыбкой.

– Живы!.. – всхлипнул он. – Все живы!..

– Знаете, господин Рындин, я почему-то рад вас видеть, – признался Штофреген.

Аркадий вздохнул и, не таясь, утер лицо.

– А я прятался по лесам… Далеко зашел, между прочим. Меня лемуры нашли. Я в первую минуту испугался, когда они меня окружили, а потом подружился… У них стоянка – вон там. – Он показал рукой. – Я сперва чуть к браконьерам не вышел. Это ведь браконьеры, вы знаете? Я как увидел их орудия…

– Вы близко их видели? – спросил Штофреген.

– Мы с Клавдием, – он указал на лемура, – прошли по деревьям прямо над ними.

– У вас талант, – сказал Штофреген. – Вы дрессировщик изрядный.

– Это Клавдий отличный дрессировщик, – слабо улыбнулся Аркадий. – Он совершенно явно принимал меня за слабоумного лемура и обучал всему, что знает. С такой радостью, знаете, обучал!

– Рассказывайте про орудия лова, – перебила Фарида.

Аркадий послушно перешел к этой теме, куда менее для него интересной:

– Гарпуны с крюками и сети. Самое неприятное у них в лагере: стол и наборы ножей. Несколько холодильников – наверняка для контейнеров с внутренностями…

Фарида зажала уши ладонями. Штофреген вздохнул и сказал ей прямо в ладонь, почти касаясь губами костяшек ее обветренных пальцев:

– Так ведь им все это не пригодится. Никогда, слышите?

Она кивнула, но ладоней не отняла.

* * *

“Иногда мне ужасно жаль, что мой атлас потерялся, – думал Штофреген. – Жаль, что Татьяна Николаевна никогда не увидит эту планету и все эти места, где я только одним делом и занимался: ждал ее. Думал о ней. Каждое мгновение думал о ней, даже когда писал письма к ее сестре. Особенно – когда писал к Стефании!.. Интересно, в кого она влюблена? Впрочем – нет, не интересно, сейчас ничего нет интересного, даже этого… Хорошо, что атлас потерялся, потому что в противном случае мне пришлось бы вписывать в него новые достопримечательности: „другая стоянка лемуров“, „место, где нас отыскал Аркадий“, „ловушка, которую устроили браконьеры для лемуров“, „ловушка, которую Семыкин с Долгушиным выкопали для браконьеров“…”

Клавдий скакал где-то поверху, на деревьях. Время от времени он негромко повизгивал – звал к себе Аркадия и очевидно огорчался из-за того, что ученик его оказался таким неспособным и, главное, ленивым.

– Вы бы шли к Клавдию, – сказал, не выдержав наконец, Штофреген. – Зачем его нервировать?

Аркадий дернул плечом и сделал вид, что принимает слова Штофрегена за остроумную шутку.

Волобаев успел за минувшие несколько дней расцвести. Теперь очки его блестели воинственно, осанка сделалась горделивой, а плечи – и как только этого никто прежде не замечал? – словно для того и были предназначены самой природой, чтобы на них покоился грозный арбалет!

Долгушин, напротив, начал сутулиться и глядеть в землю. А Семыкину по-прежнему ничего не делалось.

Катишь осталась в лагере. Это было опасно – Штофреген вообще предпочитал не разделять свой маленький отряд, – но после того, как г-жа Волобаева заявила, что “лучше быть жертвой, чем палачом”, вынужден был согласиться.

– Сидите тихо и не высовывайтесь, – предупредил он, уходя. – Если сюда придут, не вздумайте бежать. Они ничего с вами не сделают, даже если схватят. А вот если побежите, выстрелят в спину.

– Меня могут изнасиловать, – предупредила Катишь.

– Значит, будете жертвой, – безжалостно ответил Штофреген.

Тропинка, едва заметная в лесу, ближе к лагерю браконьеров становилась шире и суше. Затем местность стала подниматься, и болота почти совершенно исчезли. В дождливый сезон здесь тоже все тонет в воде, но сейчас было сухо.

Спустя час быстрой ходьбы Фарида подняла руку.

– Мне кажется, это здесь… Держите Клавдия!

Но было поздно: молодой зверек уловил призывный запах еще раньше, чем г-жа Колтубанова, которая все-таки не была ни самцом, ни лемуром, – и бросился прямо в ловушку. Колтубанова, не колеблясь ни мгновения, прыгнула за ним следом.

– Проклятье!..

Штофреген подбежал к краю большой ямы, кое-как замаскированной листьями. В провале видны были Клавдий, ошеломленно скачущий по яме в поисках обещанной самки, и Фарида, стоящая прямо под отверстием с поднятым кверху лицом.

– Фарида, как вы?

– Со мной все в порядке.

– Простите, – сказал Штофреген, садясь рядом на корточки и стараясь приглушить голос. – Я вынужден спросить вас кое о чем.

– Спрашивайте. – Фарида опять начала краснеть, догадываясь, каким будет вопрос.

– Клавдий… Он…

– Я для него слишком большая, – гордо объявила совершенно пунцовая Колтубанова.

– А, ну хорошо. – Штофреген встал и отошел, чтобы дать ей успокоиться, да и самому перевести дух. Застенчивость Фариды действовала на него парализующе: он и сам начинал болезненно пугаться собственных слов.

Аркадий между тем удалился и скрылся между деревьями. Волобаев снял с плеча арбалет и выжидающе посмотрел на Штофрегена.

Штофреген обернулся к своим рабочим.

– Копайте здесь. Работайте быстро и не очень пачкайте. Всю землю сбрасывайте к Фариде. Только не закопайте ее.

– Мы аккуратно, – заверил Долгушин.

Пилы на бесшумной тяге без малейшего труда вспороли почву, оплетенную мириадами корней. У Долгушина кубики земли получались аккуратные, у Семыкина – кривобокие. Вынутую землю переправляли в первую ловушку, так что скоро она оказалась засыпана больше чем наполовину. Разочарованный Клавдий выскочил наверх и взлетел на дерево, откуда разразился целым потоком лемурьих ругательств.

– Я его понимаю, – сказал Штофреген сам себе.

Фарида из ямы сдавленно хихикнула.

Между деревьями показался Аркадий.

– Скоро? – спросил он. – Я тут уже целую кучу камней заготовил.

– Вы намерены побивать их камнями?

– Как древнееврейских блудниц, – подтвердил Аркадий. – Но это я так, на всякий случай. Я читал, что забить человека камнями довольно трудно.

– Уйдите, теоретик! – рассердился Штофреген.

Аркадий пожал плечами:

– Я хотел быть полезным.

– Балаган! – сквозь зубы процедил Штофреген, чувствуя себя идиотом.

Аркадий скрылся.

Вторая ловушка была готова через час. Она была идеальна: яма глубиной в два человеческих роста, с отвесными стенами, – настоящая могила, глухая и безнадежная. Сверху ее закрыли ветками и листьями и забросали землей.

Штофреген развернул Волобаева лицом к лесу, и оба они засели между корнями деревьев в укрытиях, предоставленных самой природой Этады. Единственным неудобством подобных убежищ была сырость, но эту неприятность Штофреген считал наименьшим из зол.

Семыкин с Долгушиным ушли чуть дальше – так, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств подойти и помочь.

Они восприняли свое удаление с полным равнодушием, и скоро до слуха Штофрегена донесся характерный стук, с каким яичная скорлупа разбивается о дерево: должно быть, кто-то из двоих разжился яйцами и втайне от остальных участников экспедиции сварил их на обед. Хорошо бы еще, чтобы они не потравились: кто ее знает, эту местную фауну!

– Долго еще ждать? – прошипел (полагая, что шепчет) Волобаев.

Штофреген покачал головой, одновременно приказывая не шуметь и показывая, что не знает.

Волобаев опять застыл в напряженной, неудобной позе.

Фарида для пробы начала покрикивать. Получалось жутковато. Звук доносился гулкий и отчаянный, как будто в погребе с пустыми винными бочками заперли страждующее привидение.

С дерева вдруг успокаивающим курлыканьем отозвался Клавдий. Фарида испустила длинную трель и опять принялась вопить на все лады.

Штофреген не знал, долго ли все это тянулось. Мысленно он писал письмо Стефании и совершенно погружался в мечты, а когда возвращался к реальности, то видел, что ничего не изменилось.

А потом все переменилось в единый миг и никогда больше не стало прежним.

На тропинке показались люди. Высокие, как на подбор, крепкие. Штофреген даже сопоставлять себя с ними не стал: они превосходили его по всем измерениям. Другое дело, что гусарский мундир на таковых сидит преотвратно.

Сперва шли трое, за ними – еще двое. Они переговаривались, посмеивались. Те двое, что шли сзади, несли мешки. У других были гарпуны с тонкими иглами на самом конце. Очевидно, там снотворное, соображал Штофреген. А потом, когда зверь заснет, его вытащат крюками. Чтобы не было мороки.

Да, Аркадий прав: браконьеры – люди опытные, и занимаются своим ремеслом не первый год. Сноровистые малые.

Пятеро из двенадцати. Для начала.

Фарида тоже услышала чужие голоса и завопила еще громче. Штофреген вытащил лучевик, чуть переместился к выходу из своей тесной пещерки, но Волобаеву, который внимательно следил за каждым движением своего командира, сделал знак не шевелиться.

Еще несколько шагов.

Плохо, что между первыми тремя и теми двумя такое большое расстояние. Придется все делать одновременно.

Еще одно осторожное движение, и Штофреген высвободился из пещерки. Теперь можно стрелять.

Он чуть выглянул из-за ствола дерева, за которым сидел. Прицелился в ближайшего из двоих.

Фарида взвизгнула и затихла. В наступившей паузе донесся приглушенный мужской смех, а затем адски затрещали ветки, и все трое ухнули с головой в яму. В тот же миг Штофреген скосил лучом одного из оставшихся, вскочил, метнулся к дороге и зацепил второго.

Этот второй, раненый, покатился по тропинке и, превозмогая боль, потянулся к оружию. Штофреген выбежал перед ним на дорожку и, замерев на миг, выпустил последний заряд ему в голову. Затем наклонился и вытащил из руки убитого лучевик.

– Волобаев, идите сюда, – позвал он.

Сергей появился. Он приседал при каждом шаге и оглядывался. Неожиданно он показался Штофрегену похожим на одного из комических балетных персонажей. На Санчо Пансу, например.

– Умеете пользоваться лучевиком? Берите.

Сергей покачал головой и показал на арбалет.

– Наверное, он вам сейчас не пригодится, – сказал Штофреген.

Он подбежал к краю ямы. Те трое уже похватали оружие и готовы были обороняться. С нависшей ветки в яму вдруг посыпался целый град камней. Один угодил Волобаеву в плечо, другой зацепил Штофрегену кисть правой руки. Штофреген поморщился и переложил лучевик в левую.

– Аркадий, довольно! – крикнул он и снова заглянул в яму.

Теперь трое пленников уже не выглядели готовыми к обороне. Один из них наклонился, подбирая оружие, и Штофреген пустил луч прямо ему в шею. Второй все-таки выстрелил, но промахнулся, и Штофреген оставил ему отметину между глаз. Третий почти выбрался наружу – Семыкин оставил-таки выступ, который мог быть использован как ступенька; но арбалетная стрела пригвоздила ладонь браконьера к земле, а выстрел из лучевика заставил его вместе со стрелой упасть обратно в яму.

Штофреген вдруг ощутил слабость и сел прямо на землю. Он потер ушибленную кисть, потом закрыл глаза и подставил лицо слабому солнцу, едва выбившемуся на миг из-за туч. Казалось, светило сделало это лишь для того, чтобы хотя бы малость утешить Штофрегена.

– А вы говорили, что камни не пригодятся! – произнес у него над ухом Аркадий.

Солнце скрылось, снова утонув в тучах, как будто голос Аркадия его спугнул.

– Я ничего такого не говорил… – устало ответил Штофреген.

– Эй, вытащите меня! – закричала Колтубанова. – Все кончено? Вытаскивайте!

– Вы слышали? – все так же с опущенными веками произнес Штофреген, сам не зная, к кому сейчас обращается, к Аркадию или к Волобаеву. – Помогите госпоже Колтубановой выйти наверх.

Он наконец открыл глаза. Все оставалось по-прежнему. Предстояло забраться в яму и взять оружие. Штофреген перевалился через край и рухнул вниз, стараясь упасть так, чтобы не оказаться на чьем-нибудь трупе. Разумеется, ему это не удалось. Тело оказалось мягким, противным. “Желе, а с виду казался таким мускулистым, – подумал Штофреген брезгливо. – Не мужчина, а тысяча столовских порций студня, упакованных в полевую одежду”.

От собственной фантазии его едва не вытошнило. Он взял все три лучевика и выбросил их из ямы на тропинку. Затем подошел к выступу на стене ловушки, взялся за него рукой, подтянулся и попробовал вскарабкаться наверх.

Над краем появился Аркадий.

– Вот вы где! – как ни в чем не бывало обрадовался он. – Сговорились вы тут, что ли, в ямы падать. Давайте руку.

* * *

Всех пятерых похоронили в одной яме. Сровняли с землей, засыпали хорошенько и утоптали, чтобы остальные подольше ломали себе голову – куда подевались их приятели.

Катишь, за время ожидания мысленно подвергшаяся тысячам опасностей и бед и все их благополучно пережившая, встретила отряд всхлипываниями и рассказами о своих воображаемых испытаниях. Волобаев покровительственно гладил ее по волосам.

– Что теперь? – спросила Фарида, поглядывая то на счастливых супругов, то на Штофрегена.

Он покачал головой, пригладил слипшиеся светлые волосы.

– Бог знает, Фарида, что нам теперь делать. Я так думаю, отдыхать, только часовых надо выставить. На нас скоро начнут охоту.

Фарида блеснула зубами:

– Они – на нас, а мы – на них.

– Очень увлекательно, не находите? – устало проговорил Штофреген.

– Съешьте, – приказала Колтубанова, протягивая ему горсть орехов. – Вам нужны силы.

– Я бы лучше поспал, – признался Штофреген.

– Сперва поешьте. – Колтубанова была непреклонна.

Штофреген пожевал немного и заснул с орехами за щекой.

* * *

Лагерь сняли и перенесли на десяток верст в глубь леса, где Колтубанова присмотрела чудесное непроходимое болото.

– Нам придется менять места обитания, – сказал Штофреген. – Так что не обживайтесь и не привыкайте.

Аркадию были выданы лучевик и приказание: сидеть на дереве и охранять лагерь. Сам Штофреген с Фаридой отправились на поиски браконьеров.

– Я все думаю о корабле, – призналась Фарида, пока они пробирались по трясине.

Колтубанова, проявляя недюжинную интуицию, выискивала безопасные проходы сквозь самые безнадежные топи. Штофреген просто шел за ней следом, доверяя каждому ее шагу.

– И что вы думаете о корабле?

– Пытаюсь понять, удастся ли нам захватить его.

– У меня сомнений нет, что мы его захватим, – сказал Штофреген.

Он понял вдруг, почему сейчас устает так сильно. Причина заключалась вовсе не в моральной усталости, не в чувстве вины, которую, по мнению Катишь, должен был испытывать убийца. Нет, корень в ином. Просто весь мир вокруг Штофрегена стремительно переделывался, перестраивался, и эпицентром этого мироустроительства сделался он сам, Иван Штофреген. В новом мире именно Штофреген отвечал за каждого человека, за каждого лемура, за корабль, за лагерь, за орехи и прочие припасы, за каждую единицу оружия. Ощущение было непривычным, странным, тревожащим. Штофреген заранее знал, что справится, но до того момента, когда все завершится, ему предстоит много работать. Работать и держать на плечах весь мир, чтобы тот не рухнул. Атлант тоже не сомневался в том, что справится, но ноша от этого не становилась легче.

Штофреген вспомнил каменных юношей, на чьих согбенных плечах лежал Новый Эрмитаж в Петербурге. Их юные печальные лица, их вечную, отполированную в граните неволю. Сам он просто находил их красивыми, но Татьяна Николаевна сказала ему как-то, что, глядя на них, осознает всю тягостность и несправедливость рабства. “Подумайте только, эти юные полубоги могли бы обнимать сейчас каменных нимф, или бросать в свое удовольствие диски, или брызгать вином из чаши, – а они держат небо… Просто потому, что кто-то должен был исполнять это служение и выпало – им”.

Штофреген посмотрел в спину Фариды, шагавшей враскачку по болоту.

“Я мог бы сейчас гулять по царскосельским паркам с Татьяной Николаевной, но это был мой собственный выбор – очутиться здесь. Я мог бы сейчас сидеть на дереве с лучевиком и охранять лагерь, ожидая, что кто-то другой за меня придумает, как перебить семь или восемь крепких мужчин и угнать их корабль… Но я ни за что не поменялся бы ни с Волобаевым, ни с Аркадием, ни даже с Фаридой. В этом весь фокус. Палец всегда указывает на того, кто не поменялся бы ни с Аркадием, ни с Волобаевым… ни даже с Фаридой. Ни с кем”.

В этот миг мир окончательно переустроился, и все в нем встало на свои места.

Штофреген сказал:

– Остановимся здесь.

И Фарида послушно замерла.

– Вы хотите устроить засаду в этом месте?

– Смотрите. – Он указал на большое дерево с густой кроной. Оно росло одиноко посреди единственной сухой поляны, окруженной со всех сторон топями. – Если мы засядем на этих ветках, то сможем просматривать вон ту тропу. – Он безошибочно махнул в сторону тропы, ведущей от лагеря браконьеров к стоянке лемуров. – Лучевик как раз бьет на это расстояние, если поставить на максимум.

– Не слишком большой расход энергии? – нахмурилась Фарида (ее брови чуть наползли друг на друга, сминаясь на переносье).

– Не слишком, если бить без промаха… К тому же в случае успеха мы заберем еще несколько лучевиков, а эти можно будет смело утопить в болоте.

– Продолжайте. – Она одобрительно усмехнулась, все меньше и меньше похожая на человека: круглое лицо, черная густая полоса над глазами, губы в форме бледно-розовой бабочки. – Мне нравится.

– Они, конечно, заметят, откуда ведется стрельба, – заключил Штофреген. – Но по болоту не смогут до нас добраться. Ни у одного из них – я надеюсь – нет вашей интуиции.

Им пришлось потратить немало усилий на то, чтобы занять позицию на дереве. Фарида забралась выше, Штофреген – по другую сторону ствола, пониже. Штофреген достал бинокль.

– Видите их? – спросила Фарида.

– Дорогая госпожа Колтубанова, мы ведь не в театре, – напомнил Штофреген. – А то вы, кажется, воображаете себя в Мариинском. Уселись в ложе – и тотчас взлетает занавес…

– А неплохо бы, – сказала она, и они оба засмеялись.

Это сблизило их еще больше. Они сближались не постепенно, а рывками, от случая к случаю.

“Сейчас Фарида мне ближе, чем Кокошкин, – подумал Штофреген с удивительно теплым чувством и по отношению к Фариде, и по отношению к далекому Кокошкину. – А скоро она, быть может, сравняется со Стефанией… Но, с другой стороны, никто на свете не может по-настоящему сравняться с несравненной Стефанией!..”

Эта мысль утешила его.

– Идут! – сказала вдруг Колтубанова, хотя она и была без бинокля.

Штофреген быстро глянул и убедился в ее правоте. Зоркий глаз наблюдателя высмотрел на тропинке трех человек, еще едва заметных. Они шли осторожно, все время озираясь по сторонам. То и дело они сближались, обмениваясь быстрыми знаками.

– Ссорятся и боятся, – удовлетворенно заметила Фарида. – Удивительно, как люди похожи на других приматов. Особенно издалека, когда слов не слышно. Жесты бывают абсолютно идентичны.

– Можете снять того, что слева? – спросил Штофреген, прикидывая, какого из оставшихся взять на себя. Наверное, все-таки того, что в центре, решил он.

– Могу. – Фарида прицелилась и повела “своего”.

“Приматы, – подумал Штофреген, сидя на дереве, и вдруг до самой глубины души ощутил себя царскосельским гусаром, подпоручиком. – Не слишком умные, не слишком быстрые”.

Один жестяной человечек опрокинулся, и почти сразу же вслед за ним упал и второй. Кто-то из детей неловко двинул рукой, и солдатики попадали, разрушая игру. Последний из оставшихся расставил ноги, поднял лучевик, умело прикрываясь локтем, и повернулся в сторону дерева. Он нырнул под выстрелом и побежал к месту засады – к болоту.

Штофреген просто ждал, когда случится неизбежное. И оно произошло: жестяной солдатик, совсем плоский и несуществующий, застрял. Он погрузился по пояс, но даже и теперь его лицо ничего не выражало. Оно оставалось дурно раскрашенным, кустарным, и сделалось очевидно, что он был куплен на ярмарке подвыпившим дядюшкой и преподнесен племяннику на день рождения – к неудовольствию отца, который потом, тоже выпив, шипел на младшего брата: “Когда ты поймешь, Густав, что мои дети не должны играть балаганными игрушками? Когда ты научишься понимать достоинства хорошего вкуса?” А дядюшка, подвыпив еще больше, просто смеялся и говорил о том, что любит племянников, особенно старшего, Иоганна.

Солдатик еще раз дернулся и ушел в болото глубже. Непонимающими глазами он смотрел вокруг себя, а затем вдруг оскалил зубы и начал бессмысленно палить в дерево. Фарида выстрелила в ответ, и он обмяк, уронив лицо на грудь, как будто его жестяную шею переломили.

– Знаете, что я думаю? – сказала Колтубанова хладнокровно. – Что он хотел расстрелять все заряды, чтобы нам не досталось оружие.

И вдруг она разрыдалась. Она плакала долго. Штофреген молчал, не стараясь ее утешать. И в конце концов Фарида вытерла мокрое лицо и слезла с дерева, а следом за нею спустился и Штофреген.

* * *

– Я не могу дать денег на сомнительное предприятие. Ты должна меня понять и больше не настаивать. – С этими словами г-н Терентьев-Капитонов прошелся по своему кабинету, приблизился к холодному камину и выколотил трубку. Затем повернулся к дочери и поразился тому, какой она стала.

Перед ним сидела, выпрямившись в кресле, незнакомая молодая женщина. Она больше не была его ребенком. Она больше не принадлежала ему. Он даже не в состоянии был предположить, что может быть у нее на уме. Выражение ее лица, ее поза – все казалось ему чужим.

Он положил трубку и переставил на полке с места на место несколько фарфоровых собачек – просто для того, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Разумеется, ничего общего нет между Татьяной Николаевной и тем милым существом, которое г-н Терентьев-Капитонов держал на руках двадцать лет тому назад. Но что же нужно этой странной просительнице?

– Папа, – сказала Татьяна Николаевна, – вы ведь соглашались, что господин Штофреген – подходящая для меня партия?

– Гм… Господин Штофреген – приятный молодой человек, – пробормотал отец. – Царскосельский гусар. Театрал и со вкусом, м-да… Немного эксцентричен, но это тоже признак вкуса – в своем роде. И любил тебя. По сравнению с этим, с поэтом… как его… – Он звонко щелкнул сильными, толстыми пальцами. – Забыл имя! Ну, ты меня поняла, Таня. По сравнению с поэтом гусар, несомненно, предпочтительнее. Хоть и остзейский барон. М-да.

– Вот видите, папа. Вы тоже так считаете.

– Но теперь он пропал без вести, и – ничего не поделаешь, Танечка, с этим надо смириться. У тебя ведь, кажется, остался в запасе господин Кокошкин. Партия, совершенно аналогичная господину Штофрегену.

– Папа! – Татьяна Николаевна стиснула пальцы. – Вы шутите?

– Почти. Почти шучу, Танечка. – Он озабоченно смотрел на нее, гадая, что еще она вытворит. – Но после всего, что произошло… Второй скандал, и опять замешано твое имя.

– Вас так заботит мое имя?

Господин Терентьев-Капитонов слегка удивился:

– А тебя разве нет? Ты ведь намерена рано или поздно выйти замуж, не так ли? И если при одном только упоминании о тебе люди будут пожимать плечами и говорить: “А, это та Терентьева, с которой вечно связаны скандалы… Кажется, какие-то похищенные деньги…” Ну сама посуди, на что это будет похоже?

– Тот, за кого я собираюсь замуж, безразличен к подобным разговорам.

Господин Терентьев-Капитонов с болью смотрел на дочь. Сейчас она на миг показалась ему прежней.

– Ну хорошо, положим, ты станешь врачом и вообще не выйдешь замуж… Но Стефания!..

– Стефания слишком хорошо знает, чего хочет. Не бойтесь вы так за нас, папа! Мы обе не пропадем.

– Это очевидно, – пробормотал он.

– Так вы дадите денег на экспедицию?

– Танечка… – осторожно сказал отец.

Она взвилась, как петарда:

– Вы отказываете?

– Танечка, но ведь от этого Штофрегена больше года нет никаких вестей… Он пропал, Таня, он погиб на этой планете – как там она называется… Его больше нет, и тебе предстоит смириться с этим.

– Я не намерена смиряться, – сказала Татьяна Николаевна презрительно, – и уж тем более с тем, чего не знаю наверняка. Откуда такие сведения, что он погиб?

– Он пропал без вести, а это…

– Ровным счетом ничего не значит! – перебила Татьяна Николаевна и повела плечами.

“Хороша, – думал отец, глядя на дочь. – Ошеломительно хороша. И эти белые кружева… Царевна-лебедь. И достанется какому-то остзейскому проходимцу, которого за глупость выгнали из гвардии… Будь я проклят. И Стефания – кот в мешке. Котенок. Очень царапучий и скрытный котенок, и вороватый к тому же”.

– Папа, – заговорила Татьяна Николаевна более спокойным голосом (как умело взяла себя в руки!). Она снова села. Изящная, уверенная в себе. – Папа, посудите сами: после того, как господин Кокошкин проявил себя полным ослом и потерял собранные по подписке средства, меня никто не ссудит.

– И я не стану этого делать, Таня, – сказал отец. – Это безрассудство.

– Я буду вести все дела сама. А в качестве консультанта возьму Стефанию. – Она говорила, как о чем-то решенном, и если бы господин Терентьев не держал постоянно в уме то обстоятельство, что перед ним – его дочь, он бы, вероятно, поверил в успех.

Но эта странная незнакомка была – была! – тем крохотным, нежным комочком неосмысленной плоти, который лежал на руках господина Терентьева двадцать три года назад. Как он мог дать столь значительную сумму этому комочку? Как он мог допустить даже самую мысль о том, что маленькая Таня, носившая, обхватив ручками поперек живота огромную куклу по имени Аванжалина, – что эта самая маленькая Таня полетит на Этаду и будет там рыскать по джунглям в поисках пропавшего подпоручика?

Невозможно.

– Вы отказываете? – спросила Татьяна Николаевна с легкой горечью. – Решительно и бесповоротно?

– Да, Танечка, и так будет лучше…

– Вы были моей последней надеждой, – сказала Татьяна Николаевна.

Она вышла из кабинета отца, оставив его в недоумении. В том, как она шла, не ощущалось отчаяния и надлома. Напротив, она шагала уверенно, как будто окончательно утвердилась в каком-то давно принятом решении.

* * *

– Теперь нужно действовать быстро. Быстрее, чем раньше. Потому что теперь они знают о нас почти все.

Штофреген говорил и одновременно думал о тех, кому он это говорит. Один за другим они проходили перед ним, когда он вызывал их из небытия, задерживаясь глазами то на Волобаевых, то на Аркадии, то на Долгушине с Семыкиным. Ему не нужно было смотреть только на Фариду – в ней он был уверен. Прочие то колебались и малодушничали, то вновь собирались с силами. И для того, чтобы они вернее собрались с силами, он на них и смотрел.

– Идем сейчас к их лагерю.

– Это опасно! – всполошился Аркадий.

– Опасно сидеть и ждать, когда они сами придут к нам, – возразила Фарида.

Пока все смотрели на Фариду, у Штофрегена появилось несколько минут для того, чтобы перевести дыхание. И когда эти минуты прошли, он заговорил совсем спокойно:

– Колтубанова права. – Он сам не заметил, как назвал ее запросто по фамилии, словно она была царскосельским корнетом. – Если мы затянем дело, будет хуже. Что с того, что опасно? Опасно сидеть на месте и ждать, пока нас перебьют. Браконьеров осталось человек пять, может быть, шесть. Численного перевеса у них нет, оружием мы обеспечены. Не вижу причины для нашего поражения.

– У них Вакх, – сказал Семыкин и вздохнул, жалея Вакха.

– Задачи решаем последовательно. – Штофреген поднял руку. – Волобаев, нужен ваш арбалет. Будем действовать по старинке, как индейцы. Подожжем их жилища. Пластик отменно хорошо горит. Аркадий… – Он посмотрел на Рындина и едва заметно поморщился, но тут же снова разгладил лицо. – Аркадий стреляет плохо, но пусть стреляет!

– Чем больше паники, тем лучше, – обрадовался Аркадий. – Я могу еще камнями кидаться и кричать.

– Все сразу, – разрешил Штофреген.

– Жаль, нет петард, – мечтательно произнес Аркадий.

– Вы прирожденный мастер цирковых эффектов, – сказал Штофреген без улыбки. – Оставляю на ваше усмотрение. Производите шум и сейте панику. А если еще и убьете кого-нибудь – так совсем хорошо.

Аркадий приосанился и победоносно покосился на Волобаева.

Штофреген перехватил этот взгляд и позавидовал. “Вот, стало быть, что чувствовала мама, когда отправляла нас с братом спать и изгоняла дядюшку из детской, – подумал он. – Ей наверняка тоже хотелось пускать в тазу бумажные кораблики, но с турнюром это делать, конечно, было бы затруднительно”.

Он коснулся пистолета, который находился в кобуре как раз на том самом месте, где маман носила турнюр, и отдернул руку. Надо будет об этом Стефании рассказать. Она посмеется и назовет Штофрегена“тонким психологом” и “истинным знатоком женщин”. То-то было бы славно.

– Долгушин, стрелять будете? – обратился Штофреген с вопросом к угрюмому рабочему.

Тот очнулся от своей задумчивости и удивленно воззрился на командира.

– А что, надо?

– Придется, Долгушин.

– Ну, я постреляю, – решил Долгушин со вздохом.

Семыкин покивал с озабоченным видом.

– Да, придется, придется. И я постреляю. Я как-то зайцев стрелял, эх.

– О сколько нам открытий чудных… – сказал Штофреген. – Договорились. Кстати, Волобаев, – вспомнил он и вернулся к бывшему лаборанту, – ваша супруга пойдет с нами?

– Да, – сказал Волобаев. – В лагере одной слишком опасно.

– Я тоже могу стрелять, – заговорила Катишь, блистая глазами. – В оборонительных целях.

– Дайте ей пистолет, – распорядился Штофреген, – и научите не размахивать попусту.

– Ага, – сказал счастливый Волобаев.

Они подошли к лагерю браконьеров в самом начале сумерек, когда и без того печальный день окончательно сделался плаксивым и скис. Дождь все время сыпал с неба, воздух был густым, так что трудно стало дышать.

В плитке под навесом скучно горело синеватое пламя. Корабль ожидал в стороне от лагеря – пелена дождя и тумана скрыла его от глаз почти совершенно.